Текст книги "Кто-то в моей могиле"

Автор книги: Маргарет Миллар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

13. Я один, в окружении чужих людей в странном месте

Часы показывали половину третьего, когда Пината доехал до кафе «Велада». Перед тем как вылезти из машины, он снял галстук и пиджак спортивного покроя, засучил рукава рубашки и расстегнул верхнюю пуговицу. Он предпочитал играть в открытую: зайти и спросить девушку, надеясь, что его примут за одного из ее ухажеров.

Он не учел одного – острых и подозрительных глазок миссис Брустер. Не успел он войти в дверь, как она заметила его и тихонько сказала Чико:

– Полицейский. У тебя неприятности?

– Нет, миссис Брустер.

– Не ври.

– Я не вру. Я…

– Если он спросит, сколько тебе лет, говори: двадцать один. Понял?

– Он не поверит. Я его знаю. То есть он меня знает. Он учил нас гандболу в Ассоциации молодых христиан.

– Ладно. Спрячься в задней комнате, пока он не уйдет.

Чико ринулся в укрытие, подхватив свою щетку, так, словно он был ведьмой, убегающей при приближении более могущественной колдуньи.

Пината сел у стойки. Миссис Брустер приблизилась к нему, прикрываясь фартуком словно щитом, и спросила вежливым голосом:

– Что вы хотите, сэр?

– А что у вас на обед?

– Уже поздно. Обед мы не подаем!

– А как насчет обычной тарелки супа?

– Только что кончился.

– Кофе?

– Кофе остыл.

– Понятно.

– Я могу сварить вам свежий, но придется подождать. Я двигаюсь очень медленно.

– Чико двигается быстро, – заметил Пината, – конечно, ведь он очень молод.

Глаза миссис Брустер сверкнули пламенем.

– Не так уж он и молод. Двадцать один.

– Я думаю, меньше, лет шестнадцать.

– Двадцать один. В его свидетельстве о рождении написано двадцать один. Законный документ.

– Значит, у него собственная типография.

– Чико просто выглядит молодо, – упрямо продолжала стоять на своем миссис Брустер. – Просто у него еще не растет борода.

К этому времени Пината окончательно понял, что его расчет на лобовую атаку не сработал и получить информацию от этой женщины, которая отказалась накормить его обедом и дать чашку кофе, немыслимо.

– Послушайте, – сказал он, – я не из полиции. Мне все равно, что вы берете на работу несовершеннолетних. Чико просто мой приятель, и я хотел бы потолковать с ним пару минут.

– Чего ради?

– Чтобы узнать, как он живет.

– Он живет очень хорошо, не сует нос в чужие дела. Кое-кому не помешало бы взять с него пример.

Пината посмотрел на заднюю часть кафе и увидел, что Чико внимательно смотрит на него сквозь небольшое стекло одной из дверей. Он улыбнулся, лицо мальчика расплылось в ответной улыбке.

При виде появившейся на лице Пинаты улыбки миссис Брустер задумалась, со вздохом вытерла руки о край передника, затем спросила:

– Так с Чико все в порядке?

– Да.

– Вы знаете его по Ассоциации молодых христиан?

– Совершенно верно.

Миссис Брустер фыркнула, давая понять, что она не слишком высокого мнения об этой организации, затем махнула Чико своим передником, и он появился из-за двери, волоча за собой неразлучную щетку. Он все еще улыбался, но на лице его постепенно появлялось выражение беспокойства.

– Привет, Чико.

– Здравствуйте, мистер Пината.

– Давненько я тебя не видел.

– Очень много дел, то одно, то другое.

В бар вошли двое в рабочих комбинезонах. Они уселись в дальнем конце стойки, и миссис Брустер двинулась в их сторону, чтобы принять заказ. Она бросила на Чико взгляд, призывавший его быть поосторожнее.

– Как твоя школа? – поинтересовался Пината.

Чико с огромным вниманием принялся разглядывать пятно на потолке.

– Не больно хорошо.

– Ты уже, наверное, собираешься сдавать экзамены?

– Это все уже в далеком прошлом. Я бросил школу на Рождество.

– Почему?

– Мне нужна была постоянная работа. Иначе не хватало средств на машину. Работы после школы было мало. Ни одна телка не пойдет с тобой, если тачка не в порядке.

– Довольно глупо оставлять школу только из-за этого.

Чико пожал плечами.

– Вы спросили, я ответил. Может, в ваше время были другие телки, может, они предпочитали гулять пешком по парку. А сейчас, если приглашаешь телку на свидание, она согласна смотреть кино только в машине, а как поехать без машины?

– Если у тебя, конечно, есть машина.

– Это я и имею в виду. Без машины ты никто, полный нуль.

За последние несколько лет Пинате уже не раз приходилось выслушивать подобного рода истории от ребятишек, куда более образованных и толковых, чем Чико. И с каждым разом эти рассказы все более его угнетали.

– А ты не слишком юн, чтобы работать в таком месте, как это? – спросил он.

– В этом нет ничего плохого, – взволнованно ответил юноша. – Ей-Богу, мистер Пината. Вы не думайте, я ведь не допиваю остатки за клиентами. Это делает наш посудомой, Хрипун. Право допивать за ними как бы входит в его зарплату.

– А что представляют из себя остальные, те, кто здесь работает? Скажем, официантки. Как они к тебе относятся?

– Да нормально.

– А что представляет из себя вот эта блондинка за последней кабинкой?

– Милли. Вторую зовут Солнышко-за-Тучкой, поскольку она никогда не улыбается. Она говорит, что в этой жизни не над чем смеяться.

Чико явно почувствовал облегчение оттого, что тема разговора поменялась, и старался сделать все возможное, чтобы, не дай Бог, Пината вернулся к его делам.

– У Милли потрясающее спокойствие. Она когда-то работала в одной из этих школ, как их, танцевальных. Ну, вы знаете, ча-ча-ча и все такое. Но у нее ноги заболели, и она не смогла там оставаться.

– У вас вроде новенькая появилась, Нита, что ли?

– А, эта. Ну, она странная. То ты у нее лучший друг – «Привет, Чико! Отличная погодка сегодня?», то смотрит на тебя, словно ты из космоса. Но вообще-то она шустрая, носится как наскипидаренная. Она и старая калоша, – тут он еле заметно кивнул головой в сторону миссис Брустер, – в хороших отношениях, поскольку старуха хорошо знает ее мамашу. Я слышал, как они об этом говорили.

– А что, сегодня она не работает?

– Работала, но где-то час назад ушла с мужиком. Они сначала поскандалили из-за какой-то песни, но кончилось это тем, что миссис Брустер и этот мужик спели шикарную песню. В ней было ее имя, Хуанита. И никто из них не был пьяным, это не такая песня.

– Может, это был ее муж?

– Нет. Муж в кутузке. Этот мужик как раз тот, из-за которого его посадили.

«Бог мой! – подумал Пината. – Филдинг опять в городе. Знает ли об этом Дэйзи?»

– Я его сразу вычислил, как только он пришел, – с гордостью признался Чико. – У меня отличная память на лица. Может, я не больно рублю в математике, но уж лица-то я никогда не забываю.

– Сколько ему примерно лет?

– По возрасту он вполне годится мне в отцы. Может, и постарше будет. Как ваш отец, мистер Пината.

– Значит, он довольно старый, – улыбка у Пинаты получилась кривой.

– Конечно. Я знаю. Я еще удивился, что Нита решила с ним пойти.

– Пойти куда?

– В кино. Нита и старая калоша поспорили по этому поводу, правда, до скандала дело не дошло, закончилось миром. «Иди домой и отдохни», – говорила старуха, но Нита не собиралась ее слушаться, и они с этим мужиком отвалили на пару. Нита не больно любит, когда ей чего-нибудь говорят. Ну вот, например, на улице вдет дождь, и я ей об этом сказал. И все, ничего особенного, а она взбесилась, словно я ей сказал, что у нее не та помада или что-нибудь такое. Я, по правде сказать, думаю, у нее не все дома. Ей бы психиатру показаться.

Миссис Брустер неожиданно повернулась и крикнула режущим слух голосом:

– Чико! Принимайся за работу!

– Сию минуту, мадам, – ответил паренек. – Мне нужно приниматься за работу, мистер Пината. Увидимся в Ассоциации?

– Надеюсь. Мне очень жаль, Чико, что ты бросил школу только из-за машины.

– Что поделать. Так обстоят дела в наше время, если вы меня правильно понимаете.

– Да-да. Думаю, что я тебя понимаю, Чико.

– Ничего не поделаешь, никто не в состоянии изменить жизнь.

– Чико! – заорала миссис Брустер. – Немедленно принимайся за работу!

Чико начал подметать.

Будка телефона-автомата на углу пропиталась достаточно специфическим запахом, свидетельствовавшим о том, что в вечерние часы ее использовали для куда более интимных нужд, нежели те, удовлетворить которые планировала телефонная компания. Стены были густо исписаны номерами телефонов, инициалами, именами, надписями: «Уинстон – парень что надо. Уинстон, 93446»; «Салли М. Ничем не испугаешь. Будь с ней поосторожнее»; «Привет из Джерси-Сити»; «Жизнь – премерзкая штука»; «Все парни – психи»; «Прощай, жестокий мир».

Пината набрал номер Дэйзи. Занято. Тогда он позвонил по домашнему телефону Чарлза Олстона.

Тот поднял трубку сам.

– Алло.

– Это Стив Пината, Чарли.

– Есть какие-нибудь успехи?

– Все зависит от того, что ты понимаешь под успехами. Я был в кафе «Велада». Хуанита закончила смену, однако нет никаких сомнений, что это именно она.

Тяжелый вздох прозвучал настолько отчетливо, что перекрыл уличный шум, доносившийся через открытую дверь телефонной будки.

– Этого я и боялся. Что ж, у меня нет другого выхода. Мне придется поставить в известность управление по контролю за условно осужденными. Мне страшно не хочется это делать, но за ней нужно приглядеть, да и за детьми тоже. Как ты думаешь, то есть нет у тебя возражений по поводу моего звонка туда?

– Это исключительно твое личное дело. Ты куда лучше меня знаешь все обстоятельства.

– Конечно, в выходные они не работают, но я им позвоню первым делом в понедельник.

– А до понедельника?

– До понедельника мы подождем.

– Ну, ты жди, а я ждать не могу, – заметил Пината. – Я собираюсь попробовать ее отыскать.

– Зачем?

– Так случилось, что она сейчас ушла с моим бывшим клиентом. Я хотел бы по ряду причин повидать его еще раз.

– Когда ты найдешь ее, будь с ней поласковее. Для ее же пользы, – добавил Олстон, – не для своей. Думаю, что о себе ты позаботиться в состоянии. Где она живет сейчас?

– Я думаю, у матери. По крайней мере она поддерживает с ней отношения, так что сначала я хочу поискать ее там. Где живет миссис Розарио?

– В свое время у нее был небольшой дом на Гранада-стрит. Скорее всего, она и сейчас продолжает там жить, поскольку это ее собственность. Она купила этот дом много лет назад. До этого она служила управительницей на старом ранчо у Хиггинсона. Когда миссис Хиггинсон умерла, она оставила миссис Розарио, как и другим слугам, несколько тысяч долларов. Кстати, если Хуанита, как ты говоришь, отправилась на прогулку с твоим бывшим клиентом, чего ради ты собираешься искать ее на Гранада-стрит? Поверь, она не из тех, кто водит своих ухажеров в дом к матери.

– У меня предчувствие. Она ведь могла заглянуть туда, чтобы переодеться. Вряд ли она захотела отправиться на свидание в своей рабочей одежде.

– Определенно нет. И что же?

– Я подумал, что можно попробовать выудить кой-какую информацию из миссис Розарио.

Олстон коротко рассмеялся:

– Ты можешь получить информацию, а можешь остаться с носом. Все зависит от того, дурной глаз у тебя или нет. Кстати, я договорился о твоей встрече с Роем Фондеро на три часа.

– Так уже почти три.

– Тогда лучше тебе поторопиться к нему. Вечером он едет в Лос-Анджелес посмотреть матч. Да, еще один совет, Стив: когда будешь разговаривать с миссис Розарио, попытайся убедить ее в том, что ты ведешь праведную жизнь добропорядочного христианина. Ты никогда не пьешь, не куришь, не ругаешься, не богохульствуешь, не обманываешь. Ты регулярно посещаешь мессы и исповедь, соблюдаешь дни всех Святых. Нет ли у тебя брата или дяди, который по чистой случайности носит сутану?

– Возможно.

– Это не помешало бы. Кстати, – добавит Олстон, – ты говоришь по-испански?

– Немного.

– Не вздумай! Немало испано-американцев, проживших здесь многие годы, как миссис Розарио, терпеть не могут, когда люди обращаются к ним на испанском, хотя сами частенько используют его в разговорах с друзьями и родственниками.

Дом Роя Фондеро походил на старинный особняк южанина-плантатора. Это впечатление усиливали двенадцать оплетенных жимолостью дорических колонн фасада. Правда, общую картину разрушал длинный черный катафалк, стоявший у боковой двери. На асфальтовой дорожке перед катафалком была припаркована маленькая спортивная машина красного цвета. Неуместность соседства двух этих автомобилей немного позабавила Пинату. «Смерть и воскресение, – подумал он. – Может, воскресение по-американски выглядит именно так: спортивная машина красного цвета возносит их по упакованной в прозрачную целлофановую обертку дороге в царство нейлоново-дакроновой нирваны».

Пината вошел в боковую дверь и повернул направо.

Фондеро поливал цветы в небольшом горшке. Это был крепкого сложения мужчина, самой судьбою словно подготовленный к тому, чтобы принимать на себя чужие горести и печали.

– Присаживайтесь, мистер Пината. Чарли Олстон позвонил и сказал, что вы хотите меня кое о чем расспросить.

– Совершенно верно.

– И о чем же?

– Вы, может, помните Карлоса Камиллу?

– Как же, конечно. – Фондеро закончил свое занятие и поставил пустую лейку на подоконник. – Камилла был, так сказать, моим гостем примерно месяц. Вы ведь знаете, у города нет своего морга, а тело Камиллы нужно было где-то хранить, пока не закончится расследование того, откуда взялись деньги, обнаруженные у трупа. Из расследования так ничего и не вышло, и он был похоронен.

– Кто-нибудь присутствовал на его похоронах?

– Священник и моя жена.

– Ваша жена?

Фондеро опустился на стул, казавшийся слишком хрупким, чтобы удержать его тело.

– Бетти не хотела, чтобы его похоронили без человека, оплакивающего его душу, так что она выступила в качестве замены. Как бы то ни было, это вовсе не казалось игрой. Может быть, из-за трагических обстоятельств его кончины, может, из-за того, что его тело слишком долго находилось под нашей крышей, но мысль о Камилле проникла нам в сердца. Мы все же надеялись, что кто-нибудь появится и заберет тело. Никто так и не появился, но Бетти просто не могла поверить, что у Камиллы не было никого, кто бы любил его. Она настояла на том, чтобы деньги его были истрачены не на дорогой гроб, а на внушительный памятник. Она свято верила, настанет день, когда на могиле Камиллы наконец появится оплакивающий его человек, и хотела, чтобы могила была видна издалека. Насколько я помню, памятник выглядит именно так.

– Совершенно верно, – подтвердил Пината. «И скорбящая душа пришла на могилу, – подумал он. – Только был это чужой человек, Дэйзи».

– Вы ведь детектив, мистер Пината?

– По крайней мере так написано в моей лицензии.

– Тогда, возможно, у вас есть своя версия по поводу того, где Камилла взял эти две тысячи.

– Скорее всего, обычное ограбление.

– Полиция так и не смогла это доказать, – заметил Фондеро, вытаскивая из кармана золотой портсигар. – Не хотите ли сигарету? Нет? Завидую вам. Хотел бы и я бросить. С того момента, как пошли эти статьи про рак легких, кое-кто из наших острословов принялись называть сигареты «Фондеро». Что ж, тоже своего рода реклама.

– А как вы думаете, где Камилла взял эти деньги?

– Я склонен поверить, что они достались ему честным путем. Может, он их копил, может, ему вернули старый долг. Последнее кажется более логичным. Он умирал и, должно быть, прекрасно знал, в каком он состоянии, понимал, как важно забрать принадлежащие ему деньги, чтобы оплатить собственные похороны. Это объясняет его появление в нашем городке – человек, который был должен ему деньги, жил здесь. Или живет.

– Звучит довольно убедительно, – признался Пината, – если не считать одного. В газете писали, что полиция обратилась с просьбой отозваться тех, кто знал Камиллу. Никто не пришел.

– Никто не появился лично. Но неделю или что-то около того спустя, после того как Камиллу привезли сюда, раздался странный телефонный звонок. Я сообщил о нем полиции, и они решили, в то время и мне так казалось, что звонил кто-то помешанный на почве религии.

При этом на лице Фондеро появилось странное выражение изумления и раздражения. Он наклонился вперед и пояснил:

– Если вы хотите узнать каждого из местных придурков, немедленно откройте заведение наподобие моего. В день Всех Святых звонят дети, на Рождество и Пасху – помешанные на религии. В сентябре развлекаются только что приступившие к учебе в колледжах. И любой месяц хорош для сексуальных извращений с самыми бесстыдными гипотезами о том, что происходит у меня в морге. По поводу Камиллы мне позвонили перед самым Рождеством, как раз тогда, когда звонят свихнувшиеся фанатики.

– А кто звонил, мужчина или женщина?

– Женщина. В основном женщины и звонят в таких ситуациях.

– А какой у нее был голос?

– Насколько я помню, во всех отношениях средний. Средней высоты, относительно образованный, с определенной культурой.

– Акцента не было?

– Нисколько.

– Могла это быть женщина, скажем, лет тридцати?

– Возможно, но я сомневаюсь.

– Что именно она хотела?

– Конечно, после всех этих лет точных слов ее я не помню. Суть ее звонка сводилась к тому, что Камилла был добрым католиком и его должны похоронить в освященной земле. Я заметил, что в организации таких похорон могут быть определенные сложности – нет никаких свидетельств, что Камилла умер как добропорядочный христианин. Она заявила, что Камилла выполнил все условия, необходимые для того, чтобы быть похороненным в освященной земле. Затем она повесила трубку. Если не считать того высочайшего самообладания, которое она продемонстрировала в разговоре, это был обычный звонок полностью слетевшего с колес сумасшедшего. По крайней мере так мне тогда казалось.

– Камилла похоронен на протестантском кладбище, – заметил Пината.

– Мы обговорили этот вопрос с приходским священником. Другого выхода просто не было.

– Эта женщина ничего не говорила о деньгах?

– Нет.

– А о том, как он умер?

– У меня сложилось впечатление, – тщательно подбирая слова, ответил Фондеро, – судя по ее настоятельному повторению слов о Камилле как о хорошем католике, что она не верила в его самоубийство.

– А вы?

– Эксперты сказали, что это самоубийство.

– Готов поспорить, за все те годы, которые вы занимаетесь своим делом, вы и сами стали большим специалистом.

– Просто у меня есть опыт.

– И каково же ваше собственное мнение?

За окном сын Фондеро громко и не слишком правильно стал насвистывать «Возьми меня с собою на игру».

– Я очень тесно связан с полицией и следственным управлением города, – пояснил Фондеро. – Если у меня будет мнение, противоположное их точке зрения, ничего хорошего из этого не выйдет.

– Тем не менее вы с ними не согласны?

– Не для записи.

– Годится. Я ни с кем не собираюсь делиться.

Фондеро прошел к окну, затем вернулся на место и пристально взглянул на Пинату:

– Вы случайно не помните содержание оставленной им записки?

– Конечно. «Этого достаточно, чтобы оплатить мой путь на небо, грязные крысы. Родился слишком рано, в 1907. Умер слишком поздно, в 1955».

Сегодня всем кажется, что это посмертная записка. Может, так оно и было. Но точно так же это могло быть и послание человека, который знал, что вот-вот умрет. Могло такое быть?

– Пожалуй, – согласился Пината. – Подобная мысль никогда не приходила мне в голову.

– Мне тоже, до того момента, пока я собственноручно не провел исследование тела. Я увидел перед собой тело старого человека – преждевременно состарившегося, если принять за дату его рождения тот год, который он назвал, а я думаю, что в предсмертные свои часы он не стал бы врать. Налицо были разрушительные процессы внутри организма: циррозная печень, заметное известкование кровеносных сосудов, кроме того, он страдал от эмфиземы легких и долгие годы развивавшегося артрита суставов. Последнее особенно меня заинтересовало. Руки Камиллы были страшно распухшими и деформированными. Я очень сильно сомневаюсь, что он мог твердо держать в руках нож, дабы нанести себе смертельную рану. Может, он и смог это сделать, только я в этом сильно сомневаюсь.

– А вы высказали свое мнение властям?

– Я сказал об этом лейтенанту Кирби. Мои слова отнюдь не привели его в восторг. Он сообщил мне, что посмертная записка самоубийцы является куда более весомым свидетельством, нежели мнение специалиста. Хотя у меня нет диплома патологоанатома, я вряд ли после четверти века в похоронном деле могу согласиться с тем, что я не специалист. Тем не менее в словах Кирби была своя правда: мнение не является доказательством. Полицию вердикт о самоубийстве вполне устраивал, следователя тоже. Если у Камиллы и были друзья, которых это решение не удовлетворило, они никоим образом не высказали своего недовольства. Вы ведь детектив. Каково ваше мнение?

– Я был бы склонен согласиться с Кирби, – тщательно подбирая слова, ответил Пината, – если учесть имеющиеся факты. У Камиллы были все основания для самоубийства. Он написал пусть не посмертную, но прощальную записку. Он оставил деньги на похороны. Пущенный в дело нож был его собственным, на нем его инициалы. Перед лицом всего этого я не слишком готов опереться на ваше мнение, что руки Камиллы были слишком изуродованы болезнью, чтобы удерживать нож. Но конечно же, у меня нет никакого опыта знакомства с артритом.

– А у меня есть.

Фондеро наклонился вперед и показал Пинате свою левую руку, так, словно протягивал ему образец из собственной лаборатории. Пината разглядел то, чего он не заметил раньше, – костяшки пальцев Фондеро были страшно распухшими, а сами пальцы скрючены и напоминали лапу огромной птицы.

– Когда-то, – вздохнул Фондеро, – я бросал этой рукой бейсбольные мячи. Сейчас я не в состоянии сделать вбрасывание, даже если от этого зависел бы исход финального матча чемпионата страны по бейсболу. Я сижу на скамье обычным зрителем, и, когда Уолли Мун мощным ударом отправляет мяч за ограду, я не могу ему похлопать. Всю работу за меня выполняют теперь помощники. Поверьте на слово, если бы я захотел убить себя, мне пришлось бы воспользоваться чем угодно, но только не ножом.

– Отчаяние очень часто придает человеку дополнительную силу.

– Силу, да. Но оно не может освободить окостеневшие суставы или восстановить атрофированные мускулы. Это невозможно.

Невозможно. Пината поразился тому, как часто это слово всплывает в связи с Камиллой. Слишком часто. Может, он просто был человеком, которому сама судьба уготовила участь свершения невозможного, он мог испортить человеку статистику или опровергнуть законы физики. Наличие мотивов, оружия, предсмертной записки и распоряжения о похоронах являлось достаточно убедительным свидетельством, но невозможно даже при наличии импульса или желания освободить закостеневшие суставы или восстановить атрофированные мускулы.

Фондеро все еще протягивал ему руку, походившую на уродца, выступающего в цирке с отдельным номером.

– Вы все еще склонны верить лейтенанту Кирби, мистер Пината?

– Даже не знаю.

– Я тоже не знаю. Я хочу только сказать, если Камилла действительно держал в руках нож, мне крайне жаль, что он не дожил до той минуты, когда бы смог поведать, как он ухитрился это сделать. Его советы ох как бы мне пригодились.

Он спрятал изуродованную руку в карман. Зрелище было весьма эффектным.

– Кирби ведь не дурак, – заметил Пината.

– Совершенно верно. Он человек с очень острым умом. Вот только он не испытал еще, что такое артрит.

– Разве состояние Камиллы не должно было помешать ему написать предсмертную записку?

– Нет. Она ведь была написана печатными буквами. Это довольно распространено среди тех, кто страдает артритом. Разборчиво писать печатными буквами куда проще.

– А что бы вы могли сказать после того, как исследовали тело, про образ жизни Камиллы?

– Я не стану вдаваться в дальнейшие медицинские детали, – сказал Фондеро, – но было достаточно свидетельств того, что он много пил, курил и какое-то время очень много работал.

– А где он работал? Нельзя было сделать вывод и об этом?

– Можно, хотя кое-кто из ортопедов со мной может не согласиться. Среди его болезней – искривление костей, саблевидность ног. Причин у этого заболевания довольно много, но, если бы мне пришлось вот так с ходу определить профессию Камиллы, я бы сказал, что начиная с самой ранней юности он имел дело с лошадьми. Он мог много работать на ранчо.

– Ранчо, – повторил Пината, помрачнев. Кто-то уже говорил ему о ранчо, но, только садясь в машину, он вспомнил реальные обстоятельства разговора: Олстон сказал ему по телефону, что мать Хуаниты, миссис Розарио, работала домоправительницей на ранчо и унаследовала после смерти хозяев сумму, достаточную для того, чтобы купить дом на Гранада-стрит.