Текст книги "Освободи меня (ЛП)"
Автор книги: Мара Дж. Ова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Это похоже на наш вкус.
Я накручиваю на вилку еще одну порцию, наблюдая за ним краем глаза. Он уже наполовину съел свою тарелку, поглощенный едой с целеустремленностью человека, который сжигает шесть тысяч калорий в день и относится к еде как к топливу.
Затем он смотрит на меня и обнимает одной рукой за плечи.
“ Посмотри на нас, ” мягко говорит он. – Как настоящая пара, правда?
Я улыбаюсь.
“Сначала я испугался”, – признается он. “Но ты ждешь меня здесь"… как будто мне есть чего ждать с нетерпением. Есть к чему вернуться”.
“ Когда я найду работу, ” смеюсь я, легонько толкая его локтем в ребра. – Хотя это может разрушить твою фантазию.
Его рука застывает на моем плече. Улыбка исчезает. Он возвращается к еде в тишине.
Я не хотела портить вечер. Я не ожидала, что замечание о работе прозвучит так.
“Не то чтобы у меня почтовый ящик был полон предложений”, – добавляю я. “После окончания Eiswerk я просмотрел несколько списков и понял, что на самом деле я ни на что не гожусь”.
Он вздыхает и откладывает вилку. “ Тебе не нужно спешить. Я зарабатываю достаточно.
– Рано или поздно мне придется устраиваться на работу, – говорю я, хмурясь.
Он смеется, но в его смехе есть что—то защитное, хрупкое – что-то, что я чувствую еще до того, как он заговаривает снова.
“Кроме того, ” говорит он, широко улыбаясь в своей обычной уклончивой манере, – представь себе таблоиды, если бы принцессе Моро пришлось работать, потому что я не могу угостить ее ужином. Мне пришлось бы переехать в Антарктиду.
Я не смеюсь.
Его улыбка исчезает.
“ Дело не в таблоидах, ” тихо говорю я. “Зачем мне сидеть на диване весь день, ожидая, когда ты принесешь мне еду?”
“У тебя есть контракты с влиятельными людьми”, – говорит он, пожимая плечами. Как будто этого достаточно.
“ Нет. ” Мои брови приподнимаются. “ Сначала некоторые из них были обрезаны – возможно, после того, как мой отец потянул за какие-то ниточки. Во-вторых, это ненастоящая работа”.
“Найдите новые предложения. Мы теперь влиятельная пара, в тренде – вы сами так сказали. Монетизируйте это ”.
“ Мы сильная пара, Нико, ” медленно произношу я. “ Я был никем без своего отца, без своей фамилии. Если наши отношения – мой единственный источник дохода, то без тебя я ничто”.
“Тебе не нужно ничего монетизировать, Элиза”, – резко говорит он. “Не веди себя так, будто ты делаешь это потому, что я не могу тебя обеспечить”.
– Это как-то связано с тем, что сказал тебе мой отец?
Я хмурюсь. Это звучит в точности так, как сказал бы мой отец.
“ Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Он разводит руками, защищаясь. “Иди, найди работу– если хочешь, но ты не кажешься счастливым, когда говоришь об этом. Так зачем же это делать, если тебе это не нужно?”
“ Нико, ” начинаю я, останавливая себя, пока не заскрежетала зубами. “ Я не хочу сорваться с его поводка и сразу стать твоим… домашний питомец”.
Нико ставит миску на кофейный столик. – Ты не домашнее животное.
“Это то, кем ты хочешь меня видеть!”
“ Ты – это ты. В том-то и дело, – говорит он, его голос становится резче. “ Я не хочу, чтобы ты кем-то была. Мне нравится, что ты здесь. Что ты выбрала это, – он указывает на квартиру, макароны, нас, – вместо того пятизвездочного дерьма, которым ты могла бы заниматься в Зальцбурге. Но из того, что ты говоришь, кажется, что этого недостаточно ”.
Я смотрю на него. На его напряженные плечи. Вспышка чего-то грубого в его глазах, что он пытается скрыть негодованием.
Что этого недостаточно.
Этого он и боится, что его недостаточно.
Я ставлю свою миску на стол. Осторожно.
– Я не говорю, что тебя недостаточно, – говорю я уже мягче. – Я говорю, что хочу быть больше, чем украшением. Я провел годы на работах, назначенных моим отцом, притворяясь, что работаю, в то время как это был отцовский способ держать меня на виду и быть беспомощным. Айсверк был первой ответственной работой, на поводке, но я все равно работал. Я хочу этого снова, на этот раз по-настоящему ".
Он выдыхает. Отводит взгляд.
– Ты не украшение, – бормочет он.
– Тогда позволь мне стать кем-нибудь другим.
Тишина.
Он потирает затылок, сжав челюсти. – Мы можем не делать этого прямо сейчас? Через три дня у меня будет Шамони, а мои мозги все еще наполовину на холме ".
Тогда я понимаю это – то, как он сворачивает разговор и откладывает его в сторону. Не отвергает его. Просто ... откладывает. Решает, что он слишком большой, чтобы держать его, когда он уже держит вес перед следующей гонкой, следующим тренировочным блоком, следующими ожиданиями.
Я не давлю.
Вместо этого я беру свой бокал. Делаю медленный глоток.
– Отлично, – говорю я. – После Шамони.
Он удивленно смотрит на меня. Благодарный.
"Да?"
–Ага.
Он тянется ко мне. Притягивает ближе, забыв о миске, руки скользят под толстовку, которую я стащила из его ящика.
– Ты не украшение, – шепчет он мне в губы.
Я целую его в ответ, ощущая вкус вина и чеснока, и ложь, которую мы оба притворяемся, оказывается правдой.
Теперь его руки в моих волосах, он запрокидывает мою голову назад, и я позволяю ему. Позволь разговору раствориться в тепле, дыхании и прижатии его тела к моему.
Так будет проще.
Пока.
***
Шамони, Франция, 7 февраля
НИКО
Шамони настолько холодный, что кусается.
Не чистый, сухой холод Райтеральма или Шладминга. Это влажный альпийский холод, который проникает сквозь перчатки и оседает в костях. Из тех, от которых болит лицо еще до того, как ты наденешь лыжи.
Я стою на стартовой площадке для гигантского слалома, подпрыгивая на цыпочках, чтобы согреться, и наблюдаю, как работники трассы устанавливают страховочную сетку на место. Сет выглядит брутальным, плотным, техничным, неумолимым. Классический Шамони. Здесь не начисляют очки. Вы их зарабатываете.
Вокруг меня обычный гул перед гонкой. Потрескивают радиоприемники. Тренеры бормочут, что в последнюю минуту корректируют состав. Военнослужащие еще раз проверяют края, пальцы двигаются с той точностью, которая приходит после тысячи утренних забегов, подобных этому.
Я должен чувствовать себя готовым.
Я am готов.
Но на моих плечах лежит груз, которого не было ни в Бивер-Крике, ни в Китцбюэле. Что-то, чему я не могу дать названия. Что-то, от чего у меня сжимаются челюсти, а руки беспокойно сжимают шесты.
На полсекунды я думаю о доме, о том, как вчера утром она свернулась калачиком в моей толстовке, воровала остатки кофе и жаловалась на вкус. То, как она поцеловала меня у двери перед моим уходом, сжав руки в кулаки на моей куртке, как будто не хотела отпускать.
Это заставляет меня улыбнуться.
Затем я засовываю его в коробку, куда отправляются чувства в режиме гонки, и закрываю ее.
Сосредоточься, Райнер.
Начинается последовательность звуковых сигналов.
Три. Два. Один. Зеленый.
Я вылетаю из ворот, атакуя первую подачу со всей силы, что у меня есть. Кромки кусаются. Лыжи врезаются. Ритм должен даваться легко, так всегда бывает в GS, но сегодня мне кажется, что я отстаю от метронома на пол-удара.
Первая комбинация: я захожу слишком далеко, промахиваюсь мимо прямой, и мне приходится бороться, чтобы изменить угол для следующих ворот. Это стоит мне скорости. Немного. Но хватит.
Черт.
Я настраиваюсь. На следующем участке езжу жестче. Трасса здесь крутая, техническая, требующая идеального выбора времени на каждом повороте. Я охочусь за леской, но чувствую, как она ускользает, словно пытаешься схватиться за воду.
На полпути ребята впереди меня проделали глубокую колею. Я знаю, что она там есть. Я видел ее при осмотре. Но я немного запоздало реагирую, и лыжа зацепляется за ее край, на мгновение лишая меня равновесия.
Я прихожу в себя. С трудом.
Но теперь я сражаюсь. Преследую, а не атакую. Реагирую, а не диктую.
Я пересекаю финишную черту и сразу понимаю, что это нехорошо.
На табло высвечивается время.
Безопасные очки. Солидный середняк. Даже близко не подиум.
Это и близко не то, чего австрийская пресса ожидает от серебряного олимпийского призера.
Я резко останавливаюсь на финишной прямой, грудь тяжело вздымается, и срываю очки. Мое лицо горит, несмотря на холод. Мои руки трясутся, но не от адреналина, а от разочарования.
Томас заканчивает минуту спустя, садится на два места выше меня и бросает сочувственный взгляд, которого я не хочу.
"Крутой набор", – говорит он.
–Ага.
Я больше ничего не говорю.
***
Смешанная зона – сплошное пятно микрофонов и камер, а на вопросы я отвечаю на автопилоте.
– Нико, что там сегодня произошло? – спросил я.
Я сверкнула улыбкой. Легко. Отработано. "Ножки-спагетти". Шамони не прощает колебаний, и я колебалась. Это на моей совести".
"Как вы думаете, влияет ли сосредоточенность на скоростных соревнованиях на вашу технику катания на лыжах?"
"Может быть. Или, может быть, съемочная группа просто надрала мне задницу". Я пожимаю плечами, стараясь говорить непринужденно. "В любом случае, в следующий раз у меня получится лучше".
– Следующий Заальбах. Ты беспокоишься о...
"Нет. Главное – Заальбах. Это была просто тренировка".
Шутка попадает в цель. Несколько смешков. Я машу рукой, улыбаюсь и отхожу, прежде чем кто-нибудь успеет копнуть глубже.
***
Теперь я один, несу лыжи обратно в командную каюту, ботинки хрустят по утрамбованному снегу. Солнце садится за горы, окрашивая небо в пурпурно-золотой цвет. Обычно я бы остановился посмотреть. Обычно я бы что-нибудь почувствовал.
Сегодня я просто чувствую раздражение.
Все в порядке.
Все прекрасно.
Шамони – это просто Шамони. Технологичная гонка на жестокой трассе в середине сезона, ориентированного на скорость. Никто не ожидает, что я поднимусь здесь на подиум. Черт возьми, большинство спидеров вообще пропускают это мимо ушей.
Так почему же у меня такое чувство, будто я только что провалил тест, о котором не знал, что сдаю?
Я качаю головой, поправляю лыжи на плече и продолжаю идти.
Главное – Заальбах. Тренируйся усерднее. Больше концентрируйся.
Я разберусь с этим.
Я всегда так делаю.
Я беру свой телефон.
Французская принцесса. Я улыбаюсь. Я спас ее под этим именем в тот момент, когда она написала мне сообщение в Зельдене.
Не менял. Не стал бы менять.
Она берет трубку после второго гудка.
– Привет, – говорю я, и от одного звука ее голоса что-то в моей груди расслабляется.
"И тебе привет". Наступает пауза. "Хорошая гонка".
Я издаю смешок. "Лгунья".
–Я не...
– Ты смотрел это.
– Конечно, я это смотрел.
– Тогда ты знаешь, что это было дерьмо.
Еще одна пауза. На этот раз мягче. – Ты настоял на своем. Ты остался стоять прямо. Это не было... дерьмом.
Но и это было не очень хорошо. Она не произносит этого вслух, но я слышу, как тщательно подбираются слова, которые она не использует. Теперь она достаточно изучила лыжные гонки, чтобы понимать, когда я преследую, а когда атакую. Сегодня я преследовал.
– Хотя комментарий французского телевидения был веселым, – говорю я, переключаясь на другую полосу, прежде чем она успевает нажать. "Они продолжали называть меня "leune Autrichien audacieux", как будто я какой-то сорвиголова, а не парень, который просто пропустил свою реплику".
Она смеется. Свет. Реальный. – Молодой дерзкий австриец. Звучит как комплимент.
– Это по-французски означает "безрассудный идиот".
"По-французски все равно звучит лучше".
Я невольно улыбаюсь. – Все бывает.
Тишина. Не то чтобы неловкая, но я чувствую тяжесть чего-то невысказанного, сидящего между нами, как третий человек по вызову.
– Что ты делал сегодня? – спросил я. – Спрашиваю я, нуждаясь услышать о ней, нуждаясь в том, чтобы ее образ в моей квартире заполнил пространство, которого не было во время гонки.
– О... – Она, кажется, удивлена. – Немного. Кофе. Немного почитал. Прогулялся.
– В снегу?
– В деревне. Здесь... тихо.
Мне кажется, слишком тихо, но я этого не говорю.
– Тебе следовало приехать, – говорю я вместо этого. – Шамони красивый. Очень французский. Тебе бы он не понравился.
Она снова смеется, и я представляю ее свернувшейся калачиком на моем диване, поджавшей под себя ноги, ту легкую улыбку, которая появляется на ее лице, когда она пытается не выглядеть довольной.
– Может быть, в следующий раз.
– Да. Может быть.
Еще одна пауза тишины.
Я чуть не спрашиваю ее —ты сегодня смотрела вакансии?– но слова застревают у меня в горле. Потому что, если она скажет «да», тогда мне придется иметь дело с тем, что это значит. И я не хочу иметь с этим дело. Не сейчас. Не тогда, когда я уже несу катастрофу с Шамони, как камень в животе.
Не будь нуждающимся. Просто катайся быстрее.
"Нико?"
"Да?"
– Ты в порядке? – спросил я
Я расправляю плечи, поправляю сумку. – Да. Просто устала. Длинный день.
– Иди отдохни немного.
– Я так и сделаю.
– А Нико? – спросил я.
"Да?"
– Я здесь. Ты ведь знаешь это, верно? Я никуда не уйду.
Что-то сжавшееся в моей груди расслабляется. Она знает, что мне нужно услышать, даже не глядя мне в лицо. И я люблю ее за это.
– Да. Я знаю.
–Хорошо.
Мы прощаемся. Я кладу телефон в карман и направляюсь к автобусу.
Томас уже на борту, в наушниках, смотрит в окно. Я сажусь на сиденье напротив него и прислоняюсь головой к окну.
Она никуда не денется.
Лоран сказала, что прибежит обратно. Но она не вернется.
Она ждет меня. В моей квартире. В моей постели.
Как только дела в Заальбахе пойдут хорошо, все уладится.
Я починю лыжи. Остальное приложится.
Так всегда бывает.
Глава 14
Удерживаю Ее
Списоквоспроизведения:
Убийцы: как это было
Imagine Dragons: Плохой Лжец
Рейтеральм, Австрия, 10 февраля
НИКО
Мы сидим за обеденным столом, когда я вижу это.
Не потому, что она мне говорит. Потому что это на экране моего телефона. Ее история в Instagram. Снимок двух кофейных чашек за полированным деревянным столом, горы на заднем плане – искусно непринужденная фотография, в которой она хороша. На бирке указано местоположение: Schnepf'n Alm.
Я поднимаю взгляд. Она сосредоточенно накручивает макароны на вилку, как будто ничего не произошло.
– Ты сегодня обедал со своей мамой?
Она не поднимает глаз. – Угу.
"В Schnepf'n Alm".
Теперь она поднимает глаза. – Да.
– Ты не упоминал об этом.
Она откладывает вилку. – Я упоминаю об этом сейчас.
"После того, как ты опубликовал это в Instagram".
Ее челюсть сжимается. – К чему ты клонишь, Нико?
Я не знаю, к чему я клоню. Только то, что она встретила свою мать, Кэтрин Моро, женщину, которая отправила ее собирать вещи с двумя чемоданами и виноватым видом, и не подумала сказать мне, пока я не увидел это в Сети вместе с остальными ее подписчиками.
– Как это было? – Спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально.
"Отлично. Мы ходили в Schnepf'n Alm. Там было мило".
Schnepf'n Alm. Самый дорогой ресторан в Райтеральме. Белые скатерти, винные карты, требующие присутствия сомелье, заведения, где ломтик хлеба стоит дороже, чем продукты обычного человека.
Конечно.
Должно быть, что-то отразилось на моем лице, потому что она прищуривает глаза. "Я не мог бы повести Кэтрин Моро в какой-нибудь обычный паб".
– Я ничего не говорил.
– Тебе не нужно было. Она берет свой бокал, делает глоток и ставит его на стол сильнее, чем необходимо. "И прежде чем ты спросишь, нет, она не платила. Мой отец запретил ей платить за все, что я ем. Так что, мне пришлось оплачивать все самому. Мне пришлось попросить официанта разделить счет. Ее голос понижается. "Это было неловко".
Год назад, черт возьми, месяц назад, я, возможно, почувствовал бы проблеск удовлетворения от этого. Принцесса, смущенная своей заурядностью. Приходится делить счет, как и всем нам.
Больше нет, но все же есть кое-что пострашнее, чем эта опухоль в моей груди.
Я отталкиваю чудовище, протягиваю руку, глажу ее по щеке большим пальцем. Пытаюсь улыбнуться. Звук получается слабым, далеким, но я пытаюсь.
– Прости, – говорю я. – Звучит... тяжело.
Она немного смягчается, на секунду опирается на мою руку, затем отстраняется. – Все в порядке. Просто... Я не знаю. Я не хотел тебе говорить, потому что знал, что ты так.
“ Например, что? – Спрашиваю я почти шепотом.
– Как будто ты не знаешь, получать ли удовольствие, наблюдая за смущением принцессы, или чувствовать себя виноватым из-за того, что не смог отвести меня туда сам.
Эти слова повисли между нами.
Я открываю рот. Закрываю его.
Потому что она права. Я не знаю, что я чувствую. Может быть, и то, и другое. Может быть, ни то, ни другое.
Я отдергиваю руку. Беру вилку. Переворачиваю макароны, которые мне больше не хочется есть.
– Я не раздражен, – говорю я наконец.
–Хорошо.
"Но, может быть, в следующий раз просто ... расскажи мне. Пока Instagram этого не сделал".
Она не отвечает. Просто берет вилку и возвращается к еде.
***
Час спустя я сижу за столом с телефоном, открытым для просмотра маршрута команды. Федерация доставляет нас на автобусе в Заальбах, отель, предназначенный для гонщиков и персонала. Стандартная процедура. Простая.
Элиза сидит на диване со своим ноутбуком, что-то просматривая. Она оглядывается.
– Когда ты уезжаешь в Заальбах?
"Утро четверга. Скачки в субботу".
"Хм".
Она возвращается к прокрутке. Я наблюдаю за ней секунду, затем, не особо задумываясь, говорю: "Тебе стоит пойти".
Она поднимает удивленный взгляд. – В Заальбах?
– Да. Это недалеко. Ты можешь сесть на поезд или доехать на машине и остаться на выходные. Я был бы рад, если бы ты был там".
Ее лицо озаряется. На самом деле загорается, как это было раньше в Хинтерстодере, в Венгене, до того, как все усложнилось.
–Неужели?
"Да. Я имею в виду, я буду занят тренировками и СМИ, но ... Да. Приходи."
Она уже просматривает расписание поездов, прежде чем я заканчиваю предложение. "Хорошо. Дай мне посмотреть, что есть в наличии".
Я невольно улыбаюсь, возвращаясь к телефону. Это хорошо. Это кажется правильным. Она на моей гонке, в толпе, ждет меня на финише. Так и должно быть.
Десять минут спустя ее улыбка исчезла.
– Что случилось? – Спрашиваю я.
"Отели". Она хмуро смотрит на экран. "Все рядом с местом проведения скачек либо забронировано, либо... дорого".
–Насколько дорого?
Она наклоняет ноутбук в мою сторону. Самый дешевый вариант – 280 евро за ночь. Для комнаты размером со шкаф.
Я моргаю. – На одну ночь?
"Это выходные Чемпионата мира. Все раздуто".
Я прикидываю в уме. Две ночи, может быть, три, если она останется до воскресенья. Это около 900 евро. Только для комнаты.
– Я могу это скрыть, – быстро говорит она, читая по моему лицу. – Все в порядке. Я хочу кончить.
"Ты не должен платить так много за то, чтобы посмотреть, как я катаюсь на лыжах в течение двух минут".
"Дело не только в гонке. Дело в том, чтобы быть там. С тобой".
Что-то теплое вспыхивает у меня в груди, но это заглушается холодным подсчетом, уже прокручивающимся в голове. 900 евро. Плюс ее билет на поезд. Плюс еда, потому что она уже три дня не ест крендельки со стадиона.
– Позволь мне хотя бы оплатить расходы на отель, – говорю я.
"Нико..."
"Я не позволю своей девушке спать в хостеле, пока я нахожусь в снобистском гоночном отеле".
Она колеблется, затем кивает. – Хорошо. Спасибо.
Я открываю свое банковское приложение. Перейдите к балансу. Все в порядке. В этом сезоне я выиграл достаточно призовых денег, чтобы забронировать отдых в отеле. Я могу рассказать об этом.
– Вообще-то, – говорит она, продолжая листать. – В соседней долине есть более дешевый вариант. Целль-ам-Зее. Примерно сорок минут езды на машине.
– Сорок минут?
– Все не так уж плохо.
"Вам пришлось бы садиться на автобус каждый раз, когда вы хотели приехать на место проведения, или ездить на машине каждый день".
– Я не возражаю.
Хотя я знаю. Я вспоминаю, как она ждала на автобусной остановке на холоде или уезжала после того, как мы попрощались, посреди ночи.
И холодный ужас сжимает мне горло при мысли о том, что СМИ узнают об этом, о холодной улыбке ее отца, когда он увидит статью.
"Просто закажи ближайший", – говорю я. "Я все оплачу".
Она смотрит на меня. – Ты уверен?
– Да. Все в порядке.
Это нехорошо. Но я не знаю, как сказать это, не признав того, в чем я не готова признаться.
Она переходит на страницу бронирования. Вводит данные своей карты. Пауза.
– Подожди. Черт.
–Что? -спросиля
"Я ошибся датами".
Я наклоняюсь. Она искала с четверга по субботу. Но гонка в субботу. Ей придется проверить утро гонки.
"Хорошо, тогда ищи субботний вечер".
Она уже листает страницу, ищет. Ее лицо бледнеет.
"В субботу вечером свободных мест нет".
– Что значит "ничего"?
– Я имею в виду, все распродано. Полностью. Все отели в радиусе двадцати километров.
Я смотрю на экран. Она листает. Каждый список показывает одно и то же: Свободных мест нет.
– Может быть, я смогу поселить тебя в отеле команды. У них иногда бывают переполненные номера ...
–Нико, не надо.
– Или я могу спросить Катарину, если...
– Нико. Ее голос срывается. – Прекрати. Все в порядке. Я просто останусь дома.
Она просто ведет себя разумно. И я ненавижу это. Она не обязана быть разумной. Не в том, что касается денег, не в том, что касается отелей и поездок. Ей никогда не приходилось. И теперь, под моим присмотром, она должна это сделать.
Она закрывает ноутбук. Встает. Подходит к раковине и начинает мыть чашку с чаем, хотя она и так чистая. Я остаюсь за столом и смотрю, как она стоит у раковины. Ее плечи напрягаются, и внезапно все это кажется мне тяжестью, которую я не могу нести.
“ Ты так легко отказываешься от времени, проведенного со мной? Многозначительно спрашиваю я.
Потому что, если я ничего не скажу, мои чувства сокрушат меня.
Она медленно поворачивается ко мне лицом, ее глаза холодны. – В чем именно ты меня обвиняешь, Нико?
Откуда мне знать, черт возьми.
“Я не знаю”, – говорю я. “Возможно, вы продолжите поиски или потребуете, чтобы я спросил федерацию о свободных комнатах или...”
– Это всего лишь выходные, Нико, у тебя и без того забот хватает, чтобы организовывать мою дорогостоящую поездку.
Вот она, истинная причина всего этого. Она думает, что у меня и так забот хватает.
“Позвольте мне самому судить об этом”, – хладнокровно отвечаю я.
“Нет, я не буду”, – парирует она. “Мы пара, мы в этом вместе. Вот почему я хотел устроиться на работу, чтобы быть полезным”.
“Заткнись уже нахуй насчет этой работы!”
Она делает шаг назад, широко раскрыв глаза, прежде чем прищуриться.
"Ты злой, и это не из-за отеля”, – говорит она ледяным тоном. Это более холодный голос, чем я помню по нашим первым встречам, это голос Моро.
– Тогда о чем это? – Спрашиваю я.
"Ты злишься, потому что я встретил свою мать, и моя семья увидела, что мне приходится делить счет”.
Эти слова ударили, как пощечина.
–Я не...
"Да, это так. Ты не мог пригласить меня на ланч с моей матерью. Ты не можешь отвезти меня в Заальбах. Так что теперь ты срываешься, потому что чувствуешь, что потерпел неудачу, и возлагаешь на меня вину за то, что я вообще хотел быть там ".
Я открываю рот. Закрываю его.
Она не ошибается. Меня не было здесь, чтобы помочь ей с матерью, я не смог починить Заальбах, и теперь я пытаюсь выиграть спор, а не гонку.
И я не знаю, как это исправить.
Она качает головой, поворачивается обратно к раковине. "Просто ... забудь об этом. Я останусь дома. А ты сосредоточься на своей гонке".
Я сижу, положив руки на стол, стиснув зубы, и смотрю, как она в четвертый раз моет одну и ту же чистую чашку.
Позади меня гудит холодильник. Лязгает радиатор.
Я не могу отремонтировать отель. Я не могу взять свои слова обратно. Я не могу сделать обед ее матери менее неловким или вкладку LinkedIn исчезнуть с ее экрана.
Но есть один язык, на котором мы оба говорим. Одна вещь, которая всегда срабатывала между нами.
Я встаю. Подхожу к раковине. Обвиваю руками ее талию сзади.
Она напрягается. Не оборачивается.
"Élise."
– Я не в настроении.
– Ну же. – Я прижимаюсь губами к ее шее, прямо там, где, я знаю, ей это нравится. – Не будь такой.
Она ставит чашку на стол. Резко. – Например?
"Холодно".
– Мне не холодно. Я зол.
"Тогда позволь мне это исправить".
Она поворачивается в моих руках, смотрит на меня. Ее взгляд острый, настороженный. "Ты не сможешь исправить это сексом, Нико".
– Может, я и не пытаюсь ничего исправить. Я наклоняюсь, прикасаюсь губами к ее губам. – Может, я просто хочу тебя.
Это не совсем ложь. Я действительно хочу ее. Я всегда хочу ее.
Но я также хочу ту ее версию, которая тает под моими руками. Ту, которая забывает сердиться, когда я правильно прикасаюсь к ней. Тот, чьим желанием я умею владеть, даже когда все остальное ускользает у меня сквозь пальцы.
Она не отвечает на мой поцелуй. Просто стоит и смотрит на меня, как будто пытается понять, что я делаю.
"Нико".
"Да?"
"Это не сработает".
–Ачего нет?
"Ты ведешь себя как придурок, а потом пытаешься соблазнить меня, чтобы я забыл об этом".
Я слегка отстраняюсь. – Я не вел себя как мудак.
– Да, так и было.
Тишина.
Я провожу рукой вверх по ее боку, под толстовку, которую она у меня украла. Ее кожа теплая. Она не останавливает меня, но и не наклоняется к ней.
– Иди в постель, – бормочу я.
– Я не хочу этого делать.
"Лжец".
Ее челюсть сжимается. "Не надо".
– Чего"Неделать"?
"Не делай вид, что знаешь, чего я хочу прямо сейчас".
Но я знаю. Я знаю ее тело. Я знаю, как у нее перехватывает дыхание, когда я касаюсь ее ребер, как смягчаются ее глаза, когда я поднимаю ее запястья над головой, как она забывает обо всем остальном, когда я заставляю ее кончить.
Я снова наклоняюсь, касаясь губами ее уха. – Я точно знаю, чего ты хочешь.
Она отталкивает меня в ответ. Не сильно. Ровно настолько, чтобы между нами образовалось пространство.
– Нет, – тихо говорит она. – Ты знаешь, чего я раньше хотела. Когда это было просто. Когда мы были просто двумя людьми, которые не могли оторвать друг от друга рук.
– Мы все еще такие.
– А мы что?
Она смотрит на меня. Действительно смотрит на меня. И я вижу в ее глазах то, чего не хочу видеть.
Сомнение.
"Я не твоя, Нико. Я не то, что ты можешь использовать, чтобы что-то доказать самому себе".
Эти слова обрушиваются на меня, как удар кулаком.
Я опускаю руки. Шаг назад.
Она секунду смотрит на меня, затем поворачивается и идет в спальню.
Дверь остается открытой.
И что-то во мне обрывается.
– Значит, это все, да? Мой голос звучит громче, чем я того хочу. – Раньше я вызывала трепет. Твой маленький бунтарь. Теперь, когда я больше не вызываю восторга, я не желанна ".
Она останавливается в дверях. Не оборачивается.
"Вот в чем дело на самом деле, не так ли? Ты скучаешь по той версии меня, которая была опасной. Которая была под запретом. Теперь я просто... что? Парень, который не может позволить себе отвезти тебя в Заальбах?
Тишина.
"Élise."
Ничего.
Она заходит в спальню. И на этот раз закрывает дверь.
Не хлопок. Просто мягкий, последний щелчок.
Я стою там, на кухне, руки пусты, грудь тяжело вздымается, и слова, которые я только что произнес, висят в воздухе, как яд.
***
Стартовые ворота в Заальбахе кажутся другими.
Неплохое отличие. Просто ... тяжелее.
Может быть, это из-за высоты. Может быть, из-за того, что офицеры антидопинговой службы вытащили меня из постели в 5 утра и потащили в свою комнату, чтобы заставить помочиться в унитаз. Я делал это раньше. Но не дважды за один месяц, они редко нацеливаются на одного спортсмена так скоро после одного контроля. Если только кто-то не скажет им об этом.
Я содрогаюсь. Стал бы? Он бы не стал подвергать опасности своего звездного спортсмена, но я чист, и он это знает. Так что допинг-контроль – это просто досадная помеха, способ показать мне, что он может испортить мне жизнь, если захочет.
Или, может быть, ВАДА просто нацелилось на меня, потому что я настолько хорош. Возможно, им позвонили из какой-то другой федерации, может быть, из Швейцарии, они ненавидят нас настолько, что опускаются так низко.
Тем не менее, мне трудно сосредоточиться, когда я думаю об этом.
Я расправляю плечи, встряхиваю ногами. Они кажутся ... прекрасными. Не наэлектризованными, не гудящими, просто прекрасными. Как будто они пришли на работу, но забыли, зачем они здесь.
Хорошее давление, а не плохое, говорю я себе. Это то, чего ты хотел. Это то, что делают чемпионы.
Стартер ведет обратный отсчет.
Я выхожу из ворот сильно, может быть, даже слишком сильно, и на первых нескольких поворотах чувствую себя так, словно катаюсь на чужих лыжах. Мои края впиваются, но нет потока, нет ритма. Только усилие.
Трасса переходит в слепое сжатие, крен, при котором вам приходится доверять рельефу, потому что вы не можете видеть, что находится с другой стороны. Я знаю этот участок. Я сто раз катался на лыжах на тренировках.
Но сегодня я выхожу на прямую линию.
Тот, который быстрее, если ты справишься. Тот, который станет катастрофой, если ты этого не сделаешь.
Я отправляю это.
На полсекунды я оказываюсь в воздухе. Шум толпы стихает. Есть только ветер, скорость и болезненный, невесомый трепет от того, что ты не привязан к чему-либо.
Затем я приземляюсь.
Неправильно.
Мои хвосты бьют первыми, мой вес откидывается назад, и внезапно я сражаюсь с горой, вместо того чтобы скакать на ней верхом. Мои руки размахивают, лыжи дребезжат, и я сажусь на заднее сиденье, откидываясь так далеко назад, что чувствую вкус собственной паники.
Ворота обрушиваются на меня, как кулак.
Я поворачиваюсь, с трудом добираюсь до ворот и каким—то образом —каким-тообразом – удерживаюсь на ногах.
Толпа ахает. Я слышу это даже сквозь шум ветра.
Я возвращаюсь к линии падения, но потерял время. Много времени. Остальная часть пробега – это просто контроль повреждений, наскребаю любую скорость, какую только могу найти, пытаясь выглядеть так, как будто я собирался это сделать.
Я не знаю.
Когда я пересекаю финишную черту, часы подтверждают это: посредственно. Не последнее. Не близко к первому. Просто ... вот так.
Я резко останавливаюсь, грудь вздымается, ноги горят. Камеры уже нацелены на меня. Я натягиваю улыбку, машу рукой толпе и направляюсь к месту сбора команды.
Лукас хлопает меня по плечу, когда я выхожу из загона. "Выглядел там дико".
– Да, – говорю я, все еще переводя дыхание. -Попробовал новую линию. Не прижилось.
Один из тренеров кивает, поджав губы. "Мы поговорим об этом позже".
Перевод: О чем, черт возьми, ты думал?
У меня нет ответа.
***
Смешанная зона – это цирк.
Микрофоны, камеры, репортеры с их наигранно озабоченными лицами. Я опираюсь на это, потому что это то, что я делаю. Широко улыбнись, пожми плечами, рассмеши их, чтобы они не задавали настоящих вопросов.
– Ты чуть не сорвался из-за этого сжатия – что случилось?
"Честно? Я немного погорячился. Решил попробовать короткий путь. Оказывается, он короткий не просто так. Я смеюсь. Они смеются. Проблема решена.
– Вы беспокоитесь о том, что Super-G globe отправится в следующие гонки?
