Текст книги "Янтарная плоть (СИ)"
Автор книги: Мари Пяткина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)
Глава 36
Прозит
На дворе потеплело и Страж разверз нутро, выпуская своих пленников или гостей. Затем и сам вытек из кабины, струйка за струйкой, и теперь как помороченный ощупывал камни, ложился ничком, трогал скалу янтарными пальцами, даже чуточку погружал их, отчего камень плавился. Дыры так и остались в тех местах, где он знакомился с роднёй. Звал он себя Вованом Полпорядка, но Крошик по-свойски называл его Володиком, а тот охотно откликался.
– Порядок? – с блаженной улыбкой спросил он у Крошика, показывая на камни.
– Порядок, – кивнул тот. – И я в порядке. И она, – он ткнул пальцем в Каа, которая всё равно боялась янтарного Володика и сидела у самого края скалы, серовато-белая, как камень, готовая каждую секунду сигануть в воду.
Она отогрелась, напилась колы из последней баночки, найденной при ярком свете дня, даже подремала с полчаса, и теперь была готова не к бою, но к бегству. Однако, Страж казался мирным, пусть и чудным. В основном приставал к Крошику: бесконечно ощупывал плазменными пальцами, чего тот совершенно не боялся, лишь гудел от щекотки: у-у-у.
Сразу за берегом начиналась янтарная равнина с изломанным на многие километры лесом. Она шла в длину и раздавалась вширь, так далеко, сколько видел глаз, расколотая на крупные и средние куски чистейшего, отборнейшего янтаря. В нём навечно застыли насекомовидные мутировавшие твари, сломанные деревья, захваченные врасплох лесные животные и мёртвые крокодилы с бегемотами. Целый чудовищный некрополь, который, к счастью, никогда не поднимется тысячью зомби.
– Вот это богатство! – сказала Катерина. – Надо будет отколоть себе кусок, поставлю в гостиной.
– Капитан очевидность, – произнёс вдруг Страж.
Каа вытаращилась – оно шутило⁈ Катерина вежливо хохотнула, будто изволил пошутить большой начальник или важный гость.
– Майор, – поправила. – А под полковником мне не бывать.
Эти двое снова рассмеялись. Человекообразный Страж подошёл к телу учителя, уже привлекшему мух, и засмотрелся. Вдруг заметил:
– Это Натан.
– Ты его знал⁈ – поразилась Катерина.
– Причастник знал, – ответил янтарный.
– А где этот человек?
– Не человек, причастник, – он ткнул пальцем в грудь. – Сгинул вместе с Беспределом. Помер Максим, да и хуй с ним.
Янтарный Володик махнул рукой и Каа хмыкнула. Порой Страж грубил, совсем как отчим, и это делало его удивительно человечным.
Тем временем Бодхисаттва занялся своими делами. Для начала испражнился в растопыренный на солнце цефалот, затем сунул в него морду и впал в транс.
– И там порядок? – спросил Страж, указывая на комбинацию, сложенную их телами.
– Шаман думает, там застрял наш друг, – пояснила Катерина, и вдруг заговорила с ним так тихо, что Каа ничего не смогла услышать. Это было несправедливо, возможно, эти двое затевали плохое, и девушка медленно поползла к ним, вжимаясь в каждую выемку, замирая на каждом выступе, бесшумная и совершенно невидимая.
– Даже не знаю, что мне делать, – говорила Катерина. – Необходимо поскорее доложить обо всём руководству. С другой стороны – все мои ребята погибли, весь отряд. Почему командир уцелел? Я бы и здесь осталась, да не располовинюсь.
– С этим могу помочь, – произнёс, выслушав, Страж. – Располовиним чётенько, нема базара. И служить пойдёшь, и останешься.
– Как так⁈
– Через квантовый нуль-пузырь, за который Светила срок мотает. Будет две солдатки: ты и ты.
Катерина задумалась.
– Чёрт побери, я не согласна, – пробормотала она вскоре. – Одна душа, одна жизнь, одна жертва.
– Правильно, – кивнул янтарный. – Думаю, смогу открыть нулевку.
– Подслу-ушивать неправильно.
Каа так увлеклась шпионажем, что пропустила, как из транса вышел Бодхисаттва и подобрался совсем близко к ней. Теперь, когда малыш подрос и похудел, он стал двигаться легко и бесшумно.
– Мы с тобой должны кое-что решить прямо сейчас, – сказал он, подманив Каа в сторонку. – Потому-у что дальше наши пу-ути разойдутся.
Она с замиранием сердца слушала его слова, ожидая нового неминуемого удара. Пан или пропал. Может, пан?
– Я прекрасно знаю, для чего ты пошла с нами. Точнее, за чем. И благодарен за посильну-ую помощь, бесстрашие и жертвенность.
Каа молчала, потупившись.
– Я не могу-у тебе запретить красть живу-ую воду-у, когда у-усну, но могу-у напомнить, что сегодня ты приняла свою смерть.
Каа вспомнила чувство обречённости, собственное облегчение от него, и поспешно кивнула.
– Так позволь же принять свою смерть тому-у, кто давно хотел у-уйти и кого ты не пу-ускала из человеческого эгоизма! – строго сказал он.
Его слова больно ранили, и Каа заплакала. Крошик больше не был беззащитным и няшным детёнышем, распевающим стишки, а стал таким взрослым, что даже страх брал. И перед ним нельзя было ни спрятаться, ни притвориться, он видел Каа насквозь.
– Я не могу, – рыдала она. – Я так люблю Белого, он всегда был со мной. Я не знаю, что буду делать без него…
– Я думаю, он у-уже мёртв, – Бодхисаттва был жесток.
– Нет!
– В тяжёлые времена семьи моих братьев во Хранителях очищаются, – безжалостно напомнил Крошик, и даже тон его стал тоном Матриарха. – Больные, пу-устые, старые, слабые – прочь! Я видел это в твоих воспоминаниях, когда касался серебряной плоти на щеке.
Теперь Каа рыдала как ребёнок, в который раз за последние дни. Она поняла, что надолго бросила своих ветерков, и в стае, на самом деле, вполне могло стрястись такое и даже кое-что похуже.
– Трое пу-устых, пять стариков, две бесплодные самки. Семья уже очистилась, я это знаю, и ты знаешь тоже.
– Замолчи!!!
В крайнем случае мусты могли бросить и детёнышей, чтобы спасти сильнейших членов стаи. Она ужасная Вечная сестра!
– Оставь их Хранителям, вернись к своему-у виду.
– Нет!
Она закрыла уши руками, но слова шамана всё равно проникали в мозг.
– Есть кое-кто, ну-уждающийся в помощи, – чуть подождав, пока её рыдания утихнут, заметил шаман. – Это маленький мальчик, совсем одинокий. Его отца я похороню, – он указал на тело Натана. – А ты должна вернуться в мир людей, найти этого детёныша и присматривать за ним.
– Как? Это неосуществимо! – закричала Каа, и янтарный с Катериной подошли послушать ссору. – Люди ненавидят меня за уродство! Надо мной всю жизнь будут издеваться!
Она сама себе отвесила пощёчину. За то, что потеряла Белого и стаю, за то, что отличало её от всех людей.
– Это меньшая из твоих проблем, – фыркнул Бодхисаттва и подошёл вплотную. – Дай-ка сюда морду-у. Открой рот…
Он сунул не самые чистые перепончатые пальцы ей в рот и принялся мять щеку как заправский мануальный терапевт, испуская короткие, очень тёплые волны и ощутимо царапая когтями. Каа перестала всхлипывать и терпела, как визит к стоматологу в далёком детстве. Было больно, он довольно сильно давил.
– Давайте, родные, – приговаривал шаман, – сделайте правильно…
– Правильно – это главное, – произнёс за её спиной янтарный, и Каа скосила заплаканные глаза в сторону голоса.
– Ну-у вот, пожалуйста, – наконец произнёс Крошик довольным тоном. – Тонаком замажешь – и вперёд, в социу-ум… Ваши му-удрецы скоро вновь просверлят дыры в скорлу-упе.
– Младшая, твоё лицо! – воскликнула Катерина.
Каа ощупала щеку – пальцы коснулись гладкой кожи. Что-то щекотало язык и десну, будто шаман забыл внутри её рта комок ваты. Каа сплюнула кровавые слюни – ничего не изменилось. Сунула палец в рот. Серебряная шерсть росла теперь не наружу, а внутрь. Пятно никуда не делось, но согласилось «хорошо спрятаться», и на том спасибо.
– Твои Хранители слу-ушали камлание, теперь им бу-удет проще поддерживать исконный профиль носителя. Ты нау-учишься самоконтролю. Ты посту-упишь в у-учебное заведение для педагогов…
– Вот ещё!
– Тогда иди работать в интернат у-уборщицей, – отрезал Крошик. – Он!
Шаман ткнул пальцем в бледно-жёлтого покойника с застывшими уже руками и безобразно открытым ртом.
– Отдал жизнь за то, чтобы ты вернулась к матери с её му-ужем и сестре. Чтобы наши мировые яйца могли су-уществовать дальше. Нафаня даже выносил в себе мой прекрасный дом, разру-ушенный Стражем. И он достоин того, чтоб его детёныш полу-учил лу-учшее.
Каа поняла, что сделает всё, чего шаман хочет, просто чтобы он заткнулся. Ей было смертельно стыдно от того, что янтарный с Катериной слушают, как Крошик её нравоучает.
– Ладно, хватит, всё! – сказала она.
– Не всё. Ты приведешь его сюда, когда придёт время.
– А когда оно придёт?
– Сама поймёшь. Ну-у, не реви. Идите, я всех обниму-у.
И Бодхисаттва в самом деле обнял каждого. От него пахнуло такими тёплыми, позитивными волнами, что Каа совсем успокоилась.
– Что ты будешь делать дальше? – спросила Катерина.
– Дом растить. Натана хоронить. Я здесь остану-усь, – он кивнул на озеро. – В общине шаманка у-ушла к Первотворцам, а дел невпроворот: птиц приманить, воду-у зарыбить, у-улиток завести, водоросль посеять, чтоб не вышли из спячки – да в голодовку. Камлать и камлать. Потом вздремну на пару лу-ун, а то у-ужасно у-утомился.
Он сел на задницу и задумчиво уставился в блестящую на солнце воду. Потом печально воззрился на Катерину и вздохнул.
– Жениться, что ли? – с тоской спросил он, словно сам у себя. – Яйцо выносить. Шамана общине оставить. А то совсем очеловечился с вами всеми, тьфу-у. Только кажется мне, что никого краше тебя, красавица, сколько проживу – не встречу-у…
Янтарный вернулся в свой изувеченный экскаватор и снова «сросся» с ним. Пока он переворачивал и трансформировал машину, женщины смотрели, как Крошик камлает, и как на глазах растёт цефалот, поглощающий Натана. Моллюск высасывал его соки, словно баночку колы. Вскоре вместо тела учителя лежали одни сухие кости, будто над ним поработал муравейник. Шаман стал по одной помещать их в сосало. Никто ему не помогал, ибо в поедании учителя им же самим чудилось нечто кощунственное. Напоследок шаман взял в лапу череп и ненадолго завис в позе Гамлета. Затем медленно, с видимым уважением положил его в сосало – и не осталось вообще ничего. Зато цефалот раздулся как бочка и начал подбираться, медленно вытаскивая из скалы корни.
Все ещё раз обнялись и окончательно простились. Бодхисаттва залез в свой новообретенный дом, пока ещё однокомнатный и тесный, и тот крепко захлопнул створки над его головой. Отталкиваясь корнями, моллюск пополз к озеру. Бочком, бочком подобрался к краешку скалы, на секунду завис над блестящей янтарными бликами гладью, затем рухнул вниз, громко булькнул и поплыл. Чуть покачался на собою же поднятых волнах и ушёл в глубину, подобно батискафу.
– Дамы, прошу на борт, – позвал янтарный.
Каа оглянулась – у экскаватора появился сверкающий чистейшим янтарём лодочный поддон, а сам Володик снова был представлен в кабине ровно половиной – вторая расползлась патокой и застыла алмазом.
До берега они доплыли с приличной, как у моторной лодки скоростью. Там машина выпустила плазменные лапы, и как огромный богомол вскарабкалась на свежеобразованное плато.
– У меня тоже проблема, – вдруг сказал янтарный половиной рта и Каа вытаращилась на него, по-прежнему опасаясь самого Стража и его проблем.
– Вот досижу я срок, и что? – спросил Полпорядка, словно женщины могли ответить. – Куда мне идти такому? Чем заниматься? Правильно будет – остаться здесь, не нести Порядок в старый мир, самому не ходить и причастников не пускать, но что-то подсказывает, что правильно как раз – вернуться к ним с Порядком. Это я уже к экспансии тяготею, или ещё переживаю людские флешбеки?
– Не знаю, чел, – Катерина пожала плечами. – Сам решай, ты ж теперь Страж.
– Вертухай, – янтарный сквозь зубы сплюнул комочек плазмы, тот немедленно всосался в приборную панель. – Только весь контингент отсидит, откинется, останемся я да причастники без всякого дела, не пришей кобыле хвост…
Ехали молча, с благоговейным ужасом взирая на остатки мёртвой субстанции под колесами и вокруг. Местами она возвышалась медовой прозрачности холмами, местами – искрящимися на солнце волнами с вкраплениями тлена. Прилетел стервятник, опасливо коснулся блестящей поверхности в проекции трупа огромного одноглазого рогача, застывшего в янтарном монолите, и снова взмыл в воздух. Ветер уже принёс из живого леса палые листья и теперь катил их, да сухую хвою – первые из соринок, которые однажды погребут под собой расколотое на куски янтарное плато.
Вдали появились очертания зоны – свежевыкрашенные в скромный серый цвет квадратные строения, обнесённые ксенозабором. Оттуда уже выбегали им навстречу крохотные фигурки. Туда янтарный и вёз обеих женщин, уверяя, что есть казённые переходные скафандры и будет открыта точка.
Каа думала о встрече с родными. Все ли уцелели? Как они теперь жить станут? Столько вопросов предстояло решить, к половине она и не знала, как подобраться. Экскаватор с негромким ворчанием скользил по янтарю, но вдруг встал, как вкопанный. Мотор затих.
– Что стряслось? – встревожилась Катерина, вылезая в окно.
Полпорядка немо глядел на что-то перед собой, и Каа тоже насторожились.
Сперва она ничего не увидела в прозрачно-смоляных переплетениях камня. Потом присмотрелась как следует и уродство встало дыбом во рту, отчаянно щекоча язык и десну.
Одна из глыб имела особенную, округлую форму, словно обкатанная волнами. Стояла она особняком, будто бы на ножке, вытолкнутая на поверхность плазменной массой в последней отчаянной попытке спасти ценный актив. В огромной янтарной капле плескалась жидкость. А в ней, словно космонавт в невесомости, плавала обнажённая женщина с медовой гладкой кожей, безмятежным выражением лица, копной пышных волос на голове и сочным, упругим телом. Широко открытыми глазами она всматривалась куда-то вдаль, на одной ей видимые вещи и явления. Была она прекрасна, как драгоценное произведение искусства, и ужасна, как тварь из самой глубокой преисподней.
– Капсулизировалась, – еле внятно пробормотал янтарный. – Успела. Ах ты ж сука хитровыебанная…
Женщины растерянно смотрели на него и на глыбу по очереди. Каа подумалось, что эти двое – явная пара, но радости от встречи с самочкой своего вида Полпорядка, казалось, совсем не испытывал.
– Ты приговариваешься к пожизненному заключению! – сказал он в окно, обращаясь к глыбе, и добавил: – Придётся за нею присматривать…
Женщина не ответила, да она и не слышала ничего. Не живая и не мёртвая, не спящая и не бодрствующая, а словно замороженная, она была занята важным делом: созерцала бесконечные петли времени, покачиваясь в невесомости, бесстрастным лицом обращённая строго на восток.
И на мажорной ноте
– Глаза б мои на тебя не смотрели, – с тоской произнёс повар Азамат.
Он укачивал руку в косыночной повязке. Мало было ушиба плечевого сустава и разбитых костяшек – ещё и натрудил за день, к тому же ляпнул раскалённым маслом, теперь на мизинце красовался волдырь.
– А уж я-то как пиздецки рад тебя видеть, – в тон ему ответил идентичный Азамат, с отличием в виде разбитого лица.
Нижняя губа повара запеклась кровавой коркой, на лбу торчал сиреневый шишак, глаз стянуло в щёлку огромным фингалом. Повара-двойники сидели у правой стены актового зала, воодушевлённый контингент вокруг них сдержанно шумел, ожидая начала концерта. Да не обычного, своими силами, а настоящего, всамделишного концерта, с приглашённой звездой, блистательное имя которой до сих пор держалось в строжайшей тайне.
– Подарок честному люду от Строгого Порядка, – оповещал неподалёку Жирный Стэн. – В честь победы над Беспределом. Большие люди сказали нашему смотрящему – проси, чего душа желает. Ну, он и пожелал для всех, стал быть.
– За что, шайтан? За что, мамбет тупорылый? – негромким речитативом пробормотал повар почти на ухо двойнику. – Я же что думал? Сейчас Порядок работу точки наладит, и по-нормальному на свободу откинусь! И вдруг ты, акымак, с первым же этапом!
– Подставили! – также тихо ответил Азамат два-ноль и со сдержанной страстью ударил себя в грудь кулаком. – Стёпка Волына стащил артельные пайки, а на меня смахнул! Я ничего не брал, мамой клянусь!
– Ах ты шайтан! Знаю я, как ты не брал! Ты ж нам обоим срок накинул!
– Тихо сам с собою я веду беседу-у! – пропел из заднего за их спинами ряда местный весельчак-песенник с погонялом Кукиш, и оба Азамата, застрявший и пришлый, смущённо затихли.
Двойника, отбывать очередное наказание, привезли через нулёвку намедни, с новенькими зеками, до полусмерти перепуганными отправкой в легендарное исправительное учреждение, то ли начальник которого, то ли смотрящий, в одно рыло победил иномирного монстра, сам получил неуязвимость и не боялся тепереча ничего на свете – ни болезни, ни смерти, ни пера, ни пули, ни колдунского заговора. По пенитенциарной системе расползались слухи, дескать, на этой зоне не забалуешь, ибо держит её не человек, а сущность, что требует нечеловечьего какого-то порядка. Вохра там не лютует, никто не крадёт, а делают всё правильно. Зеки там исправляются, а неисправимые преступники меняются навсегда. Ни деньги, ни блатные связи ничем не помогут, в карьере пашут каторжане любой касты – плазменной сущности плевать, законник перед нею, мужик или опущенный – она сама над законом и над всем людским. Узнав, что повар лишь недавно откинулся с занозы-лагеря, освободился из зоны-патологии, его поскорее засудили на пятёрик да сбагрили чепушилу взад.
Едва повар увидал самого себя на раздаче за ужином, как рухнул без памяти, пришлось бежать за лепилой с нашатырём, отливать водой, бить по щекам. А когда привели в сознание – Азамат с великой яростью набросился сам на себя и принялся избивать ногами, руками, головой. Двойник в долгу не остался – схватил сковородку и приложился себе второму по плечу, точнее – первому, да так, что едва не вывихнул сустав. Эти двое почти разворотили пищеблок, хорошо, поблизости случился причастник Порядка, так растащил драчунов янтарными руками. Был бы на лагере запасной повар – сидеть бы двойному Азамату в холодной за самоповреждение и попытку самоубийства, да только контингент останется голодным. Пришёл сам Полпорядка – жуткий после возвращения, расчеловеченный, целиком янтарный, но хоть не голый, как поначалу на лагерь заявился, а с прикрытым робой срамом. Велел мириться и везде отныне ходить парой, ибо одно целое, одна людская плоть и кровь. Больше повара́не бились, но лаялись бесперестанку. Никак не могли решить, кто из них первичен, как сифилис, а кто вторичен, как твёрдый шанкр. В особенности застрявший не мог простить пришлому накинутые пять лет срока.
Утренний омлет, как обычно, подгорел снизу и был сырым внутри, хотя теперь-то, вдвоём, могли бы присмотреть за едой получше.
– А я ебу, чего настройки слетают? – огрызнулся Азамат с перевязанной рукой в ответ на претензии каторжан. – Я не программист.
– Не нравится – ешьте капустный салат, – добавил Азамат с фингалом.
Когда дежурные по кухне домывали посуду, пришёл сам Светила, правая рука Полпорядка, что-то подкрутил в роботизированной сковороде, а затем и в синтезаторе. От его чумного учёного вида оба повара чрезмерно возбудились.
– Словно и не уходил никуда, – умилился пришлый и заплакал здоровым глазом.
– Чтоб ты сдох, шайтан! – от души пожелал ему застрявший.
– Хватит пререкаться, – потребовал физик. – Вечером будет концерт с сюрпризом. Готовьте по-богатому, Полпорядка высоких гостей принимать собирается.
Повара испуганно переглянулись.
– У нас на высоких и хавки нет, – сказал один Азамат. – Всё простое, тромбануть кишку немного, мясо да крупа через синтезатор. Ну, сельдь иваси. Есть горох с огорода, фасоль, огурцы, свеклы с пол ящика.
– А меню какое? – уточнил второй.
– Полпорядка просил как на Новый год, – изрёк Светила. – Оливье побольше, можно селёдку под шубой, торт сметанник…
– У нас только три руки, – хором сказали Азаматы.
– А кто вам доктор?
Когда физик ушёл, повара принялись за дело. Работали быстро и слажено, несмотря на повреждение одной конечности и одного глаза, понимали друг друга без слов и с полувзгляда: мяса на гуляш насинтезировали, лука в огороде за могилами накопали, фасоли налущили, тесто замесили, крем поставили взбиваться, овощи – вариться. В процессе готовки застрявший поведал, что сразу после победы над Беспределом и переоткрытия нулёвки прибыло высочайшее руководство, да не Ручейное, а правительственное, во главе почти с министром МВД, привезли Вовану и Светиле по ордену за особые заслуги.
Пришлый поделился, что корпорация «Ручей» пала и отныне лишена прав на иномирье, янтарь совершенно обесценился – стало его на земле завались: на проводах денежный эквивалент повис, все нулёвки собою забил, и застыло в нём чёрте что, утопилось и осталось как памятник себе же. Кругом наступила инфляция.
Застрявший повар добавил, как люди из правительства хотели забрать Светилу в закрытую контору досиживать, да Полпорядка не отдал. От изучения самого себя и амнистии смотрящий отказался тоже, вместо этого отвёл высоких гостей к Бабьей Глыбе в свежевырытом котловане и заявил, что та по прежнему представляет опасность, что уничтожить объект полностью – крайне сложно, разумнее держать вековечной консервой. Руководство сильно напугалось и попросило Вована сдерживать на́пасть, взамен обещая всякое содействие. И дело пошло на лад – лагерю присвоили особый статус, сказали – проси что хочешь, Владимир Правильный, ну, Вован и попросил оставить лагерь рабочим, звезду на концерт и детей своих увидеть.
Следующим же рейсом, или как назвать, прибыла его бывшая баба с детками, прежде и слыхать о нём не желавшая, и неизвестно чего семья Вована боялась больше: самого Полпорядка, его Правила, нового правительства или мирового кризиса. Жирный Стэн, в прямом смысле слова подкормленный Азаматом взамен на слухи, утверждал, что дети заплакали, когда Вован по голове погладил, но мог и соврать для красного словца, ему – обычное дело. Впрочем, плов Азаматов все высокие и низкие гости жрали за обе щеки – оголодал в миру народушко.
Пришлый повар подтвердил, что с едой до сих пор перебои, хотя электричество уже подали, но не с Ручья, а из каких-то альтернативных источников, и велотренажёр зеки на тюрьме крутить перестали. А вот жрать давали одну ерунду, да и дома на пайках особо не поправишься.
Обменявшись информацией, повара снова принялись лаяться, к вечеру оба изругались в говно и умаялись до полусмерти, но праздничный ужин приготовили: жирный бараний плов, свиной гуляш с фасолью, медовики-сметанники на весь раздаточный стол и огромный чан салата оливье с курицей и солёным огурчиком собственного производства, натуральней не бывает. Пришло время и на звезду посмотреть. В актовый зал Азаматы пришли вдвоём, как было велено, и заняли соседние места.
В зале недавно сделали ремонт – отскребли паркет и заново покрыли лаком, да не простым, а янтарным – Светила придумал, как топить мёртвую плазму и что добавлять, чтобы вышло покрытие. Застыло прекрасно и за ногу никого не цапнуло. За новым бархатным занавесом происходило шевеление, там носили аппаратуру, включали и тушили свет, переругивались, что-то со звоном уронили. Азаматы слышали, как завизжала в утробе здания рабочая нулёвка, по слухам, одна из немногих, ограниченно открытых по миру, и единственная, оставшаяся на прежнем месте. Видно сделал выводы там, наверху, кто-нибудь рангом пониже Аллаха, но явно повыше повара.
Наконец, синий бархат уехал в сторону и глазам почтенной публики предстал старичок в инвалидном кресле, лысый как колено, с серебряно-черной бородой, в щегольском костюме, крутых солнцезащитных очках и микрофоном у воротника. Там и сям из костюма торчали трубки – маэстро был подключен к кибернетической системе жизнеобеспечения кресла. За его спиной размещались музыканты, все мужики, и ни единой сиськи не было в подтанцовке.
– Это что, Шафутинский? – ахнул один.
– Так что, Алёна Силикон не приедет? – разочаровано протянул второй. – Хоть на жопу глянул бы.
– Ты ужо насмотрелся, только небо нормальным стало…
– Это другое…
Маэстро с хрипотцой приветствовал публику и, под рукоплескания, по-прежнему прекрасным голосом, несколько усиленным и очищенным от старческого дребезжания компом, исполнил любимые хиты: «Гоп-стоп, мы подошли из-за нуля», «Ксеноволк», «На нулеве, где лишь карьер да лес кругом, среди янтарных елей и секвой…» Маэстро недавно отметил сто пятидесятилетний юбилей, так что музыканты держались настороже. Иногда он забывал текст и нёс оголтелую пургу, тогда им приходилось потихоньку ставить фонограмму.
А этого Азаматы терпеть не могли, от слова совсем, и на третьем залёте маэстро сломались. Они вообще не слишком любили шансон, другое дело – частушки. Бочком, бочком, друг за другом, повара выбрались из всеобщего ликования и пошли к себе на пищеблок.
Солнце садилось над янтарной долиной вдали, погружая зыбкий воздух ранней осени в медовую прохладную дрёму. По периметру зоны стояли Причастники Строгого Порядка, меж ними тянулись плазменные нити. Зверю не зайти мимо их янтарных глаз, зеку не выйти.
– Как он будет хавать? – спросил задумчиво пришлый повар, щурясь на Причастников подбитым глазом. – Может ему оливье миксером взбить, чтоб глотал, не жуя?
– В кресло загрузит, оно и прожует, – предположил застрявший, с ушибленной рукой. – А потом всосёт через трубочку.
На том и порешили. Стали молча собирать на подносы банкет для музыкантов, накладывая щедрые порции. Маэстро – отдельно, в самые чистые тарелки, его группе – отдельно. Музыка и восторженный шум зала доносились до пищеблока, и Азаматы слушали краем уха, представляя, как маэстро поёт, а седая сталь его бороды ходит в такт словам:
– Всё же то, всё же так,
Ты не друг, я не враг,
Так уже всё у нас с тобою…
Разошлись по любви,
Поклялись, но увы
Покурил сладкий лист
Кто-то рядом травы…
Повара, звеня фаянсом, угрюмо поглядывали друг на друга. Пелось словно про них.
– Тридцать третье сентября,
День встречания,
День, когда горят костры в глазах.
Как костёр горит вся кальянная,
День, когда послали всё нах.
– По-моему слова не те, – осторожно заметил пришлый повар, протирая настоящего стекла фужеры под газировку.
– Да что ж ты хочешь, он в таком возрасте… – пожал плечами застрявший, морщась от боли в руке. – Тридцать третье, о Аллах. Это ж сколько в году получается?
– Я календарь переверну —
Там тридцать третье сентября,
На рожу я твою взгляну —
Там тридцать третье сентября!
Ну почему, ну почему,
Нам снова встретиться пришлось?
Ведь было всё у нас, небось,
Тридцать второго, бля…
– Ей богу как про нас со мной, – задумчиво рассматривая избитое лицо двойника, произнёс застрявший.
Тот ничего не ответил, он ровнял ложкой горку оливье, выводя аккуратную пирамидку, верхушку которой украшал листок сельдерея. Азамату всегда нравились пирамиды.
– Соловьёв серый клин,
Сучья дочь! Сукин сын!
Ни хрена теплоты или ласки…
А любовь, как дымок
Мы вдохнули разок,
Так на пару с собой
И пришло само собой…
Тридцать третье сентября —
День встречания…
– Я взял артельные пайки, – вдруг сказал пришлый повар. – Шайтан попутал.
Азамат выжидательно на него-себя смотрел, что ещё поведает.
– А что мне было делать? Дети голодные плакали. Мама, папа, дайте есть. Раздавали в соц центре беженцам – всего ничего. Прибились мои, то есть наши, к социальному центру тогда. Да чего я с конца начинаю?
Азамат слушал, представляя, что ему-себе пришлось пережить, и в пальцам неприятно покалывало, словно кровь в самых мелких сосудах превращалась в кристаллики.
– Я же прямо в апокалипсис из пузыря и вышел. Света нет, янтарная дрянь по всем столбам, кругом паника, дожди заливают, дороги размыло, никакие службы не работают. Я маляву Светилы кому надо передал, написано на мне было, так сфоткали со всех сторон, допросили и отпустили на все четыре стороны. Я бросился наших искать. Чуть с ума не сошёл, Аллахом клянусь. Видел, как бабу беременную молнией убило прямо сквозь защиту, мародёров видел повешенных, от банды грабителей еле ноги унёс.
– Я календарь перевернул,
Там – тридцать третье сентября,
На рожу я твою взглянул —
Там тридцать третье сентября!
Но почему, но почему
Нам снова встретиться пришлось?
Ведь было всё у нас, небось,
Тридцать второго, бля…
– Нашёл через неделю, а они голодают. Я как мог помогал, на работу устроился – завалы разгребать, приноровились в грозе работать в резиновой защите, как в нуль-точке. Там платили армейской просрочкой из складов. Просрочки этой лежало – куча. Раз взял, чтоб мои пожрали, значит, второй, а на третий меня спалили. Думал отпиздят, а бригадир мусорам сдал в тот же день. Хочешь – бей.
– Взял – да и взял, на благое дело, – решил застрявший Азамат, и махнул здоровой рукой. – Иди сюда, мамбет, обниму.
Повар обнялся сам с собой между раздаточным столом и тихо жужжащем на разогреве роботом-сковородой, утешающе похлопал по спине.
«Наконец-то настоящая родная душа появилась» – едва не плача от облегчения думал пришлый Азамат.
«Интересно, если он мне подрочит, это будет совсем зашквар, или ещё норм?» – размышлял застрявший.
Так они стояли, пока свист, аплодисменты и вопли «на бис!» не возвестили о финале концерта. Азаматы знали, что скоро столовая наводнится голодным людом, но не в силах были расцепить объятий, пока сковорода не щёлкнула, пуская струйку дыма – это подгорел праздничный гуляш.
Впрочем, кто мы такие, чтобы строго судить поваров, если боги Янтарного мира наверняка простили обоих?
Dixi.
