Текст книги "Янтарная плоть (СИ)"
Автор книги: Мари Пяткина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Глава 11
Малыш и лошадь
Ценный экспонат висел у него на животе, вцепившись в комбез как обезьянка в шерсть матери, даже хвостом балансировал, а за спиной всё валилось и рушилось.
– Куда дальше? – крикнул Натан, выскакивая наружу.
– Да отку-уда же мне знать⁈ – воскликнул малыш. – Вы тут всё застроили! Стой, волну-у пу-ущу. Остановись…
Натан хотел остановиться, но позади раздался грохот – весь объект завалился пыльным крошевом, как бывает, если взрывом сносят старый дом для новой застройки. Огромный цефалот, переживший не одно тысячелетие, не пережил встречи с Этой Сукой.
– Очень плохо, – сказал ноль-первый тусклым голосом. – Теперь я бомж.
Натан опять помчался сломя голову куда-то в ночь, держа в охапке его пушистое детское тельце, пока не наткнулся на охранника из рейнджеров. Тот, совершенно голый, стоял у ксенозабора, прижавшись к нему низом живота, и тихо жужжал. Накачаная спина парня выгнулась в судороге, плечи в косой аршин неестественно напряглись.
– Эй, – позвал Натан.
Рейнджер не отреагировал. Глаза его были открыты, голова запрокинута. Упругие ягодицы подрагивали, он был законтачен, подключён к забору и безнадёжно мёртв, однако, горелым мясом не вонял, в уголь не рассыпался.
– Смотри, – печально сказал ноль-первый, – вон там, дальше…
И Натан посмотрел.
По всему периметру ксенозабора стояли голые люди, прижавшись к нему срамными местами, никто не двигался, не кричал, лишь мелко подрагивали. Они были словно гаджеты на подзарядке. Их тела в местах контакта с электросетью отблескивали янтарём. В каждом негромко жужжал тот же рой.
– Пиздец, – констатировал пушистый небожитель, и Натан не смог возразить.
– Что с ними такое? – только спросил он.
– Древний страж освободился, теперь они – его когти… – негромко сказал малыш. – Она приняла в себя архаиков, древних предков моих хранителей, – пояснил, – и раздала всем. Заразила половым пу-утём, понимаешь? А потом у-убила хранителей первоприюта. Пришла со своими древними, те говорят: вы стали неправильные, мы бу-удем всё менять, бла бла бла, порядок, беспорядок. Мои хранители такие: у-уважаемые господа, может не на… Бдыщ! И сами стали как они! Изменились. Она будто… – малыш пощёлкал лапкой, – Перепрошила их! Виру-ус в систему запу-устила. Понимаешь? Я еле выскочил.
Натан понимал и ужасался.
– Видишь, харчатся стоят… – шепнул ноль-первый, кивая на голых, застывших в неестественных позах, подобно солевым наркоманам. – Архаики поглощают энергию…
Малыш споро залез на плечи к Натану и уселся там совсем как Костик, свесив лапки. Кажется, он безошибочно определил, что большой Натан будет его транспортом, сродни лошадке. От него доносился тихий щебет, словно внутри пела птичка. Кажется, своих хранителей он спасти успел.
– Что мне делать? – шепотом спросил Натан.
– Бежим отсюда чем подальше, – ответил ноль-первый. – По деревьям лазить у-умеешь?
– Нет…
– А чего? Вы же, лю-уди, из обезьян развились. У-у, а-а-а!
Вёл себя небожитель фамильярно и сейчас вовсю ерничал, подражая шимпанзе.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – терпеливо спросил Натан – по алгоритму следовало являть покладистость.
– Лезь вон на то дерево посреди двора, – ноль-первый потянул его за прядь волос, поворачивая голову в нужную сторону. – Там ду-упло. Нам в него.
Какое-то время Натан никак не мог вскарабкаться по стволу секвойи. К счастью, у хозяйственной пристройки валялась стремянка. За нею Натан сбегал, ежесекундно оглядываясь на законтаченных сотрудников, прислонил, не открывая, и смог взобраться наверх. У развилки ветвей и в самом деле нашлось невидимое снизу большое дупло.
– Как ты узнал? – поразился Натан.
– Волну пу-устил конечно, ты такой глу-упый. И слабый.
Пушистый наездник спустился с его загривка и юркнул в дупло, а Натан присел на корточки и с высоты оглядел обширный двор.
Яркие уличные лампы освещали каждую мощёную дорожку между ухоженными газонами, по которым бродили растерянные губки, каждую клумбу в японском стиле возле резиденции, каждую голую задницу прилипших к ксенозабору мертвецов.
Костяная крошка и обломки известняка на краю скалы, где раньше гнездился огромный цефалот, пришли в движение. Сквозь них просочилась масляная, блестящая жидкость, собралась в бесформенный комок, и Натан издали услышал жужжание роя. Переступая точёными ногами, Сусанна Игоревна тяжело спустилась со скалы, обеими руками придерживая огромное, разбухшее, как у беременной, пузо – там плескалась живая вода. Вся до капли амниотическач жидкость цефалота.
Она подошла к первому из законтаченных мертвецов, прильнула к его губам в поцелуе – и выблевала ему в рот немного жидкости. Подошла к следующему – и всё повторилось. Она принялась ходить от одного несчастного – к другому, каждого одаривая благословением живой воды из уст своих, те принимали его покорно и безвольно, а Натан смотрел и трясся, стараясь не стучать зубами: его била тяжёлая нервная дрожь, но он всё таращился, и увидел, как янтарная плоть оторвала от забора одно из тел.
Это был его сосед по ячейке, Василий, теперь подобно шефине – полупрозрачный, но застывший, инертный, как усы анабиозного цефалота. Она швырнула его на землю, лицом вниз, и по-хозяйски, как на вещь, уселась сверху – куда текучесть подевалась? Она наступила ему на руки, с нечеловеческой силой потянула за кожу на спине – и та порвалась и растянулась, словно смоляная. Сусанна схватила его за локти, ломая их, дёргая и неестественно выкручивая, ударом ступни сломала и вывернула колени. Это не походило на избиение живого или надругательство над телом мёртвого, Янтарная Леди словно рубила дрова или другую какую-то грубую работу выполняла, со знанием дела и неожиданной силой орудуя руками и ногами. Отступила на шаг, оценивая, – чего-то не хватало. Тогда Сусанна вытянула и вылепила из его боков ещё две ноги, а после пинками заставила встать. Перед нею стояло – Натан был готов поклясться – огромное насекомое, словно отлитое из жжёного сахара и медово-прозрачного янтаря, с шестью ногами, с золотыми крыльями на спине, подобное богомолу, но с головой несчастного эколога. Гудение роя усилилось, Сусанна молча смотрела в глаза своего старого сотрудника, без слов отдавая новые приказы.
– Теперь он коготь стража, – с горечью шепнул ноль-первый снизу, он вернулся и высунул свой любопытный чёрный нос. – Жаль Василия, он мне всё-всё-всё про секс для у-удовольствия рассказывал. Ты мне сделаешь секс? Чего ты прилип? Надо у-уходить!
Гигантский богомол вдруг оттолкнулся лапами, одним прыжком перемахнул через ксенорешетку и полетел прямиком к чёрной стене леса вдали. Натан тут же сиганул в дупло и провалился глубоко, очень глубоко, скатился в сырой земляной лаз и попал в утрамбованную, явно хоженую нору, ведущую прочь из заражённого гиблого места.
– Ползи за мной, – велел голосок ноль-первого из кромешной тьмы впереди, – да поторапливайся.
Глава 12
Янтарная рука
Мыться Вован ходил после всех, отчаянно ныкаясь. Сразу в душевой кабине и одевался.
В принципе, рука не болела, чувствительность не теряла, только постоянно норовила запитаться от сети, Вовану приходилось бдить, чтобы та не присасывалась где ни попадя, но он и тут исхитрился: вместо перекуров делал вид, что желает пару минут отдохнуть, тем временем брался за аккумулятор Оззика и кайфовал. Так же и за обедом – закинулся чем бог послал, точнее, повар Азамат состряпал, трамбанул кишку немного, оставляя на тарелке рыбы хвост да полкотлеты, – и назад бегом, в экскаватор. Дальше совал пальцы куда им требовалось – те вмиг становились текучими, как чифирь, и Вован за обед высасывал аккумулятор подчистую. Хорошо, что имелся запасной, аварийный.
Эрекция была только побочкой, основное, довлеющее ощущение при электрическом кормлении руки походило на сауну, словно Вован на свободе знатно парился в растопленной баньке с веничком, прыгал в снег, наворачивал рюмку, и дальше парился. Радость от этого была беспорочной как зачатье Христа, светлой как воскресенье, какой-то правильной, что ли. Он словно очищался внутренне. Ну и бодрости прибавилось, активности, спокойствия даже. Порой он думал – охуенно было бы так и питаться, чтоб в столовку не ходить, но желудок тоже хотел жрать и приходилось хлебать баланду с остальными. Фактически особого вреда здоровью янтарь не нанёс, просто у Вована появилась особая потребность, как у инвалида, однако без утраты работоспособности. Для равновесия он бросил курить, решив, что новой страсти достаточно, легко, кстати, бросил, без кумаров и психов, будто и не имел этой пагубной привычки с ранней юности. Сперва ещё боялся, что зараза расползётся по всему телу, и он заянтареет целиком, с мозгами вместе, но дальше плечевого сустава янтарение не ползло, очевидно, ему не хватало условий, либо зараза пристала слабая.
Ещё одно было странно: откуда-то взялась ранее несвойственная Вовану чистоплотность. Он перебрал и вычистил весь небольшой свой скарб и сложил ровнейшим образом, рассортировав по назначению, а шконку начал застилать как заправская горничная, без единой складки. Наведёт порядочек и стоит, любуется, ощущая глубочайшее удовольствие. В то же время беспорядок у соседей, да и вообще на лагере, начал раздражать, в голову повадились приходить мыслишки, что те либо иные вещи происходят неправильно, откуда они взялись и как было бы правильно – Вован во сне не ебал, раньше несправедливость казалась ему естественным злом, вроде непременной зимы, когда кругом дубарь и слякоть, хмурое небо и на душе тоска, а куда деваться, природу на перемотку не поставишь. Но теперь несовершенство окружающей ойкумены стало огорчать его и приводить в досаду.
Блатные зажали после смены, у ксенозабора, когда Вован починил по мелочи и поставил на зарядку Оззика, и как раз собирался где-нибудь в укромном месте запитаться и соснуть, предвкушая приятные мурашки.
Он даже не заметил, как они нарисовались, просто поднял голову от тряпки в масляных пятнах, которой вытирал здоровую руку, а они уже стояли перед ним: Васька Полбатона, шакал смотрящего по зоне Паши Законника, а рядом его шестёрка, Гога Дрыщ, огромный бычара, не жиртрест навроде Стена, а мясистый качок. И смотрели они нехорошо, с нелюбовью смотрели. Неправильно так…
– Тормози фраерок, есть базар, – сказал Полбатона.
Погоняло своё он получил после побега с похожей зоны в первую отсидку, в тот раз Вася ночевал в лесу и ксеноволк откусил ему шмат ягодицы. От волка он худо-бедно отбился и спасся на дереве, но полужопицу потерял, и непременно истёк бы кровью и помер, не найди его ручейные рейнджеры, которые прогнали караулящего добычу волка и под белы рученьки затащили стонущего беглеца прямиком в родную зону. Ваш ребёночек потерялся?
– Тут сорока на хвосте принесла, что ты рыжего кабанчика ковшом зацепил на днях, – сказал Полбатона, буравя его глазками.
– Ну зацепил – так оформил, – Вован развёл руками. – Здоровый камень попался, под клифтом не притырить.
– Так что же ты, стахановец, не цинканул сразу по братве? – притворно ласково осведомился Полбатона. – Положено приличные камни по тихому решать, без кумовских…
Дело пахло нехилыми пиздюлями, и Вован начал шарить глазами по сторонам, не идёт ли кто из вохры или других работяг вроде него, но, как назло, нигде ни души не маячило.
– А я знаю, кто тут кумовской? – вяло отбрехивался Вован. – Всякий дятел стуканёт за добавку к пайке.
– И ты на свободу с чистой совестью собрался? – вставил Гога. – А чего с голой жопой? И ничего не заныкал на раскумар?
Вован догадался, что, кажется, блатным его сдал барыга, которому он продал скол.
– Ну, кропаля совсем приварок… – замялся он, понемногу отступая к забору.
– Барыга божится, что такого янтаря вовек не видал, – заметил Полбатона и начал неприятно приближаться. – Мужики базлают, что ты мутный стал, как того кабанчика выкопал. Может притырил-таки долю малую? Так поделись.
– Общак – дело святое, – добавил Гога. – Так что делись по-братски. А то спросим как с гада за косячок…
– Да нет у меня ничего! – воскликнул Вован в отчаянии и по лицам блатных понял – сейчас будут бить.
Рука сама по себе потянулась к ксенозабору и её законтачило, тупо засосало в прутья, по которым бежала тысяча вольт – хоть метро подключай. Глаза у Вована вылезли на лоб, дыхание спёрло, ему показалось, что он стоял запитанным очень долго, сотню лет, не меньше, но вдруг понял, что прошло только несколько секунд. И ещё кое-что понял, словно бабка нашептала: блатным его сдал не барыга, даже не вертухай подкупленный маляву кинул смотрящему за ту глыбу янтаря, которую Вован нашёл, а кум присвоил. Сам кум и слил, решил проверить, не заныкал ли чего.
Пекучие муравьи яростно метались по его телу, трясущийся Вован озарением постиг, что нет Порядка на лагере, раз кум и смотрящий заодно. И вертухаи в доле, и каждый последний шнырь – часть системы. И никто тут не исправляется, а только костенеет в преступлениях и набирается беззакония.
– Бесп-пор-рядок, – клацая зубами, произнёс Вован сквозь пену на губах, получилось: б-п-п-п-р…
– Сам себя наказал, – презрительно выплюнул Полбатона. – Ну, другим неповадно будет. Идём. Этот – жмур.
Но они никуда не ушли, Вован не пустил. Рука как запиталась – так и вытекла из прутьев, и больше она не была рукой, а стала янтарной катаной метровой длины, как та декоративная, что висела когда-то на стене дома, в прошлой жизни. Меч обрушился на огромного Гогу, и тот распался на две продольные половины. Одна неловко сложилась и присела на ногу, после чего завалилась на бок, а другая рухнула плашмя, откинув руку с огромным бицепсом. Продольный разрез немного подержался, паруя, показал белое, красное и розовое содержимое Гоги, и выплеснул всё, что было мягким, зловонным и жидким.
– Ах ты ж беспредельщик мокрушный! – с ненавистью сказал Полбатона, буравя Вована глазками.
Блатной сухо клацнул выкидухой и ринулся вперёд, сухой и верткий как змея, но рука была быстрее. Больше не меч, а почти человечья конечность, у плеча которой болтались остатки обгорелого рукава зековской робы, вытянулась ему навстречу, и всё тянулась, истончаясь, пока указательный и средний пальцы не вошли в глазницы Васи. Хряп! Вован с ужасом ощутил, что внутри своей головы Полбатона мягкий, влажный и горячий, как вагина возбуждённой женщины. Тот коротко ахнул и гулко стукнул ножом по руке, но сразу выронил его и повис, хаотично суча ногами. Словно во сне в голове Вована родились картинки – смотрящий распивает с кумом казённую ханку; смотрящий хранит в полу котельной собственный отдельный янтарный скарб, причём больший, чем злополучный общак, и он уверился в своих догадках: и кум продажный, и Паша Законник ссученный. А потом Полбатона умер у него на пальцах и картинки потухли.
Вован бросил труп, поднял масляную тряпку и старательно, с любовью вытер свою спасительницу. Та красиво переливалась янтарными сполохами, а глубоко внутри поблёскивала особой, голубой искрой. Обгорелая роба больше не прятала её, оплавилась в комок и латексная перчатка. Вован хотел разорвать майку и замотать руку до плеча наподобие повязки, но вдруг понял, что Правильно больше не прятать её.
Это не была зараза, но божье благословение на адский труд, огромную работу. Он мельком глянул на трупы – ишь, разлеглись, черти ссученные, – и неторопливо пошёл к баракам.
Ему предстояло наводить Порядок.
Глава 13
Саранча
Особо отчим любил Апокалипсис Иоанна Богослова и часто цитировал, заодно поясняя. Обычно Каа не задумывалась над его баснями, но выросла при нём, волей-неволей наслушалась. Луна сделалась как кровь? Какой-то бред. Кровь бывает из ран, если хищника бьёшь; на руках, на шее и лице – после охоты. Она брала добычу со всеми вместе, сама вскрыла горло слабой ксенокорове одним ударом руки, а потом стая добила. Конь белый с всадником, имя которому смерть? Она сама была смертью, и за нею следовала стая, а потом они все вместе ели ещё горячее, парующее мясо, и Каа по праву забирала лучшие куски, как лучшая охотница и загонщица дичи. Это было понятно и реально, оно происходило здесь и сейчас. Но «солнце подёрнулось власяницей»?
– Аллегория затмения, – пояснял отчим, а что такое власяница сказать не удосужился, Каа сама нашла в словаре.
Он уже давно не охотился из-за своих аллегорий.
Каа отчасти презирала их с матерью, дома бывала редко, предпочитая бегать с голодной стаей, или лежать с сытыми зверями на самом привилегированном месте, с Матриархом под одной рукой, с Белым под другой, или играть с молодняком в прятки. С мустами прятки работали не очень, те быстро находили Каа по запаху. Вот и сейчас к ней безошибочно подошла одна из самок, младшая дочь матриарха, её так и звали – Младшая.
– Вечная сестра, – сказала та и ткнулась носом в плечо.
– Младшая…
– Трое пустых в семье и две бесплодные самки. Если бы я стала Матерью Матерей, то отдала бы их Лесу.
– Но ты не станешь, – ответила Каа. – О Белом тоже говорили, что он пустой, а он был просто поздним, и до сих пор сражается для семьи. Мы никого не выгоняем.
– Оттого семья и слабеет, – огрызнулась Младшая. – Детёнышей в помётах всё меньше.
Она замолчала, раздумывая, но вдруг метнулась в сторону, лапой прижала жука и тут же схряпала, отыскав его в темноте по шороху.
Каа вздохнула и потянулась в гамаке, подвешенном между фруктовыми деревьями сада, оттолкнулась пальцами ноги и пару раз качнулась, сама такая же чёрная, как окружающая тьма.
Сегодня Каа осталась на хозяйстве одна, и это было прекрасно, потому что позволяло не кринжевать и быть собой. Двуногое семейство через нулёвку отправилось на уикенд в миру, на море, с предыдущей семьёй отчима. Было это тупо и стыдно, Каа никогда не ходила с ними и не понимала, для чего мама позволяет ему играть роль больше положенной изначально, когда отчим просто привёл домой Каа и принёс раненого старого зверя. А потом, задолго до появления уродства, Каа вдруг выяснила, что мать с ним спит. В ответ на её возмущение та ответила, отводя глаза, что это любовь, а он, оказывается, отец сестры. Маленькая ещё Каа даже заплакала с досады, потом сразу увяла и смирилась, но испанский стыд никуда не делся. Так и жили: она, её семейство и фейсспалм. Ну что за гадость, что за лицемерие его вегетарианство, вера и повадки? Она терпела отчима в угоду матери и тщательно скрывала неприязнь за почтительным отношением, то есть, «хорошо пряталась». Глядя на зверей, Каа понимала, что такое иерархия, вот и обошлась без подростковых бунтов. Потому что если ты живёшь с семьёй – то молча делаешь, что хочет глава семьи: убиваешь, рожаешь или скрываешь чувства. Её персональный матриарх хотела видимости нормы во всем: и в детях, и в отношениях. На её слова о том, что отчим явно ненормален, мать отвечала: «Слишком сложно, ты поймёшь, когда вырастешь…» А сама ходила в гости к его предыдущей жене, и всё стремление к нормальности, ставшее её новым гимном, перечёркивалось на корню. Так что даже хорошо, что у Каа никогда не будет «отношений» – уродство надёжно эту гадость предотвращало…
– Внимание! – крикнул страж, до сей поры неподвижно сидящий на отключённом ржавом заборе.
Приближался кто-то чужой и пугающий, вроде рогача в состоянии гона? Этого ещё не хватало, придётся брать парализатор…
– Странная летучка! – добавил другой страж, и мусты зашевелились.
Быть может, летит дрон с одной из точек Управления Ручья, как порой случалось? Или рейнджеры на коптере, потому что с зоны, в сорока километрах, сбежали зеки? Возникла внештатная ситуация, как с последним весенним паводком? Тогда нужно срочно одеться, налепить обе маски, телесную и тряпочную, сосредоточиться и притвориться нормальной…
Каа вывалилась из гамака, приземлившись на руки и стопы, вместе с мустами подбежала к забору и ловко взобралась на него, чтобы дальше видеть в темноте. Вокруг неё по периметру расселись взрослые звери, под руку ткнулась морда Белого, Каа огладила её.
– Что это? – спросил Белый, поднимая холку.
– Не знаю…
К ним летел не коптер, и не гигантский филин, которые водились в ельнике, а светлячок, янтарный, как старые бусы, которые Каа давно сняла и закинула в ящик.
– Какой крупный, – сказала она, и вдруг поняла, что его размер – обман зрения, и светлячок намного больше и намного дальше, чем она подумала сперва.
Он приближался со стороны леса и рос в размерах, пока не стал огромным насекомым, а затем, вблизи, превратился в электрического призрака с длинными лапами и крыльями, с человеческой головой на янтарно-хитиновых плечах. Это существо светилось изнутри, будто переливаясь, и оно летело прямо на ферму.
– Я не знаю, кто это, – сказала Каа Матриарху, – это живая зверюга.
– Прячемся и смотрим! – велела та семье.
Все, включая Каа, посыпались с забора кто куда, занимая боевые позиции у нор, в корнях, камнях и выемках. Самки коротко приказали детёнышам сидеть тихо. Старшие сёстры и младшие матери закрыли их хвостами. Каа тоже спряталась – прижалась спиной к стене постройки и стала невидимой. У её ноги, рядом, слился с лейкой для цветов Белый.
Над старой станцией ОЗДЖ возвышалась луковка энергосборника. «Как купол в церкви», говаривал отчим. Над нею, вместо креста, маячила покрытая прозрачным фарфором вышка Тесла, оттуда раздавалась стоячая волна на такие же вышки, давным давно воздвигнутые в округе – это давало людям возможность запитывать в лесу датчики наблюдения, камеры и дроны. От вышек заряжали снарягу ручейники, учёные и рейнджеры, бывающие в заповеднике, подобные обслуживали прииски. Сами вышки питались от нуль-точки через центральный преобразователь, но главной их функцией была даже не зарядка оборудования, а трансформация высокого вольтажа первичной энергии, сотен тысяч вольт и тысяч ампер в приемлемые двести двадцать. Частично энергия запасалась в резервных аккумуляторах, эти здоровенные приблуды стояли в пункте управления – пять больших шкафов, закрытых наглухо железобетонными створками. Звери к электрике не лезли, называя приборы «гудящими камнями», Каа никак не могла объяснить им, что такое электричество, мустам не хватало ума, чтоб понять неощутимое и невидимое. «Гудящий камень бьётся. Камень сдох и не гудит».
– Там маленькие Дневные Глаза, очень горячие и злые, – сказала им Каа в конце концов, и те потеряли интерес.
Но не таинственный янтарный гость.
Странное существо присело не во двор и не на дерево, где прятались стражи, а на самый верх, точнейшим образом на башенку Теслы, и там замер, растопырив лапы и неестественно задрав придатки экзоскелета – крылья, от чего купол станции словно увенчался янтарным крестом неправильной формы. Мужское лицо на человеческой янтарной голове было безмятежным и лишённым эмоций, словно хозяин крепко спал с открытыми глазами. Каа ощутила, как шевелится уродство у неё на лице, как дыбом становится каждая серебряная шерстинка на нём и начинает вибрировать, и только тогда испугалась – так уродство себя ещё не вело. Она погладила пятно ладонью и прикрыла, пряча. А потом случилось немыслимое – существо погрузило передние, длинные и хищные конечности в прозрачный фарфор. Неумолимо и легко лапы пронзили его, словно кусок сливочного масла. Не разбили, но оплавили: перетекли внутрь, слились с вышкой, и крест на куполе совсем перекосился, заваливаясь вперёд. Каа сперва решила, что сейчас оно сгорит к чертям, однако не тут-то было – этот светлячок, этот кузнечик словно ярче осветился, а внутри его брюха всполохнул и начал разгораться глубокий фиолетовый свет. Нет, не кузнечик. Поражённая Каа готова была поклясться, что эта адская саранча, словно сошедшая со страниц Апокалипсиса, питалась! Сосала электрический ток прямо из толстых проводов залитого в прозрачную броню трансформатора…
– Иди к Матриарху, – тихо сказала она Белому, – пусть уводит семью…
– Мусты не бегут, когда враг приходит в логово, – ответил тот и не послушался.
Тем временем электрический кузнечик «зарядился» – всё его налилось густой синевой и снова остыло до янтаря, но теперь в нём виделись прожилки, подобные венам, с сияющим куском на месте сердца, которое не билось.
– Что мне делать? – прошептала Каа, чуть не плача. Теперь она жалела, что дома нет никого из взрослых. Странное существо сидело слишком высоко, чтобы мусты могли добраться, она помнила серебряного монстра и понимала, что появление янтарного не предвещает ничего хорошего.
Какое-то время кузнечик ничего не делал, словно ждал особого знака или момента, но вот раздался громкий треск – вышка Тесла окуталась дымом, просочившимся из трещин изоляции, и осыпалась под весом его тела. В водопаде из тысячи фарфоровых осколков янтарный монстр упал на цельнолитую крышу купола станции и с силой погрузил длинные ударные лапы в ферропластик. В этот раз они не оплавили материал, но вонзились с лязгом и грохотом. А затем он начал разрывать купол станции, как безжалостный робот.
– Вперёд, мои воины! – сказала Мать Матерей.
– Нет! – крикнула Каа, но никто из зверей не послушал, да и не услышал, ибо каждый запел.
Стражи, уже сидевшие на крыше, бросились на незваного гостя первыми, к ним отовсюду полезли другие охотники и матери, Каа видела их огромные, расширенные на весь глаз зрачки, и слышала многоголосую песню битвы. Шумно цепляясь когтями и ступнями за водосток, она вскарабкалась на крышу, чтобы не отстать от семьи, и не поняла, что происходит.
Саранча не тратила время на мустов, не отбивалась от них и даже не стряхивала с себя, словно их и не было. Она, не отвлекаясь, деловито кромсала крышу, прорывая себе ход на станцию, осколки твердейшего пластика летели во все стороны под могучими ударами, Каа едва отпрыгнула от летящего прямо в неё рваного куска. Саранчу покрывали мусты, слияние накатывало на врага и опадало, мусты отступали, чтобы снова броситься в бой и снова беспомощно откатиться. Боевая песня стихла – зверь был словно машина.
– Слишком твёрдая шкура, – крикнул один из стражей, – не прокусить! Это неживая зверюга!
– Твёрдая? – воскликнул другой. – Мои зубы провалились, словно кусаешь воду!
Каа оббежала саранчу сзади, без разгона прыгнула изо всех сил и упала твари на спину, над крыльями, содрогаясь от резких её движений. Та просела под её весом, но тут же выпрямила лапы, не прекращая рыть адскую нору. Каа всегда нападала сзади, а дальше действовала по обстоятельствам. Если шея врага позволяла захват, она резким движением к плечу сворачивала голову. А когда длины руки не хватало – вскрывала жилу на шее и уходила, давая добыче истечь кровью. У этого шея была тонкой. Она сделала привычный захват, но человечья голова на теле насекомого мягко и пластично повернулась на сто восемьдесят градусов, мужское бородатое лицо едва ли не вплотную приблизилось к её лицу и равнодушно уставилось – чего тебе? Кого-то это янтарное, полупрозрачное бородатое лицо напоминало, но времени думать не было. Чувствуя, как шевелится шерсть на уродстве, Каа с гортанным криком ударила наотмашь. Она целилась в висок и глаз, но рука прошла сквозь полупрозрачную голову, словно вилка сквозь овсянку. Лицо тут же отвернулось с безразличием, перетекло в прежнее положение, зазубренные лапы с дьявольской силой обрушились на уничтоженное ими, некогда крепчайшее покрытие, а потом адское насекомое рухнуло в пробитую им дыру, увлекая за собой Каа и нескольких нерасторопных зверей.
Она сгруппировалась, падая, но всё равно сильно ушибла бок, ударилась головой, кусок штукатурки рассёк над бровью кожу – ерунда, царапина, и наглоталась пыли. Когда откашлялась и перевела дыхание – монстр уже уполз. На полу нарядной гостиной матери, в обломках кровли и перекрытий, лежало двое мёртвых, раздавленных мустов, и несколько раненых. В дыру посыпались живые и яростные, но совершенно беспомощные звери.
Каа бросилась в камеру управления – там стоял сейф с лицензированным оружием, где хранили сонники, парализаторы и огнестрел. Код её заставили выучить, и Каа ввела его костяшкой пальца, торопясь и волнуясь. Внутри станции загрохотало и у неё не осталось сомнений в том, куда направлялась саранча – тварь ломала стальные двери в шлюзовую камеру. Она рвалась в камеру нулевой точки! Не колеблясь не секунды, Каа схватила винтовку, проверила, заряжена ли та, и дослала тяжёлый разрывной патрон в патронник, а потом со всех ног бросилась на адский грохот. «Зачем мне оружие? Я сама – оружие…» – с ухмылкой говорила она когда-то отчиму, учившему сестру стрельбе по баночкам. Каа всегда бахвалилась собственной силой и ловкостью, и вот столкнулась с неуязвимым врагом, который даже не отбивался, игнорируя её, словно моросящий дождь.
Существо тем временем потрошило стальную дверь с тем же упорством и недюжинной силой, с которыми разбирало крышу. С резервными аккумуляторами саранча уже разделалась, вскрыв как банки с компотом и высосав подчистую ток, способный неделю питать отключённую станцию, или убить кого угодно.
– Эй! – крикнула Каа, но монстр даже не обернулся, занятый своим непонятным чёрным делом.
Она взяла на мушку раздутое, отливающее внутренней синевою брюхо, и нажала на спусковой крючок. Грянул выстрел, в плечо ударила отдача. Пуля со звоном отскочила от янтарной плоти и впилась в стену над её головой. Мусты ещё пытались хватать саранчу за лапы, но Каа уже точно знала, что это бессмысленно, а вскоре стало и опасно – стальные двери нулёвки прогнулись и стали поддаваться. Каким бы сильным не казалось адское насекомое, во всепоглощающем огне нулёвки оно сгорит, как и всякий живой, рискнувший оказаться поблизости без переходного скафандра.
– Бежим! – закричала Каа мустам, хватая в охапку тонко визжащего и рвущегося в бой Белого. – Мать, уводи семью!
И на этот раз звери послушались – бросились врассыпную. Она успела выскочить во двор, когда насекомое пробило шлюзовую камеру. Станция ярко осветилась, словно в ней вспыхнула сверхновая звезда. Взломанная неведомой тварью нулевая точка загудела в неестественным высоком тоне, переходящим в пронзительный механический писк, в воздухе расплылся запах гари, и вдруг как хлопнуло! Даже земля под ногами затряслась. И тут же свет, до последней лампочки на территории двора, – погас. Станция погрузилась в кромешную тьму и тишину.
Каа немного подождала, успокаивая дыхание, давая глазам время привыкнуть, затем вошла в эту недружественную, непривычную тьму, осторожно ступая по усыпанному бетонной крошкой полу, готовая в любой момент бежать. Она прошла до развороченной шлюзовой камеры с оплавленной дверью, полной горького дыма. Воняло горелым металлом и жжёным янтарём. Саранчи нигде не было видно – как сквозь землю провалилась. А вместо нулевой точки зияла яма трёхметровой глубины, под расколотым фундаментом в темноте угадывалась сырая земля.
