Текст книги "Янтарная плоть (СИ)"

Автор книги: Мари Пяткина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 7
Каа и Белый

Не бывает правильной смерти.

Любая смерть – неправильная.

© Капелька

Он нашёлся там, где спрятала – в старой лабе. Здесь давным давно не появлялось институтских учёных с пробирками и опытами, а было нечто вроде склада – мать сваливала то, что теоретически могло пригодиться в необозримом будущем, но практически не имело использования. Конечно, где ещё он мог находиться, если не на положенном месте, в клеточке? Когда её зверь дряхлел слишком сильно, она эгоистично и тупо, по-старинке, запирала его на кодовый замок, чтобы не ушёл на охоту со стаей, ведь любая охота могла стать для него последней, а этого нельзя было допустить. Порой Каа казалось, что она умрёт, если его не станет.

– Пей, – сказала она, поднося к седому носу шприц.

– Оставь меня, – негромко ответил зверь, отворачиваясь. – Просто отпусти, мне пора.

– Нет. Пей.

– Если муст не может сражаться для семьи – он отдаёт себя лесу.

– Ты сможешь сражаться, пей! – сердито сказала.

Белый от носа до кончика хвоста, он послушался приоткрыл пасть и Каа выдавила туда содержимое шприца. Она слушала, как стучат их сердца, и ждала. Вскоре зверь воспрял и поднялся на лапы.

– Мне лучше, – сказал он. – Выпускай.

Каа открыла старую лабораторию и позволила ему выйти наружу, оглянулась, не идёт ли кто-то из домашних, и сама вышла следом.

У входа в нору сидела Мать Матерей, внучатая племянница Белого. Она выросла на руках Каа, состарилась при ней, и та фамильярно ткнулась носом в нос. В конце-то концов хвоста и ушей, чтоб прижать, как полагалось, у Каа не было.

– Опять вернулась праздной, – сухо заметила та.

– Ты не понимаешь, – с досадой ответила Каа. – У двуногих всё не так.

– А ты сделай как надо, – возразила та. – Каждый круглый Ночной Глаз у тебя течка. Дочь моей дочери уже пришла непраздной, а у тебя потомства так и нет, Вечная Сестра. Ты же тайно ходишь в семью, где есть самцы, так выбери из них старого, со шрамами.

– Ащщ! Я хожу на разведку, а не спариваться, – сердито сказала Каа. – Смотрю глазами, слушаю ушами, запоминаю.

«Ты прекрасна» – вспомнила она и смутилась. Почему этот умоблуд её увидел? Она умела прятаться лучше всех, в этом крылось преимущество уродства, и Каа широко им пользовалась. Достаточно было расслабиться, чтобы кожа приняла окрас любого предмета, к которому она прижималась. Только пятно не менялось, серебряное, как сожранный стаей монстр. Ели все – и она со всеми, как уже делала раньше, на охоте. Не пристало ни к кому, только к ней. Пятно вылезло спустя полгода, мать только раз показала Каа мирскому доктору и сразу испугалась. А потом она научилась идеально прятаться: достаточно было раздеться, пятно прикрыть ладонью – и Каа становилась невидимкой.

Под надёжным, казалось бы, забором-убийцей вокруг объекта стая давным давно прорыла глубокий длинный лаз, ведущий прямиком в полое дерево. Им Каа пробиралась за периметр, невидимая, вылезала из дупла наверху, терпеливо и тихо спускалась по стволу, постепенно меняя окрас, и сколько угодно шпионила за учёными и рейнджерами. Порой шалила, чтоб весело – крала и прятала предметы, те смешно искали, суетились и нервничали, а она давилась внутренним смехом поотдаль – отличные прятки. В резиденцию не лезла – там повсюду стояли тепловые сканеры, но по цефалоту бродила где хотела, едва там начался движняк, годами смотрела и слушала, знала каждую людскую морду и, разумеется, безнаказанно крала живую воду. Это было главным хорошим и полезным, как она не презирала умоблудов за глупые действия, слепоту и беспомощность, справедливости ради замечала, что живую воду они нашли, а та давала отсрочку её старому, старому зверю от билета в один конец, который однажды получал всякий рождённый, как говаривал отчим.

Каа помнила о риске: если бы её поймали, чего смертельно боялась мать, то закрыли бы в лаборатории для изучения. Но её не видела даже самая чуткая добыча. Как могли заметить эти слепцы? Тем более – поймать. Однако что-то дало сбой и один разглядел…

– Что говорят разведчики? Есть ли добыча? – спросила она, чтобы сменить неловкую тему.

Ветерки не понимали людей, они казались им неправильными. Каа порою думала, что тоже не понимает.

– Есть пришлая старая самка монта со слабым детёнышем, будут лёгкой добычей, – ответила Матриарх. – Когда взойдёт Дневной Глаз – пойдём брать.

– Капитолина! – крикнула мать, выходя на порог. – Подойди пожалуйста.

Каа замерла, прекрасно понимая, что неотличима от листвы, и что мама не видит её.

– Я знаю, что ты здесь, – добавила та, прищурившись. – Я вижу, что королева с кем-то беседует, и тоже прошу твоего внимания…

Каа вздохнула и поднялась. На траве неподалёку лежало покрывало – сестра загорала, да так и не убрала за собой. Она набросила покрывало на плечи и подошла к матери, послушно розовея. Ткнулась лбом в плечо, чуть пригнувшись – она выросла выше. Та сдержанно обняла и отстранилась.

– Ты же знаешь, что сегодня придёт инспектор, – с тревогой сказала мама. – Нас с тобой и так доковыривают. Пожалуйста, помойся, оденься и веди себя как ангел.

– Хорошо прячься, – кивнула Каа.

Мать рассмеялась – это была их общая шутка. Так говорили самки ветерков своим щенкам, бросая логово на время охоты и случки, чтобы враг не увидел детей и не съел. Только прятаться среди людей было сложнее, чем в лесу, и подразумевало совсем иное. Чтобы спрятаться, Капельке требовалось показать, что она – как все, явить нормальность, которой и в помине не было. «Хорошо прячься» означало – притворись нормальной.

Она помылась, старательно обработав щеткой ногти и под ними, – вчера, пока следила за объектом, проголодалась, так поймала жирную белку, разорвала и съела. От охоты всегда забивались ногти, острые и такие крепкие, что точить приходилось напильником. Если их не почистишь – попалишься, мать огорчится и заплачет, толкуя о том, что Каа дичает. Она давно сроднилась с лесом, но не хотела расстраивать маму лишний раз, отнимать надежду, что однажды всё наладится, и Каа снова «хорошо пряталась» – притворялась хорошей дочерью.

– Хоть подожди до восемнадцати, а тогда делай, что хочешь, – грустно шутила мать, с тревогой вглядываясь в Каа. – Господи, да я должна тебя по клубам ловить, карманы в поисках глазных капель обыскивать! И проводить лекции на предмет контрацепции…

– Мама!!!

Она надела простой и мягкий спортивный костюм, снова поймав себя на мысли, что любая одежда только мешает, если на улице больше пяти градусов по Цельсию, причесала короткие волосы и внимательно посмотрела в зеркало. Если не считать уродства, вышло почти нормально, естественно, главное – не стрессануть, чтобы не потерять цветовой настрой, широко не улыбаться и говорить, особо не щерясь.

Выскочила Натка с рюкзаком за спиной, в коррегирующих очках от близорукости, в смешных широких штанцах, прекрасная, здоровая, нормальная Натка, чмокнула Каа в живот, а та обняла её хрупкие плечи.

– По физкультуре сегодня нормативы, – пожаловалась Натка. – Опять средний балл еле вытяну…

– Зато по физике высший балл, пусть идут в жопу, – заметила Каа. – Удачи, говно малое.

Это был их личный старый прикол из счастливых, здоровых времён: говно большое и говно малое.

Сестра убежала в шлюз, там повозилась, надевая переходной скафандр, и вскоре пискнули двери нулевой точки. Сработал «визжащий выход», как говорили ветерки, точнее – мусты.

Каа покормила зверей во дворе, найдя и выгнав из дома всех, кто успел спрятаться, она с удовольствием констатировала, что Белый ел отлично и держался бодрячком. Затем позавтракала невкусной пищей вместе с матерью и отчимом. Она как раз помогала убираться на пищеблоке, когда нулёвка издала протяжный долгий плач – прибыла её мучительница, социальный инспектор, ради которой и приходилось «прятаться». Обязательный ежемесячный визит к семьям, проживающим с детьми в иномирьи. В службе Каа, к сожалению, была на особой заметке.

– Красиво встреть, – шепнула мать.

И Каа, вернее, Капитолина, пошла исполнять ежемесячную повинность: встречать, поить даму чаем, беседовать о скучном, притворяться и показательно жаловаться на уродство, всё ради подписей в проклятых документах. Двери шлюзовой камеры отъехали в сторону и фигура в переходном комбезе, с папкой для бумаг и камерой в руке шагнула на станцию.

– Здравствуйте, – растерянно сказала Капитолина, чувствуя, как шерсть на уродстве встаёт дыбом, а она сама снова стремительно становится Каа, готовой к нападению и бегству. – Вы кто?

– Инспектор социальной службы, – ответил незнакомый пожилой мужчина с мешками под глазами, с бледным, желтоватым цветом лица. – Вилен Сильвестрович. А ты, как я понимаю, Капитолина. Куда повесить?

Он снял переходной скафандр, обдав Каа запахом нездорового пота. Смущённо потупившись, она показала на шкаф, и тут же испуганно прикрыла ладонью пятно. К счастью, инспектор неверно истолковал её жест, решил, что ей просто стыдно, и не стал присматриваться.

– Можно я надену маску? – спросила Каа.

– Если тебе так удобно, – согласился инспектор.

– Пройдёте в гостиную? – спросила мама, подходя. Она хорошо держалась, но Каа прекрасно знала мать, её лицо стало испуганным. – Чаю?

– Спасибо, нет, – отказался инспектор. – Итак, Капитолина, я включу камеру, наш разговор будет записан. Ты же не против?

Она была против, ещё как против! Но полагалось ответить «нет» и она качнула головой.

– Расскажи, как твои дела, – начал инспектор. – Чем ты занимаешься обычно? Давай знакомиться.

– Гуляю, – заученно ответила Каа в медицинскую маску, удачно скрывающую пятно. – Смотрю за животными. Занимаюсь бегом, прыжками в длину, гимнастикой.

– С тренером в секции?

– По роликам.

– Мне покажешь?

Каа недоверчиво посмотрела на него, затем на маму. «Хорошо прячься» – с тревогой повторили её глаза, и она, симулируя неловкость и медлительность, встала на руки, затем на мостик, и вновь поднялась на ноги.

– Ого, – прокомментировал инспектор. – В спортивное училище не хочешь?

– Нет.

– Почему?

– Я урод, – грубо ответила Каа, приспустила маску, демонстрируя пятно, и снова надела. – Надо мной все смеются.

– Она подвергалась буллингу в школе, – поспешно сказала мать.

– Я знаю, чем закончился буллинг, – нейтрально заметил инспектор, ненадолго отключая камеру, – я читал её дело. Как у вас колонией не закончилось – не понимаю. Подкуп?

Этот холодный, нездоровый и пожилой мужчина был неприятен Каа.

Её сестра ходила в школу, а она – нет, бросив её после того самого, последнего буллинга. Тогда же и поняла, что гораздо сильнее сверстников, которых расшвыряла, как щенков, вспоров плечо главному придурку, хотя целилась в морду, даже успела сказать ему: «Будем уродами вместе». Она не забудет его ужас и визг. Этот, ещё детский нервный срыв и показал Каа преимущества мутации. Впоследствии учиться пришлось дистанционно. Вместо аттестата Каа выдали справку о завершенном домашнем обучении. Баллы она набрала неплохие, самостоятельный твёрдый средний балл, достаточный для ПТУ или курсов, но после школы никуда не поступила, не хотела, да и не могла. А мать боялась лишиться её – мутация плохо контролировалась, проклятое пятно временами само по себе жило, шерсть шевелилась и дыбилась в адреналиновые моменты, кожа меняла оттенок, маскируясь под окружающие предметы, стоило лишь на секунду ослабить контроль. Вот и сейчас Капелька изо всех сил контролировала себя, пристально глядя на руки.

– Простите, а что случилось с Людмилой Андреевной? – наконец не выдержала мама. – Мы с нею восемь лет работали.

– Людмилу Андреевну забодал рогач, – спокойно пошутил инспектор, а Каа рассмеялась, услышав старую браконьерскую поговорку из уст затянутого господина с папкой, наручным компом и камерой.

– Я сказал что-то смешное? – холодно поинтересовался инспектор. – Признак социопатии – радость при известии о трагической смерти человека. Я сделаю пометку в твоём деле.

– В каком смысле? – растерянно переспросила мать.

– В прямом, – инспектор поднял на неё глаза и мешки под ними. – Кстати, на ферме, подобной вашей, в северо-западной проекции. Проверяла жилищные условия годовалых близнецов, когда с пастбища вырвался самец в гоне, разрушил ксенозабор, затем стену фермы. Забодал хозяйку и Людмилу Андреевну.

– Какой ужас, – пробормотала мама.

Каа подумала, что самое время «хорошо спрятаться», она сложила ладони и спросила:

– А детки? Близнецы?

Она не могла пожалеть теоретических чужих детёнышей, которых ни разу не видела, но чувствовала: так сделать правильно. «Лес – жестокое место», – подумала она. Если Каа хотела есть, то убивала слабых детёнышей животных, а взрослый рогач, или монт, как его называли мусты, зверь самый опасный, даже стая уходила с его дороги.

– Не пострадали, – ответил инспектор, – но Иномирье – не место для ребёнка, я всегда это говорил и буду говорить. Вернёмся к нашему вопросу. Где ваш врачебный осмотр?

– Его нет, – просто ответила мать.

Каа почувствовала, что шерсть на пятне встаёт дыбом и максимально сконцентрировалась на контроле.

– Прививочная карта?

– Стандартный Глобал раз в три года, – ответила мать поспешно. – У нас своя медкапсула.

– К следующему моему визиту через месяц, пожалуйста, пройдите полный врачебный осмотр.

– Но я здорова! – возразила Каа. – Даже простуды нет.

– Я рад за тебя, – кивнул ужасный человек, – однако результат осмотра нужно прикрепить к твоему делу. Халатно дела вела Людмила Андреевна, царство ей небесное, хотя была добрейшей души персоной.

Он обошел станцию и в пищеблоке столкнулся с отчимом, лишённым общего семейного собрания. Тот листал наручный комп.

– Новостями интересуетесь? – спросил инспектор. – Вы, как понимаю, здесь тоже проживаете.

Отчим лучезарно улыбнулся, как один умел, и вывел на экран голограмму – рисунок из жития святых.

– Чаю? Кофе? По пятьдесят? – спросил он, вставая навстречу с рукопожатием, словно рад был инспектору как дорогому гостю и старому приятелю.

– Не пью, – пряча руку в карман, ответил инспектор.

Каа готова была поклясться, что ещё секунду назад в его ладони не было денег, но вдруг купюра в двести янтарных кредитов появилась как по волшебству, словно умела маскироваться не хуже неё самой.

– Имеется отличный окорок домашнего соления, – вкрадчиво заметил отчим.

– А у меня имеется язва двенадцатиперстной кишки, – печально поделился инспектор.

Его тон заметно потеплел, отчим украдкой подмигнул им с матерью, и Каа успокоилась.

– Не ссыте, нарисуем ей медосмотр, – сказал он, когда инспектор ушёл, – таким же макаром.

Весь остаток дня Каа провела дома, ходила весёлой и думала, что отлично пряталась, и что семья всегда – сила, даже такая слабая.

Ещё она думала о том, что люди сами создают свои темницы с решётками из правил и кодексов, воздвигают стены из сомнений, глупостей и нормальности, а потом живут там и мучаются. А сломать их можно, только найдя в себе силы уйти.

Глава 8
Палец

Перчатку он выменял у Гены Заёбушка, хрупкого больного зека. В карьере тот не работал, ибо не мог вкалывать со спиною, искривленной в букву z. В прежней жизни он служил в казначействе, а срок мотал за гигантскую растрату казённых янтарных кредитов, спущенных на женщин и попойки. Вместо обычных для прочих зеков лагерных работ, казнокрад убирал бараки, мыл казарму вохровцев, душевые и пищеблок, отчего у Гены всегда водились перчатки для уборки. Вован сперва носил на правой руке простую, рабочую, а потом уже надел латексную перчатку Заёбушка, та сидела как влитая, не мешала, не вызывала особых вопросов. И надёжно скрывала палец.

Что бы Вован не делал – о пальце он забыть не мог. Когда случались свободные минуты в одиночестве (не так и часто), он аккуратно приспускал перчатку с внешней стороны ладони и ебоглазил на огненные его переливы. Прозрачная и гладкая метка вора – янтарный палец. Не надо было брать отколотый кусок, влажный от капель, ох не надо! Да кто же знал, и что теперь докажешь, когда всё продано и прожрано, нет больше ни спрятанного скола – сдал по весу, ни самой глыбы – её увезли на огромном внедорожнике-электрокаре с ручейной охраной из безопасников, Вован своими глазами увидел, как приехала машина, и сразу понял – за его находкой.

Он даже смирился бы с меткой, не мешай она жить, да вот беда: блядский палец продолжал постепенно увеличивать площадь прозрачности. Но не насовсем. Сперва увеличит – потом уменьшит. Утром увеличит – в обед уменьшит, ёбаный стервец, и становится каким-то мутным при этом, что ли! Вован ничего не понимал, он ждал, что палец начнёт гнить и отвалится, а ещё подозревал, что тронулся кукухой, протёк сундуком, обзавёлся биполярочкой.

В какой-то момент решил лечиться и почти дошёл до больнички, где зеков штопало двое лепил, терапевт и хирург, к последнему Вован и целился, но по дороге развернулся и пошёл в библиотеку, взял книжку сдуру: мифы народов мира. Он очень боялся ампутации, к тому же надеялся – вдруг рассосётся?

Не рассосалось.

Он не показывал своей беды никому, ни единой живой душе, а если снимал порой перчатку, то руку держал исключительно в кармане. Жирный Стэн, сосед по нарам, всё подкалывал, не дрочит ли он часом. Вован огрызался на ебантропа, но драться не лез: Стэн сидел за тяжкие телесные, он на кого-то нарочно прыгнул, да так своей тушей в полтора центнера и пришиб едва не насмерть. Когда мусора приехали его арестовывать, то одних наручников не хватило – руки не сходились за слоновьей спиною, так служивые исхитрились – сцепили цепочкой сразу три пары. На лагере один расист пытался Стэна подрезать за то, что тот иностранец и негр, так нож застрял в жиру, а Стэн в секунде свернул ему шею словно курице. Ну его к чёрту.

В понедельник, извевшись за слишком долгие выходные, Вован вышел на мрамор, в карьер. Там ждала привычная работа, при помощи которой он надеялся отвлечься.

Верный дружище Оззик, экскаватор Мицубиси, стоял на зарядке, сосал электрическое молочко. Вован надел толстые рабочие перчатки и вытащил кабель из гнезда, хотел положить его на место – закрепить в пазы, но вдруг поймал себя на очень странных чувствах. Грушка на конце кабеля, с разъёмами внутри, показалась ему дико привлекательной, попросту манящей. Её округлые пластиковые бока вызвали острое возбуждение сродни сексуальному, он не удержался, и ласково погладил её рукой в перчатке.

Руку вдруг пронзило болью, но особенной, приятной, словно в снег зарылся после бани. Вован с удивлением констатировал у себя эрекцию.

– Да ёб тво., – изумлённо успел сказать ещё он, а затем проклятый палец протёк сквозь перчатку как вода сквозь сито и впился в клеммы энергоподачи, прицельно и крепко, как пиявка впивается в стопу под щиколоткой, где наиболее тонкая кожа и близкие вены, когда летом стоишь по колено в пруду и ловишь карасей на закидную удку.

Сердце у Вована ухнуло. Чёртов палец закоротил клемы! Вован прилип к кабелю, его стало трусить, он ждал вспышки. «Пизда пальцу, сгорит, как пить дать» – мелькнуло в мыслях. Оззик жрал электрики – мама не горюй, один по приколу сунул в его соску кусок проволоки, так едва черта не убило, дуговым зарядом робу пожгло и всю грудную клетку. Чёрт носил простой пацанячий партак от плеча до плеча: «Не забуду мать родную», так от надписи осталось только «ую», остальное обуглилось. Из медкапсулы месяц не вставал, лепила сказал – повезло, что жив остался. Но с Вованом так не вышло, нет. Никакой вспышки не грянуло, он почувствовал, как в него заходит ток, но не выходит, а вместо этого, побродив по телу, возвращается назад, в контактор. И было это приятнее самого лучшего в жизни секса. Вован стоял как поц залипший, с кабелем в руке, а потом хрипло закричал и затрясся от самого сильного оргазма в своей жизни.

ТРЫСЬ!!!

Черенок от швабры обрушился на его руки, выбивая кабель, и Вован упал с болезненным жалобным воем.

– Мать твою-у-у!!! – выл он, катаясь и баюкая ушибленную, возможно – сломанную руку.

К нему сбежались зеки и вохровцы, но ближе всех стоял довольный Заёбушек с деревянной шваброй в руке. Ею он Вована от сети и отключил. Как потом оказалось, вышел помои вылить, увидел Вована с кабелем и сразу бросился спасать.

– Что ж ты сделал, изверг, сатана? – спросил Вован, едва не плача, с трудом становясь на карачки, а затем поднимаясь в полный рост.

Он бы с удовольствием поблагодарил кривого казнокрада оплеухой, да рука не поднималась в прямом смысле слова – спаситель конкретно приложился.

Вохровец повёл Вована в больничку, рентген показал перелом, и лепила распечатал гипс на 5д-принтере. Эскулап был явно с будуна, бледен лицом и красен глазами, но это был живой реальный доктор, ходивший в институт и видавший море хворых зеков.

– Снимай перчатку, – сказал тот, и Вован позеленел лицом от страха.

«Оттяпает руку», – обречённо подумал он, снимая перчатку, и выпучил глаза – чёртов палец был красным, но вполне обычным! Мерзавец маскировался!!! Эта показная нормальность Вована и добила, лживость пальца довела до ручки, до белого каления, и он сорвался. Путаясь и запинаясь в словах, он начал рассказывать доктору как на духу, как палец сам в разъёмы затёк, подключился к электросети, а уж тогда трухануло.

– Всё так, клянусь! Век воли не видать! – добавил в отчаянии.

Благоухающий перегаром доктор философски заметил:

– Ну да, подсмалило его тебе, мужик. А на дурку не просись, раньше надо было косить, пока срок не нарезали.

Он сноровисто, невзирая на похмелье, обработал руку спиртом, наложил гипс на сломанное предплечье и добавил:

– Вот тебе гипс, а вот колёса, обезбол. И не жри сразу всё – околеешь. По две, утром и вечером.

После чего Вована из больнички изгнали.

Он наелся обезбола, заодно и успокоился. Лежал на нарах, потягивал чаёк и читал от скуки мифы, порой посматривая на руку. А может ему просто повезло, ток убил инфекцию, и теперь рука вернётся в норму? Только его надеждам не суждено было сбыться: к семи вечера палец опять заянтарел, начал желтеть с ногтя, затем прозрачность поднялась до самого сустава и поползла дальше, отбрасывая огненные блики, перебралась на кисть руки и безымянный, до сих пор украшенный обручальным кольцом. Чёртов палец Пандоры заразил всю кисть, а Вована, очевидно, ждала мучительная смерть.

Он снова надел перчатку, страдая от острого чувства горя, выпил жменю обезбола и вырубился. А утром оказалось, что рука больше не болит и гипс не нужен. Зато нужна рубашка с длинным рукавом – янтарная прозрачность переливалась уже у локтя.