Текст книги "Кто-то в моей могиле"

Автор книги: Маргарет Миллар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

12. Как бы я хотел, чтобы были только воспоминания
о хорошем, чтобы я, как тысячи других людей, мог
блаженствовать в кругу семьи и счастливо вспоминать
о прошлом. Увы, этого не произошло

На первой попутной машине Филдинг добрался до Вентуры, а на второй, за рулем которой сидел механик по ремонту музыкальных автоматов, до Сан-Феличе. Он вылез на углу Стейт-стрит и Сто первого шоссе. Отсюда было рукой подать до кафе «Велада», зажатого между магазином подержанных вещей («Мы покупаем и продаем все на свете») и гостиницей для проезжающих через город («Комнаты без удобств за два доллара»), со скромной вывеской «Риц» над входом. Филдинг зарегистрировался у портье и получил комнату на третьем этаже. За свою жизнь он побывал не в одной сотне подобных комнат, но эта ему понравилась. Может быть, потому, что он был излишне взволнован, а может, из-за того, что сквозь грязное стекло Филдинг смог отчетливо разглядеть дрожащее отражение солнечных лучей на глади океана и несколько рыболовецких шхун, стоящих на якоре у причала. Они казались такими спокойными и легкими, что у Филдинга даже промелькнула мысль, не отправиться ли ему туда и не попроситься ли на судно. Но он тут же вспомнил про морскую болезнь, которая начиналась у него даже на пароме до Стейт-Айленда. Кроме того, у него теперь была Мюриэл. Он женатый человек, на нем лежит определенная ответственность, он не мог вот так просто отправиться на корабле бороздить океанские просторы и оставить на берегу ждущую его Мюриэл… «Мне надо было уйти в море молодым, – подумал он. – К этому времени я бы мог стать капитаном. Капитан Филдинг – звучит подходяще».

– Лечь в дрейф, – громко скомандовал Филдинг и, чтобы компенсировать себе отсутствие океанского шторма, ополоснул лицо над раковиной. Расчесав волосы (механик по музыкальным автоматам вел машину, опустив верх), пошел вниз в кафе «Велада».

В этом заведении не было определенных часов для обслуживания спиртными напитками. Если у посетителя были деньги, его обслуживали в любое время дня и ночи, и очень часто в самом начале дня здесь собиралось столько же народа, что и поздним вечером. Иногда даже больше, поскольку запах застарелого перегара, переполнявший бар, настолько усиливал ощущение похмелья, что посетитель стремительно бросался заглушить свои чувства. Управляющий отеля «Риц» и старший администратор магазина не раз жаловались на этот запах в отдел здравоохранения, в полицию, в комиссию штата по равным правам в сфере торговли, но миссис Брустер, владевшая «Веладой», сражалась как лев. Это была тощая, унылого вида женщина в огромных размеров переднике из джинсовой ткани, которым она делала все: вытирала прилавки, била мух, промокала лицо, прихватывала горячие сковородки, она использовала его вместо носового платка, отгоняла им мальчишек, продававших газеты, складывала в него жалкие чаевые, вытирала им руки. Постепенно фартук стал подлинным символом ее собственной личности, и, снимая его вечерами перед тем, как отправиться домой, она чувствовала, что лишается чего-то очень важного, словно у нее ампутировали жизненно важный орган.

Филдинг почувствовал запах и разглядел фартук, но ничто не вызвало у него чувства брезгливости. Он дышал куда более смрадными запахами и видел много больше грязи.

Он сел в кабинке у окна. Официантки Ниты поблизости видно не было, и никто не рвался принять у него заказ. Мальчишка-мексиканец, на вид лет пятнадцати, сметал с пола сигаретные окурки. Он работал очень тщательно, то ли он только начал трудиться в этом баре, то ли надеялся найти в утренних завалах мусора что-нибудь более ценное, чем обычный окурок.

– А где официантка? – поинтересовался Филдинг.

Мальчик поднял голову, его огромные карие глаза широко раскрылись:

– Которая?

– Нита.

– Марафет наводит, наверное. Она это обожает.

– Как тебя зовут, сынок?

– Чико.

– Скажи этой даме за прилавком, что я хочу кусок ветчины с ржаным хлебом и бутылку пива.

– Не могу, сэр. Официантки очень рассердятся, они подумают, что я пытаюсь увести у них из-под носа чаевые.

– Сколько тебе лет, Чико?

– Двадцать один.

– Брось заливать, дружок.

Лицо паренька стало пунцовым.

– Мне двадцать один, – повторил он и вновь принялся за работу.

Прошло пять минут. Вторая официантка, обслуживавшая задние кабинки, пару раз бросила взгляд в сторону Филдинга, но не подошла. Не подошла к нему и миссис Брустер, которая протирала фартуком решетку для гриля.

Наконец появилась Хуанита. На ее лице лежал свежий слой пудры, губы подкрашены. Она так старательно подводила карандашом глаза, что напоминала шахтера, проработавшего в забое не один десяток лет. Она отреагировала на его появление, слегка вильнув задом. Так молодая кобыла помахивает хвостом, узнав кого-то знакомого или проявив неожиданный интерес.

– Снова появился, – сказала она без намека на улыбку.

– Удивлена?

– Чего мне удивляться? Меня ничем невозможно удивить. Чего хочешь?

– Ветчину с ржаным хлебом и бутылку пива.

Она прокричала заказ миссис Брустер, но та и ухом не повела, ее фартук не колыхнулся. В голове у Филдинга мелькнул вопрос, не узнала ли она в нем участника драки и не пытается ли теперь своим холодным и безразличным отношением вытурить из бара, чтобы избежать новых неприятностей.

– Обслуживание у вас паршивое, – заметил он.

– Еда тоже. Чего пришел?

– Ну, хотелось просто посмотреть, как тут у вас идут дела в понедельник.

– Я в полном порядке. Джо все еще в каталажке. Он получил месяц.

– Жаль.

Хуанита стояла, несколько изогнувшись, кулак упирался в бедро, манеры ее стали более агрессивными, но не слишком.

– Послушай, эта твоя жалость к людям когда-нибудь приведет тебя к большим неприятностям. Ты вот почувствовал, что тебе меня жалко, и очень скоро вы с Джо уже тузили друг друга.

– Я был немного пьян.

– Да ладно, я просто подумала, что мне лучше предупредить тебя. Дай людям самим себя жалеть. У большинства из них это чертовски хорошо получается, и я не исключение. Погоди-ка чуть-чуть, пойду поддам пару этой старой перечнице. Она сегодня весь день сны видит.

– Нам спешить ни к чему. Почему бы тебе не присесть?

– Зачем еще? – Хуанита посмотрела на него с подозрением.

– Пусть ноги отдохнут.

– Так, теперь тебе жалко мои ноги? Послушай, ты довольно странный мужик. Знаешь об этом?

– Да, мне пару раз говорили.

– А… Не мое дело. – Она присела, изгибаясь куда больше, чем требовалось. – Сигарета есть?

– Нет.

– Тогда свои закурю. Я считаю, что курить свои совсем ни к чему, когда можно стрельнуть.

– Умница.

– Я? Никто вокруг так не думает. Послушал бы ты мою мамашу. Она вся мочой исходит, когда объясняет мне, какая я дура. Но больше этого я терпеть не желаю. Я живу с ней сейчас, пока Джо в каталажке, мне надо, чтобы кто-нибудь приглядывал за детьми. Когда Джо выйдет, мы, может, снова уедем. Я всегда ненавидела этот город. Он всегда ко мне паршиво относился. Только не надо опять начинать меня жалеть. То, что они мне подкидывают, я могу принять.

– Они? – переспросил Филдинг. – Кто они?

– Никто. Просто они. Город.

– А где ты жила?

– В Лос-Анджелесе.

– Почему ты сюда вернулась?

– Джо остался без работы. Не то чтобы его выгнали за какую-нибудь провинность или что-нибудь еще. Племянник хозяина вырос настолько, что уже мог работать, и Джо выперли с его места, чтобы устроить того. И я подумала, а почему бы нам сюда на время не вернуться. Может, здесь все по-другому, может, город изменился. Так я думала. Черта с два этот город изменится. Единственное, из-за чего он действительно может измениться, – это высадка русских, и что до меня, то мне совершенно наплевать, если они станут швырять свои бомбы, как конфетти, и все здесь подохнут в воронках.

Она закурила и пустила струю дыма через стол прямо Филдингу в лицо, словно провоцировала его на спор с ней.

– Ну и что ты об этом думаешь, а?

– Я как-то не успел об этом подумать.

– У Джо хватило времени. Он говорит, когда я ему все это выкладываю, что после таких слов мне нужно мыть рот с мылом. А я ему в ответ: «Попробуй, итальянская рожа, и останешься без руки, отгрызу».

Она улыбнулась, но вовсе не потому, что развеселилась, а словно для того, чтобы показать, что ее зубы в состоянии выполнить подобную угрозу.

– Джо у нас настоящий патриот. Черт, могу поспорить, он прославлял свою родную страну даже тогда, когда они запихивали его в кутузку. У итальяшек это бывает. Даже когда полицейские сидят у них на рожах, они разевают хлебала, чтобы прокричать «Боже, храни Америку!».

Миссис Брустер наконец ожила за прилавком и накладывала последние мазки на приготовленный ею сандвич с ветчиной, кружком маринованного огурца и пятью ломтиками жареного картофеля. Хуанита подошла, чтобы забрать заказ, Филдинг без труда мог расслышать, о чем они говорят.

– С каких это пор я плачу тебе за то, чтобы ты сидела с посетителями?

– Это мой приятель.

– Давно? Минут пять?

– Вежливое отношение к посетителям, – мягко сказала Хуанита, – очень полезно для дела. Ты заработаешь больше денег. Ты ведь любишь деньги, правда?

Миссис Брустер неожиданно хихикнула, словно кто-то пощекотал ее в укромном месте. Она приглушила смех уголком фартука, шлепнула сандвич с ветчиной на поднос и откупорила бутылку пива.

Хуанита вернулась с заказом и уселась напротив Филдинга. Перепалка с миссис Брустер резко подняла ее настроение.

– Я же говорила тебе, что она и впрямь ненормальная. Ну что? Но я могу с ней управляться. Все, что нужно, – это произнести слово «деньги», и она начинает хихикать каждый раз, как сегодня. Я всегда без труда управлялась с психами, – добавила она с гордостью. – Может, мне надо было стать доктором или медсестрой. Как сандвич?

– Неплохо.

– Ты, должно быть, страшно голоден. Что до меня, при всем том, что мой желудок гайки переварит, в этой забегаловке я не стану есть ни за какие деньги.

– Счастье, что старуха не умеет читать по губам. – Филдинг прикончил полсандвича и, отодвинув тарелку, потянулся за пивом. – Значит, твоя мать приглядывает за детьми, пока ты на работе?

– Конечно.

– По-моему, ты слишком молода для того, чтобы иметь детей.

– Бросьте смеяться, – ответила она, но было видно, что ей приятно. – У меня их шестеро.

– Брось. Кто тебе поверит?

– Ей-Богу! Шестеро.

– Как это может быть? Ведь ты сама почти ребенок.

– Я очень рано начала, – просто и открыто ответила Хуанита. – Мне не слишком нравилось учиться, я бросила школу и вышла замуж.

– Шестеро. Надо же. Черт бы меня побрал.

Ей явно нравилось его изумление. Она похлопала себя рукой по животу.

– Конечно, я следила за фигурой. Многие из женщин этого не делают, в результате они распухают. Я – никогда.

– Это сразу видно. Шесть. Бог ты мой! Не могу поверить. – Он продолжал трясти головой, словно он и впрямь не мог поверить сказанному, хотя с самого понедельника, дня их драки, прекрасно знал, что у нее шестеро детей.

– А сколько мальчиков?

– Самый старший и самый младший, остальные девчонки.

– Готов поспорить, шустрые детишки.

– Нормальные. – В ее голосе прозвучала отчетливая нотка усталости и скуки, будто дети сами по себе не представляли никакого интереса, только факт, что они у нее были, имел значение. – Думаю, в округе есть и похуже.

– У тебя есть их фотографии?

– Зачем?

– Многие носят с собой фотографии своего семейства.

– Кому мне их показывать? Кто захочет смотреть на фотографии моих детей?

– Я, например.

– Зачем?

Мысль о том, что незнакомец может испытывать обоснованное любопытство по поводу ее детей, казалась ей невероятной. Глаза ее подозрительно сощурились, и в какое-то мгновение он подумал, что потерял доверие. Он непринужденно спросил:

– Что это ты взвилась? У твоих детей по две головы или что-нибудь еще?

– Нет, у них нет двух голов, мистер Фостер.

– Откуда ты узнала мое имя? – На этот раз его изумление было искренним, и она отреагировала так же, как отреагировала на его притворное изумление по поводу шести детей. На лице у нее появилось озорное и довольное выражение. Было очевидно, что больше всего Хуанита любила удивлять людей. – Как же ты выяснила, кто я такой?

– Я умею читать. В газете написали про драку. Про Джо никогда раньше ничего в газетах не печатали, поэтому я вырезала заметку, чтобы сохранить до его возвращения. Джо Донелли и Сэм Фостер – так там было написано – подрались из-за женщины в местном кафе.

– Понятно, – улыбнулся Филдинг. – Теперь ты знаешь мое имя, а я твое. Хуанита Гарсиа встретила Сэма Фостера.

Она подскочила, затем опустилась обратно на скамейку и шумно выдохнула воздух.

– Гарсиа? Почему ты сказал Гарсиа? Это не мое имя.

– Но ведь когда-то оно было твоим, верно?

– Мало ли что было. Теперь меня зовут Донелли, и никак иначе, понял? И я Нита, а не Хуанита. Нита Донелли, так меня зовут, ты понял?

– Конечно, – Филдинг кивнул.

– Где вообще услыхал про Хуаниту?

– Я подумал, что это одно и то же имя. Знаешь, есть такая старая песня про девушку. Ее зовут Нита, Хуанита.

– Неужели?

– Да, и я, естественно, подумал…

– Эй, Чико! – она махнула пареньку рукой, и он подошел к их кабине, продолжая мести перед собой щеткой на длинной ручке. – Ты слыхал когда-нибудь песню под названием «Нита, Хуанита»?

– Нет.

Хуанита повернулась к Филдингу. Она поджала свои пухлые губы так, что они у нее сразу же уменьшились наполовину.

– Спой-ка. Давай ее послушаем.

– Здесь? Прямо сейчас?

– Конечно, прямо сейчас. Почему бы нет?

– Я не помню всех слов. Да и вообще я петь не умею, у меня голос как…

– А ты попробуй.

Говорила она негромким, но настойчивым голосом. Никто в кафе не обратил внимание на происходящее, за исключением миссис Брустер, внимательно следившей за ними светлыми глазами-бусинками.

– Может, такой песни вообще нет? – спросила Хуанита.

– Конечно, есть. Ее пели очень давно, и ты слишком молода, чтобы ее помнить.

– Ну так напомни.

Филдинг весь покрылся потом, от жары, от выпитого пива и еще от ощущения, которое ему очень не хотелось называть страхом.

– Послушай, да что с тобой?

– Я люблю музыку. Вот и все. Старые песни, я обожаю старые песни.

Миссис Брустер вылезла из-за прилавка, подметая своим фартуком пол, будто сметая невидимую паутину. Хуанита увидела, что она приближается, и отвернулась, упрямо уставившись в стену.

– Что случилось? – спросила миссис Брустер Филдинга.

– Ничего. Я просто – ну, в общем, она хотела, чтобы я спел песню.

– Что ж тут плохого? Немножко музыки.

– Какая там музыка! Я не умею петь.

– Она немного не в себе, – сказала миссис Брустер. – Но я с ней могу управиться.

Хозяйка кафе крепко сжала правое плечо Хуаниты костлявой ручкой.

– Приди в себя! Слышишь?

– Оставь меня в покое, – ответила Хуанита.

– Если ты не успокоишься, я позвоню твоей матери и скажу, что ты снова поскандалила со своей хозяйкой. Кроме того, я напишу Джо. Я скажу ему: дорогой Джо, эта твоя жена, ее лучше забрать и запереть под замок. Ну, теперь ты пришла в себя?

– Я только хотела послушать песню.

– Какую песню?

– «Нита, Хуанита». Он говорит, что есть такая песня. Я ее никогда не слышала, думаю, он врет. Скорее всего, это шпик из полиции или управления по контролю за условниками.

– Он не врет.

– А я уверена, что врет.

– Я легавого вижу за километр, – сказала миссис Брустер. – Кроме того, я знаю эту песню. Я сама, бывало, пела ее, когда была молодой девушкой. Своим чудесным голосом, который сохранялся у меня до той поры, пока я не надышалась всем этим смрадом. Теперь ты мне веришь?

– Нет.

– Ладно. Мы споем ее для тебя, я и он, вместе. Как, мистер? Споем немножко, чтобы развеселить нашу Ниту?

Филдинг откашлялся:

– Я не могу…

– Я начну, ты подпоешь. Начали. Раз, два, три. Поехали.

 
Прямо над фонтаном нежится луна,
милая, дорогая, ты со мной одна.
Как блестят твои глаза,
ты прощаешься со мной навсегда.
 

Хуанита по-прежнему сидела, уставившись в стену.

– Ты не слушаешь, – сказала миссис Брустер.

– Слушаю.

– Правда, красивая песня? Какая в ней грусть. А сейчас пойдет припев с твоим именем.

Филдинг подхватил песню, слегка фальшивя:

 
Нита, Хуанита,
нужно ли нам расстаться?
Нита, Хуанита,
лучше в сердце моем тебе остаться.
 

Когда они начали исполнять припев, Хуанита медленно повернула голову в их сторону, губы ее едва заметно двигались, словно она пыталась беззвучно петь вместе с ними. В это мгновение она снова походила на ребенка, маленькую девочку, страстно хотевшую стать частью песни, которую она никогда не знала, мелодии, которую она никогда не слышала.

Когда припев кончился, миссис Брустер громко высморкалась в фартук, взгрустнув о своем чудном голосе, пропавшем в этом смраде.

– Больше всего мне понравилась часть с моим именем, – сказала Хуанита.

– Естественно. Это самый лучший кусок. – Она похлопала официантку по плечу.

– «Лучше в сердце моем тебе остаться». Да если б кто-нибудь сказал мне такие слова, я бы прямо на месте умерла.

– В настоящей жизни такого не говорят. Теперь ты чувствуешь себя лучше, дочка?

– Со мной все нормально. Со мной и было все нормально. Я только хотела услышать эту песню, чтобы убедиться, что он не врет.

– Она немного не в себе, – сказала миссис Брустер Филдингу. – Но с ней легко управляешься, если знаешь как.

– Честно говоря, я вовсе не думала, что ты врешь, – призналась Хуанита после того, как миссис Брустер ушла. – Но мне надо все проверить. Я всегда все проверяю. Правда, смешно, когда психи думают, что все вокруг, кроме них, сумасшедшие?

Филдинг кивнул:

– Очень смешно. Я и сам заметил.

– Но, надеюсь, ты ей нисколько не поверил?

– Ни секунды.

– Я сама вижу, что не поверил. У тебя очень доброе лицо. Могу поспорить, ты любишь собак.

– Прекрасные животные.

Страх его полностью ушел, но в горле застрял комок жалости к ней, и он никак не мог от него избавиться, ни проглотить, ни выплюнуть. Филдинг не часто испытывал жалость по отношению к кому-то еще, кроме себя, и он не слишком любил это чувство. Оно выбивало из колеи. Он хотел вскочить и выбежать из зала, напрочь забыть об этой странной, с печальными глазами женщине, забыть о них всех: о Дэйзи, о Джиме, об Аде, о Камилле. Камилла умер, у Дэйзи и Джима была своя жизнь, у Ады своя… «Какого черта я здесь сижу, – мелькнуло у него в голове. – Это опасно. Я могу вызвать бурю и оказаться в самом ее центре. Мне, пожалуй, лучше смотаться, пока еще можно».

Хуанита с печалью смотрела на него.

– А каких собак ты любишь больше всего?

– Спящих.

– У меня когда-то был фокстерьер, но он изгрыз одно из распятий моей матери, и она заставила меня его утопить.

– Какая жалость!

– Я заканчиваю работу через пятнадцать минут. Может, в кино сходим?

Меньше всего на свете ему хотелось в кино, но он ни минуты не колебался:

– Было бы чудесно.

– Сначала мне надо зайти домой и переодеться. Я живу в трех кварталах отсюда. Ты мог бы подождать меня здесь.

– А почему мне не пойти с тобой? В такой день приятно прогуляться пешком.

Неожиданно на ее лице появилась враждебность.

– А кто сказал, что я собираюсь идти пешком?

– Ну, я просто так подумал. Если тут только три квартала…

– Я было подумала, ты, может, намекаешь, что я из тех, у кого и машины-то нет.

– Я совсем не это имел в виду.

– Вот и ладно. Потому что это неправда. У меня есть машина, я просто не езжу на ней на работу. Я не люблю оставлять ее под палящим солнцем, чтобы всякая черная образина прислонялась к ней почесаться.

У него тут же возник вопрос, существует ли это все – машина, «черная образина», на нее облокотившаяся, – в действительности. Он надеялся, что они были реальными, а не выступали символами черного и страшного, приключившегося с ней под ярким солнцем или без него.

– Я очень забочусь о своем конце.

– Не сомневаюсь. Вот твой чек. Восемьдесят пять центов.

Он протянул ей доллар, и она пошла к прилавку, чтобы взять сдачу.

– Как ты себя чувствуешь, дочка? – мягко спросила ее миссис Брустер.

– Прекрасно.

– Когда закончишь работу, отправляйся к мамочке, полежи и немножко отдохни. Ладно?

– Я пойду в кино.

– Вот с этим?

Обе женщины обернулись и посмотрели на Филдинга. Не совсем понимая, чего от него ждут, он улыбнулся им скромно и застенчиво. Никто из них на его улыбку не ответил.

– С ним все в порядке, – заметила Хуанита. – Он мне по возрасту в отцы годится.

– Ну, мы-то с тобой это понимаем. А он?

– Мы всего-навсего собираемся сходить в кино.

– Он сильно смахивает на алкаша, – заметила миссис Брустер, – посмотри, какой у него красный нос, лиловые щеки, а руки так и трясутся.

– Он выпил только бутылку пива.

– А если кто-нибудь из друзей Джо увидит тебя с этим человеком?

– В этом городе Джо никого не знает.

Миссис Брустер принялась обмахиваться фартуком.

– Слишком жарко, чтобы с тобой спорить. Будь осторожна, дочка. Твоя мать и я, мы ведь старые подруги, вовсе не хотим, чтобы ты снова принялась за старое. Ты уважаемая замужняя женщина, у тебя муж и дети. Помни об этом.

Хуанита слышала все эти увещевания сотни раз, она без труда могла пересказать их, даже задом наперед и по-испански. Она слушала без всякого интереса, посматривая на настенные часы, переступая с одной ноги на другую.

– Ты все поняла, дочка?

– Да.

– Обрати на это внимание.

– Конечно, – согласилась Хуанита и весело посмотрела на Филдинга. Ее взгляд будто говорил: «Ты только послушай эту дуру». – А теперь я могу идти?

– Двух еще нет.

– Неужели я один-единственный раз не могу уйти до двух?

– Ладно. Но только сегодня. Но вообще-то так дела не делаются. Мне, пожалуй, надо провериться у врача.

Хуанита подошла к кабинке Филдинга.

– Вот сдача.

– Оставь себе.

– Спасибо. Я уже могу уйти. Моя дура сказала, что можно. Сказать мне «деньги» и заставить ее снова захихикать? Просто так, для веселья?

– Не надо.

– Ты что, не хочешь послушать?

– Нет.

По каким-то причинам, объяснить возникновение которых Хуанита не могла, ей тоже не слишком хотелось слышать смех миссис Брустер. Быстрым шагом она двинулась к двери, не оборачиваясь ни на хозяйку, ни на Филдинга.

Скорее на воздух.

Больше всего на свете Хуанита любила быть на воздухе и на свободе, быстро двигаться, переходя с одного места на другое, ничего и никого конкретно не выбирая, все было совершенно одинаково: люди ничем не отличались от баров, домов, что связывали тебя по рукам и ногам, заставляя находиться внутри. Ей хотелось быть поездом, огромным, блестящим поездом, который никогда не останавливается – ни для того, чтобы заправиться, ни для того, чтобы впустить или выпустить пассажиров. Он мчится без остановки и гудит, отпугивая от вагонов кого угодно.

В ее жизни были прекрасные моменты – время, когда она шла от одного места к другому.

Она была поездом. Ту-ту…