Текст книги "Ангелочек"

Автор книги: Мари-Бернадетт Дюпюи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

Взволнованный Луиджи допил херес, аббат последовал его примеру. Это был их последний совместный ужин, и предстоящая разлука огорчала обоих.

– Не задерживайся, – посоветовал монах. – Хотя очень мало шансов, что ты наткнешься в этот час на жандармов, все же мне хотелось бы знать, что ты уже в Испании. Но как ты без скрипки будешь зарабатывать себе на жизнь? Я дам тебе кошелек с деньгами. О, совсем немного! Это мои личные сбережения.

– Нет, отец Северин, я не возьму денег, – возразил Луиджи. – Вы столько сделали для меня! Я провел лучшие месяцы этого года под крышей аббатства, в маленькой комнате, прикованный к постели. И вылечили меня вовсе не ваша забота и хорошая пища, а ваша вера в меня, ваша доброта. В начале лета я потерял все: мой драгоценный инструмент, которым я так дорожил, золотой медальон, который моя мать прикрепила к моему чепчику перед тем, как бросить меня… Теперь у меня нет никакой ниточки, ведущей к моей семье, которую я упорно искал столько лет. Я отказываюсь от этих бесполезных поисков, равно как и отрекаюсь от своей страны. Я не могу дальше принимать вашу помощь. Если я похож на цыгана, то только потому, что чувствую близость с этим народом, обреченным на кочевую жизнь, с людьми, не имеющими ни кола ни двора. Но они, по крайней мере, не страдают от одиночества.

– Мой бедный Жозеф! Ты мог бы вступить в наш орден, посвятить свою жизнь служению Богу и музыке. Помнишь, я хотел сделать тебя органистом. Ты был уже таким талантливым в свои двенадцать лет!

– Не надо смотреть в прошлое, дорогой отец Северин. Я был невинно обвинен за преступления, одна мысль о которых вызывает у меня отвращение. Я могу понять разгневанных горцев, бросавших в меня камни, бригадира, не обращающего никакого внимания на мои протесты, но ее…

– A-а! Ты по-прежнему думаешь об этой девушке. Жозеф, будь осторожен! В этом твоя слабость. Я предпочитаю ничего не знать о твоих проделках и призываю тебя вести менее распутную жизнь. Но тебе не на что надеяться. Она оговорила тебя, выдала полиции, не имея никаких доказательств.

– Но я люблю ее, – признался Луиджи, опуская голову. – Я не могу ее забыть. Несмотря на все зло, которое она мне причинила, я люблю ее…

Этот крик души дорого дался Луиджи. После своего появления в аббатстве он часто рассказывал своему покровителю об Анжелине, но говорил всегда легкомысленным тоном, словно речь шла о мимолетном увлечении. Однако Луиджи понимал, что влюбился. Как только он встретился с лучезарным взглядом молодой женщины на площади Масса, все струны его души заиграли так же неистово, как струны скрипки. Потом, когда ей удалось уговорить жандармов и Луиджи был освобожден благодаря ее неожиданному заступничеству, он решил, что это возвышенное создание служит воплощением доброты и справедливости.

«Вот почему я ждал ее в Бьере, открыл ей часть своего прошлого, рассказал о кочевой жизни. Боже! В тот зимний день она была такой красивой, с золотисто-рыжими волосами, аметистовыми глазами, соблазнительными розовыми губами! Никогда прежде я не испытывал такого влечения к женщине. Никогда! Я назвал ее Виолеттой. Я находил ее такой очаровательной, такой сладкоголосой, такой рассудительной… Иначе я не стал бы проводить ночь в конюшне, чтобы увидеть ее в последний раз. Ах! Этот поцелуй, как он мне дорог! Я до сих пор дрожу от волнения, вспоминая его. Судьбе было угодно вновь свести нас в тот июньский день на берегу канала в Тулузе. Однако меня постигло разочарование. Девушка показалась мне холодной, равнодушной. Судьба сыграла с нами злую шутку: она приняла меня за мерзкого преступника, извращенца, чудовище. Но разве я могу сердиться на нее? Я вел себя глупо, бестактно. Я намеренно провоцировал ее, словно бросая вызов… Нет, я никогда не смогу забыть ее».

– Жозеф, о чем ты думаешь? Тебе пора уходить.

Аббат Северин стал для Луиджи отцом, и тот питал к этому святому человеку глубокую нежность и огромное уважение. Он не мог выразить свою любовь, поэтому просто взял аббата за руку и, нежно посмотрев ему в глаза, сказал:

– Ничего не бойтесь, я ухожу…

«Вы воспитали меня, научили читать и писать. Вы сделали из меня образованного и хорошо воспитанного мальчика. Но главное, я изучал сольфеджио, научился играть на скрипке и клавесине, – вспоминал Луиджи. – Годы бродяжничества превратили меня в человека, за которого мне часто бывает стыдно: свободного, как ветер, бедного, как Иов, да еще и ловеласа. Я воровал, лгал… Рядом с вами, таким слабым и больным, я словно стал лучше; рядом с вами я ощущаю себя ребенком, которого вы до сих пор любите. Увы, я изменился, сердце мое ожесточилось. Ожесточилось и болит от неразделенной любви к Анжелине».

– Луиджи, посмотри на меня, – строго сказал аббат. – Ты должен пообещать мне, что не будешь искать эту барышню. Тебе повезло, что тебя поместили в больницу Сен-Лизье и ты сумел сбежать и добраться сюда, не потеряв сознания. Но Анжелина – ведь так ее зовут? – эта прелестная Анжелина, о которой ты мне рассказывал, никогда не поверит в твою невиновность. Я верю тебе, так как знаю, что ты неспособен на такую низость, на такое варварство, и каждое утро молю нашего Господа Иисуса Христа, чтобы настоящий преступник был разоблачен и арестован.

– Я тоже желаю всей душой. Это оправдает меня в глазах всех.

– Особенно в глазах Анжелины. Ах, как мне тебя жаль… Дитя мое, теперь уходи. Послушник приготовил тебе мешок с едой. Ты отказался от моих денег, так возьми хотя бы еду.

Старый аббат встал. На сердце у него было тяжело. Он положил дрожащую руку на плечо своего воспитанника.

– Никто не узнает тебя в этой шубе. К тому же у тебя отросли усы и борода. Мне это не нравится, но теперь ты совершенно не похож на того Луиджи, каким был в июне.

Молодой человек тоже встал. Он поклонился отцу Северину и обнял его.

– Спасибо! Если бы я мог когда-нибудь отплатить вам! Я знаю, что вам не хватает средств отремонтировать здания, которых не щадит время… Прощайте, дорогой отец!

– Прощай, Жозеф! Да хранит тебя Господь!

Через десять минут молодой мужчина вышел из ворот аббатства, тепло одетый и хорошо обутый, с мешком, перекинутым через плечо. Мокрая земля чавкала под его ногами. Было очень холодно. На чистом небе сверкали мириады звезд.

– Свободен! Я снова свободен! – повторял Луиджи, но не испытывал ожидаемой радости.

Рана зарубцевалась, Луиджи вновь был полон сил. Он мог без устали шагать до самого рассвета. Ему не страшны были ни глубокий снег на горном перевале Аньес, ни сильный ветер, гулявший в горах. Однако ему не хватало того самого чувства, которое всегда поддерживало его и внушало радость: надежды. Его уход напоминал, скорее, бегство. Луиджи казалось, что во мраке ночи он различал изящный силуэт с золотисто-рыжими волосами и аметистовыми глазами.

«Анжелина, такая прекрасная и такая жестокая! – говорил он себе. – Я хочу, чтобы ты знала: я невиновен! Да, невиновен… Потому что я люблю тебя. О, как горячо я тебя люблю!»

По мере того как Луиджи преодолевал луга и ручьи, им овладевал странный страх: он боялся, что больше никогда не увидит Анжелину.

Люшон, вилла семьи Кост, в тот же вечер

Появившаяся в столовой семьи Кост Анжелина произвела настоящий фурор. В рассеянном свете двух больших люстр с хрустальными подвесками ее белая кожа казалась перламутровой, излучающей собственное сияние. Ее триумфу способствовало и вечернее платье. Мать Филиппа громко воскликнула:

– Какое великолепие! Какое роскошное и элегантное платье!

Портнихе из Сен-Жирона пришлось немало потрудиться, чтобы безукоризненно сшить платье из муслина фиалкового цвета. Декольте украшали крошечные фиолетовые цветочки. Жерсанда де Беснак продумала каждую деталь. Ей хотелось, чтобы платье было достойно парижской моды. Действительно, фасон подчеркивал изящный стан Анжелины, ее упругую грудь, точеные плечи. Юбка, состоящая из нескольких оборок, плавными волнами спадала вниз.

Мари-Пьер подошла к своей будущей невестке, чтобы лучше разглядеть платье.

– Анжелина, вы восхитительны!

– Благодарю вас…

Филипп заважничал, словно петух, нашедший жемчужное зерно. Он не мог отвести взгляда от своей невесты, ведь до сих пор он никогда не видел ее столь элегантной. Анжелина заплела волосы в косы и уложила их в высокую прическу, что придало ей поистине царственный вид. На шее всеми цветами радуги переливалось жемчужное ожерелье, которое ей дала Жерсанда.

– В твоем возрасте я носила его, – сказала старая аристократка. – Жемчуг олицетворяет молодость и непорочность.

– Тогда я его недостойна… – ответила молодая женщина.

– Не говори глупостей! Твое сердце и душа остались непорочными, а это самое главное.

Но теперь, когда на нее были устремлены взгляды всего семейства Кост, Анжелине казалось, что она ведет себя как узурпаторша, интриганка. Чем лучше Анжелина узнавала Филиппа, тем отчетливее понимала, что он не способен простить ее, узнав, что она не девственница и что у нее есть ребенок.

С самого начала ужина Анжелина вела себя сдержанно. Казалось, такое поведение было вызвано скромностью. Но Камиллу Кост невозможно было провести. После омлета с трюфелями и сальми из вяхиря, этого типичного для Гаскони блюда, она не смогла отказать себе в удовольствие подтрунить над будущей невесткой.

– Скажите, Анжелина, неужели вы потратили всю энергию, когда принялись упрекать меня за мой насмешливый ум, едва переступив через порог нашего дома? После редкой птицы и тигрицы перед нами предстала снулая рыба. Ну правда, вы молчите, как рыба!

– Мама, оставь Анжелину в покое! – возмутился Филипп. – Все же мы светские люди! Если бы Анжелина постоянно говорила, ты назвала бы ее сорокой. Ты становишься невыносимой.

– О, доблестный рыцарь встал на защиту своей прекрасной дамы! – пошутила Камилла Кост. – Мне очень жаль, но я вынуждена напомнить тебе, сын мой, что светские люди, садясь за стол, придают своим лицам приятное выражение. Мы собирались отпраздновать вашу помолвку, а у меня создается впечатление, что мы присутствуем на поминках. Дорогой Дидье разглядывает декольте твоей невесты, внучки перешептываются и едва сдерживают смех, а ты, Мари-Пьер, явно чем-то недовольна, и это мне не нравится.

– Вовсе нет, мама, но Филипп прав. Перестань терзать Анжелину. Светские люди должны уважать своих гостей, делать так, чтобы они чувствовали себя непринужденно. И вовсе не пристало говорить так о Дидье в присутствии наших дочерей. Что касается моего недовольства, ты прекрасно знаешь, чем оно вызвано. Даже в такой особенный вечер ты держишь собаку на коленях, да еще за столом.

– Это чтобы заставить мадемуазель Анжелину улыбнуться, – лукаво заметила старая дама.

Эжени и ее сестра, закрыв лица салфетками, о чем-то оживленно заговорили. Дидье Кост с сожалением уставился в свою тарелку, ведь он еще не налюбовался Анжелиной.

В столовую вошла Фаншона с бутылками вина и графинами с водой. Дворецкий принес следующее блюдо.

– Задняя ножка ягненка с зеленым горошком, мадам, – объявил он.

– Спасибо, Мартин, – сухо откликнулась хозяйка дома. – Филипп, ты не забыл, как надо резать этот кусок мяса?

– Нет, мама.

– И правда, как ты мог забыть! – насмешливо сказала Камилла. – Учитывая твою профессию…

Доктор сжал зубы. Его старая мать решила испортить этот праздничный вечер. Она всегда была несносной, но с возрастом ее язвительный характер усугубился, чему способствовали мучительные приступы подагры.

– Я не стану тебе отвечать, – тихо заметил Филипп. – Фаншона, держалку для ножки!

Анжелина слушала, присматриваясь к жестам и выражениям лиц членов семьи. Она заметила, что горничная протянула Филиппу серебряный прибор, при помощи которого удерживают ножку во время разделки, чтобы не испачкать руки. Бестактная реплика Камиллы Кост не выходила у нее из головы. «Как она осмеливается сравнивать разделку мяса с профессией акушера?! Это же неуважение к бедным пациенткам, которых порой приходится резать, а потом зашивать… Действительно, богатые люди думают, что им все позволено. Полагаю, если бы меня соизволили впустить в мануарий Лезажей, мне пришлось бы присутствовать на таком же чопорном бесконечном ужине. И я чувствовала бы себя незваной гостьей, как и сейчас».

Анжелина не смогла проглотить кусок мяса, недожаренного, на ее вкус, и взяла немного горошка.

– Поскорее подавайте десерт! – вдруг воскликнул Дидье. – Я люблю только шампанское. Бордо кажется мне слишком кислым.

– Прошу тебя, Дидье, не ссорься с мамой. Ты же знаешь, она отдает предпочтение бордо, – недовольно заметила Мари-Пьер. – Анжелина, простите нас! Сегодня за столом необычная обстановка.

– Возможно, это из-за меня, – нервно ответила Анжелина, охваченная неконтролируемым гневом. – Возможно, вы никогда не посадили бы за свой стол дочь сапожника и скромной деревенской повитухи. Мне очень жаль, что я нарушила ваш привычный ритм жизни… Лучше прекратить эту комедию.

С этими словами Анжелина встала и быстро выбежала из столовой, едва не сбив с ног Фаншону, которая принесла хлеб.

– Анжелина, полно! Анжелина, вернитесь! – закричал Филипп.

Анжелина, подхватив юбку, стремительно поднялась по лестнице. Из ее глаз ручьем текли слезы. Войдя в комнату, она заперла дверь на ключ и сняла жемчужное ожерелье и платье.

– Все кончено! Я метила слишком высоко и теперь упала с небес на землю, – задыхаясь, шептала Анжелина. – Я не хочу жить в этом обществе! Ни за что! Мое место не здесь, а в долине Ансену, в Бьере, на улице Мобек – везде, только не здесь, не рядом с этими людьми.

Анжелина надела скромное коричневое платье и сняла атласные лодочки. Ее душили рыдания.

«Лезажи выставили маму вон, осыпав оскорблениями. Гильем женился на девушке своего круга. Я уверена, что Филипп даже не собирался представлять моего отца своей семье. Несомненно, ему было бы стыдно. Я хочу домой! Я должна забрать Анри. Слишком долго я жила в разлуке с ним. Он мой сын! И я не буду больше этого скрывать. Папа простит меня, если я расскажу ему всю правду. Он будет возиться с внуком. Я ошиблась, я тысячу раз неправа, уступив уговорам Жерсанды. Мне плевать на ее богатство! Дядюшка Жан прав: мой сын должен носить фамилию Лубе или Бонзон, но никак не де Беснак».

Глубоко опечаленная, обозлившаяся на весь мир, Анжелина открыла окно и полной грудью вдохнула холодный ночной воздух. Вид заснеженных вершин, казавшихся серебряными в лунном свете, усилил ее горечь. Анжелина осознала, что погналась за легкой жизнью в надежде подняться по социальной лестнице. А ведь подлинные сокровища находились в горах, под вековыми соснами или в скромном саду с душистыми розами и даже у изголовья женщин, готовых подарить новую жизнь ценой невероятных страданий.

– Я хочу домой, – повторила Анжелина.

Сейчас она тосковала не только по Сен-Лизье, но и по своей мечте: ведь ей так хотелось стать преемницей матери, славной Адриены.

– Дорогая мамочка, я наконец поняла, – прошептала Анжелина, обращаясь к звездному небу. – Я больше никогда не буду заблуждаться, никогда…

В эту минуту в дверь постучал Филипп Кост.

Глава 19

Возвращение к истокам

Люшон, в тот же вечер

– Анжелина, будьте добры, откройте, – просил Филипп Кост в десятый раз. – В конце концов, это смешно! Как я выгляжу, стоя у вашей двери? Что подумает моя семья?

Анжелина, смирившись с неизбежным, открыла дверь. Доктор вихрем ворвался в комнату и захлопнул дверь.

– Как вы осмелились выйти из-за стола таким образом? – разъяренно прорычал Филипп. – Вы оскорбили мою мать и сестру, устроивших этот ужин.

Стоявшие по обеим сторонам кровати лампы излучали мягкий золотистый свет. Филипп сразу же заметил, что Анжелина переоделась.

– Я вынужден вас просить надеть вечернее платье и последовать за мной в столовую. Там вы принесете свои извинения и мы сможем приступить к десерту.

– Бесполезно просить меня, – тихо ответила Анжелина. – Я не спущусь. Это не мимолетный каприз. Не надо ломать комедию, Филипп. Ваши родственники никогда не примут меня. К тому же вы не уважаете моего отца.

– Надеюсь, вы не имели глупость оскорбиться из-за язвительных замечаний матери. После смерти моего отца, а это случилось десять лет назад, у нее есть только одно развлечение: подтрунивание над гостями. Вы ей нравитесь. Она сама сегодня сказала мне об этом. Она находит вас красивой, темпераментной, и в этом ее мнение совпадает с мнением вашего отца.

– Дело не только в этом. Не знаю, сумеете ли вы понять, что я испытываю, находясь в вашем доме. Я не создана для этого общества, роскоши, подобного комфорта.

– Вздор! – проворчал Филипп. – Какая женщина откажется от нарядных туалетов или комфорта в доме? Анжелина, я разочарован. В поезде нам было так весело! Мы строили планы, один лучше другого. Будет вам, дорогая. Я охотно прощу столь экстравагантную выходку, но доставьте мне удовольствие, наденьте вечернее платье. Моя мать и сестра, должно быть, волнуются. Уверяю вас, им не понравилось, что у вас так легко меняется настроение.

Анжелина села на кровать, положив руки на колени.

– Филипп, не притворяйтесь, будто ничего не понимаете. Я сказала вам, что комедия окончена. Комедия, в которой богатый доктор женится на бедной девушке с гор.

Филипп разнервничался. Он принялся ходить по комнате, время от времени проводя рукой по волосам.

– Хорошо, я понял. Увы! Вы осуждаете старую даму, страдающую подагрой, за ее высокомерие, которое забавляет ее саму. Вы не оценили наш дом и его удобства. Но все это отговорки. Полагаю, вы просто не нашли другого способа порвать со мной. Не стесняйтесь, скажите правду: вы меня не любите. Вы никогда меня, по сути, не любили…

– А вот тут вы заблуждаетесь, Филипп.

– Надеюсь, что заблуждаюсь! Анжелина, все это мы обсудим завтра. Если вы питаете ко мне хотя бы немного нежности, прошу вас, не унижайте меня. Нас ждут. Пирог уже подан. Если это и комедия, надо продолжать ее играть.

– Значит, для вас важно соблюсти правила приличия? И больше ничего? – возмутилась Анжелина. – Кольцо, которое вы мне подарили, лежит на комоде, в своем футляре. Забирайте его и уходите! Скажите своей матери, что я чувствую себя недостойной вас и вашей семьи. И знайте, что я люблю вас, несмотря на свое решение.

Услышав такое признание, Филипп упал перед Анжелиной на колени. Он успокоился и радостно смотрел на нее.

– Тогда ничего не потеряно, моя дорогая! Вы поддались вполне объяснимой панике и, будучи честной, считаете необходимым отказаться от легкой жизни, которую я вам предлагаю. Анжелина, вы быстро привыкнете к теплым ваннам и отдыху на нашей вилле в Биаррице. Вы будете блистать в обществе. Ваша особенная красота станет вашим козырем. Я могу понять ваши колебания и растерянность, но вскоре вы начнете получать огромное удовольствие от вашего нового социального положения.

Анжелина чуть не поддалась искушению. Она представила, что стоит на высокой стене и ей надо выбрать, в какую сторону прыгнуть. «Скажем, вправо. Тогда я буду повитухой с улицы Мобек. Меня будут звать к роженицам днем и ночью. Со мной будут расплачиваться курами, мешками с картошкой. Может, серебряной чайницей. Со мной будет жить моя собака. Я буду есть наваристый суп с салом у папы, воспитывать сына… Если я прыгну влево, то стану дамой, обязанной присутствовать вместе с мужем на скучных ужинах. И я потеряю свободу…»

– Нет, Филипп. Мне очень жаль. Я искренне думала, что смогу выйти за вас замуж. Но я ошибалась.

– Но до свадьбы еще далеко! – запротестовал Филипп. – Мы празднуем только помолвку. Поэтому прошу вас переодеться и спуститься вместе со мной на первый этаж. Давайте поскорее!

Вдруг Анжелина порывисто схватила Филиппа за плечи.

– Нет, я не могу. Я не такая, как вы думаете. Филипп, выслушайте меня. Я уже давно хотела рассказать вам правду, но мне не хватало мужества.

– Какую еще правду? – удивился Филипп, вставая, что вынудило Анжелину убрать руки с его плеч.

– Три года назад я полюбила одного мужчину, сына крупных буржуа из Сен-Лизье. Я была юной, наивной. Он обещал на мне жениться. Я уступала ему во всем, поскольку любила его. Потом он уехал якобы учиться, но на самом деле женился на другой. Я осталась одна. Я была в отчаянии, к тому же беременной. Я оставила ребенка. Не могло быть и речи, чтобы бросить малыша, но я ничего не сказала отцу. Вы видели ребенка, Филипп. Это мой крестник Анри, которого Жерсанда де Беснак усыновила и взяла в свой дом.

После этих слов воцарилась гробовая тишина. Анжелина не осмеливалась посмотреть на доктора.

– Уверяю вас, я хотела рассказать вам об этом до нашей свадьбы, – продолжала Анжелина. – И даже гораздо раньше. Но вы такой ревнивый, вы так были уверены в моей непорочности, что я боялась ранить вас.

– Только что вы это сделали. Боже! У меня нет слов, чтобы охарактеризовать ваше поведение. Право, я последний дурак. Вы заворожили меня своей красотой.

Испуганная Анжелина задрожала. Разгневанный Филипп принялся ходить по комнате.

– Вы! Вы, которую я так уважал, для которой выхлопотал столько поблажек у дирекции больницы! Как я мог быть таким глупым, таким слепым! Вы использовали меня…

Филипп бросился к Анжелине и, схватив за руки, вынудил встать.

– Посмотрите на меня, черт возьми! – прорычал он. – Ангельское личико скрывало порочную душу… Конечно, вы правильно поступили! Вы рассказали мне о своем прошлом только после того, как получили свой диплом. Но отныне эта бумажка ничего для меня не значит. Вас не должны были принимать в больницу Святого Иакова, ведь вы незамужняя женщина с ребенком. Вы не заслуживаете этого! Боже мой! До чего вы мне противны!

Сжав зубы, Филипп изо всех сил тряс Анжелину.

– Вы разрушили мою самую прекрасную мечту, Анжелина. Вы без малейших угрызений совести растоптали мое счастье, веру в вас. Вы, должно быть, ликовали, изображая из себя недотрогу, когда я пытался залезть к вам под юбку.

– Я боялась, что вы, дотронувшись до меня, поймете, что я не девственница, – в ужасе пролепетала Анжелина.

– Какая же вы притворщица! Хитрая, изворотливая! – шипел Филипп. – А я был готов ждать целый год!

Анжелина расплакалась, уязвленная его грубостью. Он затряс ее еще сильнее.

– Было бы лучше, если бы я опрокинул вас при первой же возможности. Но я наверстаю упущенное, – пригрозил Филипп, прижимаясь к Анжелине. – Зачем мне сдерживаться, правда?

С выпученными глазами, лицом, побагровевшим от ярости, Филипп был похож на сумасшедшего. Он резко толкнул Анжелину на кровать и сразу же задрал ей юбку.

– Не стоит корчить из себя нежного любовника, вы согласны? Эй, славная Анжелина! Путь уже открыт, и я воспользуюсь им.

Филипп оторвал пуговицы на блузке Анжелины и разорвал нижнюю рубашку из тонкого батиста. Он грубо мял ее груди, щипал их, потом резко раздвинул ноги Анжелины в стороны, разорвав шелковые панталоны. Женщина не сопротивлялась. Она была многим обязана Филиппу и понимала, что ее откровение буквально убило его.

– Так, сейчас я вас осмотрю, мадемуазель, – прошипел Филипп с ненавистью в голосе.

И сразу грубо воткнул палец во влагалище. На него, задыхающегося, взлохмаченного, было жалко смотреть. Через несколько секунд он вошел в нее, плотно сжав губы, чтобы не закричать от удовольствия. Тело Филиппа ходило ходуном. Потом он стремительно отстранился и излил сперму на живот молодой женщины.

– Вам хватит и одного байстрюка. Я не собираюсь делать вам второго, – пробурчал он, застегивая брюки. – Вы обошлись мне гораздо дороже, чем дамы легкого поведения, к услугам которых я иногда прибегал.

Анжелина, лежавшая поперек кровати, ничего не ответила. Ученицы мадам Бертен, особенно уроженки Тулузы, утверждали, что доктора больницы посещают публичный дом, который держит хозяйка, предпочитающая оставаться неизвестной. В этом доме прелестные создания предоставляли свои услуги знатным горожанам, выполняя все их прихоти.

– Мне очень жаль, – наконец вымолвила Анжелина.

Филипп холодно посмотрел на нее. Она перестала быть его невестой, очаровательной девушкой, которую он так любил. Он с трудом сдерживался, чтобы не ударить ее.

– По правде говоря, я подозревал что-то неладное. Внутренний голос подсказывал мне, что для девственницы вы были чересчур пылкой и сладострастной. Я больше не хочу иметь с вами дела. Никогда. Я сообщу своей семье, что мы разорвали наши отношения. Завтра утром кучер отвезет вас на вокзал. Мы должны до конца соблюдать приличия. Я не могу выставить вас на улицу холодной ночью, иначе моя мать обо всем сразу догадается.

Филипп Кост взял футляр с кольцом. Он был преисполнен глубокой печали, к которой примешивались яростный гнев и откровенное презрение. Боль от осознания того, что он потерял Анжелину, возникнет позже. Сейчас же он просто утолял свою жажду мести.

– Когда я летом рассказал своему зятю о вас, он спросил меня, не сошел ли я с ума, собираясь связать с вами свою дальнейшую судьбу. Дидье – человек принципов. Он посоветовал мне переспать с вами до свадьбы, будучи уверенным, что девушки из народа не могут быть порядочными и что вы просто заритесь на мои деньги. Я с трудом сдержался, чтобы не ударить его. Но он смотрел в корень.

Анжелина села и стала рукой разглаживать юбку. Пожав плечами, она решительно ответила:

– Меня не интересуют ваши деньги. И я знаю много порядочных девушек из народа.

– В таком случае, чего вы от меня хотели?

– Я надеялась сделать вас счастливым, поскольку горячо любила вас.

– Замолчите, Анжелина! Ваше лицемерие вызывает у меня отвращение. Будьте готовы к восьми часам утра. Вы покинете Люшон с девятичасовым поездом. Но, чтобы спасти мою репутацию, вы должны проститься с моей матерью и сестрой, чего бы это вам ни стоило.

Бросив последний взгляд на бывшую невесту, Филипп вышел. Анжелина долго сидела неподвижно, не веря в то, что произошло. Доктор Кост не станет частью ее будущего, ее жизни. То, что он ее фактически изнасиловал, не имело для Анжелины никакого значения. Она не почувствовала ни удовольствия, ни досады. На ее теле не осталось никаких следов. И только потом, через два часа, которые она провела сидя неподвижно и с сухими глазами, Анжелина ощутила легкую боль в груди.

«Все правильно, – думала она. – Филипп от чистого сердца распахнул передо мной дверь в свой мир, он любил меня. Да, он действительно любил меня. По крайней мере я так думаю… Возможно, он хотел на мне жениться, мечтал о моей девственности. Мужчины всегда стремятся быть первыми. Гильем гордился этим, а я радовалась, что осчастливила его. Боже! Как я изменилась!»

Анжелина погрузилась в странные мечтания, перебирая в памяти моменты, которые она провела с Филиппом. «Я желала этого мужчину, – признавалась она самой себе. – И он овладел мною, пылая ненавистью, в то время как мне было его жалко».

Анжелину сморил сон.

Внезапно она проснулась и с удивлением посмотрела на горящие лампы и вечернее платье на спинке кровати. Часы показывали половину шестого утра.

– Я должна уехать, – сказала Анжелина.

Она принялась лихорадочно складывать платья и белье в чемодан, внезапно вспомнив, как совсем недавно распаковывала чемодан и раскладывала свои вещи по шкафам и ящикам комода. Это воспоминание вызвало у нее улыбку. Она надела манто и меховую шапочку.

«Мадемуазель Жерсанда дала мне кошелек с деньгами. Куда я его положила? А, вот он…»

Теперь Анжелине предстояло отыскать ключ от двери, которая вела на черную лестницу. Она быстро нашла его и отперла замок. В нос ударил запах плесени. Перед Анжелиной зияла черная пропасть. Она стала пробираться, нащупывая ногой ступеньки и держась за стены обеими руками. Проход был узким, шириной не более полуметра.

«Да, служанка чуть толще меня не могла пользоваться этой лестницей», – подумала раздосадованная Анжелина.

Спуск показался ей бесконечным. Дважды Анжелина чуть не упала, споткнувшись о полуразрушенную ступеньку. Но она испытывала такое облегчение, что ее ничто не смогло бы остановить. Этот запутанный темный лабиринт казался ей последним испытанием, преодолев которое, она должна была превратиться в прежнюю маленькую Анжелину, веселую, доверчивую, бегавшую по мостовым города босиком или в сабо, в девочку с рыжими косичками, которая никогда не обманывала и обещала матери быть благоразумной. «Я столько раз лгала и вела себя отнюдь не благоразумно, – думала Анжелина. – Но все позади. Филипп знает обо мне правду и пусть поступает, как ему угодно. Отныне я буду полагаться только на свои чувства и прислушиваться к зову своего сердца. Все решения я буду принимать теперь самостоятельно».

Анжелине казалось, что прошла целая вечность, прежде чем она добралась до подвала. Толкнув широкую дверь, загородившую ей путь, Анжелина вошла в просторное теплое помещение с низким потолком. Пыхтел огромный чугунный котел, в котором горели угли. Слабого оранжевого света, исходившего из топки, было достаточно, чтобы Анжелина заметила еще одну дверь. Отодвинув засов и вдохнув ледяной воздух, она различила дорожку, покрытую гравием, и кустарники.

«Вероятно, я попала в сад. Теперь надо найти выход».

Анжелина прекрасно ориентировалась. Вскоре она уже шагала по широкому тротуару, который вывел ее к Термам. Горели газовые фонари, походившие на призрачных часовых. Засунув руки в муфту, Анжелина шла по совершенно безлюдным аллеям Этиньи. Ветки высоких лип прятались в тумане.

«Как странно! – думала Анжелина. – Несколько часов назад я ехала в коляске рядом со своим женихом. Я немного волновалась, но и радовалась тоже. А вот теперь я иду одна, навстречу свободе, к своему малышу и совершенно ни о чем не жалею».

Анжелине казалось, что она пробудилась от долгого сна, в котором действовала вопреки здравому смыслу, направляемая другими людьми, покорная их воле.

– Прощай, Филипп! – вполголоса сказала она.

В тишине гулко раздавались ее шаги. Кошки, охотившиеся на мышей, разбегались, едва заметив изящный силуэт в манто. Анжелина наслаждалась ночной прогулкой.

Люшон постепенно просыпался. В некоторых окнах появлялся слабый свет, вдалеке слышался скрип колес повозок. В конце одной из аллей женщина, открыв дверь, подметала порог дома.

Анжелина поприветствовала ее кивком головы.

– Идете к первой мессе? – крикнула хозяйка дома. – Что-то рановато для барышни.

– Да! – ответила Анжелина.

Зазвонили колокола. Анжелина прошла мимо витрин «Галерей» Люшона, одного из самых крупных магазинов города, где продавались сувениры, безделушки, книги, почтовые открытки, бижутерия и горное снаряжение. «В этом магазине я могла бы купить подарки для Анри, мадемуазель Жерсанды, Октавии и папы…» – подумала Анжелина без всякого сожаления.

Дойдя до церкви, она увидела на широких каменных ступеньках паперти нищенку, завернувшуюся в покрывало.