Текст книги "Разговор с незнакомцем"

Автор книги: Малкольм Гладуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Представителя РУМО это известие порядком встревожило. «Сейфом»^[18] они называли архив внутренней электронной переписки. Это прямо указывало на то, что Агент С либо сам работает в РУМО, либо тесно с ним связан. Офицер доложил о своей беседе начальству. Вызвали Кармайкла. Тот пришел в ярость: значит, АНБ два с половиной года выслеживает вражеского шпиона, предположительно связанного с РУМО, и до сих пор не поставило его в известность!? Его, ответственного за контрразведку внутри РУМО!

Он точно знал, что предпринять – поиск по внутренней компьютерной сети. Любой сотрудник Министерства обороны США должен получить допуск на посещение Гуантанамо. При этом по пентагонским инстанциям обязательно проходят два запроса: доступ на базу и разрешение на беседу с нужными ему должностными лицами.

«Итак, надо хорошенько прошерстить всё, что у нас есть», – сказал себе Кармайкл.

Он предположил, что человек, посетивший Гуантанамо в июле, обратился за допуском не раньше апреля. Так он получил параметры поиска: запросы на посещение и на доступ к информации от сотрудников РУМО, сделанные в период между 1 апреля и 18 июля 1996 г. Он попросил своего сослуживца Джонсона по прозвищу Аллигатор одновременно провести поиск по тому же запросу. Как говорится, одна голова хорошо, а две лучше.

«Компьютеры в те дни были не такие продвинутые, но могли выдать файл с результатами: найдено столько-то совпадений. Рядом со мной работал Аллигатор… Услышав, как он молотит по клавишам, я понял, что он пока еще даже и запрос не отправил, а у меня уже был файл с первыми данными, в который можно было залезть. Ну, я и подумал: дай-ка пробегу его по-быстрому, не зацепится ли глаз за какое имя, и хорошо помню, что это было имя в двадцатой строчке: “Ана Б. Монтес”. В мозгу у меня сразу щелкнуло, и пазл сложился в ту же секунду… Я просто дара речи лишился. И чуть с кресла не свалился. Я резко дернулся, буквально отпрянул назад – кресло было на колесиках, – даже физически стараясь отодвинуться подальше от этого нерадостного открытия… И я откатился до самой стенки своего отсека, а Аллигатор все тук-тук-тук по клавишам. Я сказал: “Вот так поворот, черт побери!”»

Глава 4

Юродивый

1

В ноябре 2003 г. Нэт Саймонс, управляющий активами лонг-айлендского хедж-фонда Renaissance Technologies, разослал нескольким своим коллегам по электронной почте тревожные письма. Благодаря сложной системе финансовых соглашений Renaissance получил долю в фонде, которым управлял нью-йоркский инвестор Бернард Мейдофф, и этот человек показался Саймонсу подозрительным.

Если вы работали в финансовой сфере в Нью-Йорке 1990-х – начала 2000-х гг., то, скорее всего, слышали о Бернарде Мейдоффе. Он занимал офис в самом центре Манхэттена, в элитном небоскребе Липстик-билдинг^[19]. Он входил в советы директоров многих крупных финансовых организаций. Он вращался в кругах дельцов из Хэмптонс и Палм-Бич. Его отличали властные манеры и густая грива седых волос. А еще Мейдофф никогда никого не посвящал в свои дела. Последнее-то и беспокоило управляющего активами. До него дошли некие слухи. Человек, которому он доверяет, написал Саймонс в послании коллегам, сообщил ему под большим секретом, что у Бернарда Мейдоффа, не пройдет и года, судя по всему, начнутся серьезные проблемы.

«Да еще прибавьте к этому, что аудитор у Мейдоффа – его собственный шурин, и, кстати, сын у него тоже занимает высокую должность в организации. Все это очень странно; боюсь, мы рискуем столкнуться с замороженными счетами и прочими неприятностями», – говорилось в послании-предупреждении.

На следующий день Саймонсу ответил Генри Лауфер, один из главных боссов компании. Он разделял опасения управляющего активами. Лауфер также добавил, что располагает «независимыми свидетельствами» того, что Мейдофф играет нечисто. Затем Пол Броудер, риск-менеджер Renaissance, обязанный по долгу службы предотвращать вложения в опасные авантюры, предпринял скрупулезный анализ трейдинговой стратегии, которую Мейдофф, по его собственным заверениям, использовал. «По-моему, у него концы с концами не сходятся», – заключил Броудер. Втроем они решили начать внутреннее расследование. Их подозрения усилились. «Я пришел к выводу, что мы не понимаем, как этот человек работает, – скажет позже Броудер. – Мы вообще не видели, откуда Мейдофф получает прибыль. Цифры, которые он объявлял, не подтверждались никакими известными нам способами». Одним словом, руководство компании усомнилось в добропорядочности Мейдоффа.

И что же, в результате Renaissance отказался иметь с ним дело? Не совсем так. Было принято решение урезать свою долю в фонде вдвое, чтобы снизить риск. Пять лет спустя, когда Мейдоффа разоблачили как афериста и основателя крупнейшей в истории финансовой пирамиды, следователи спросили Нэта Саймонса о мотивах такого решения. «Откровенно говоря, я никогда не думал, что он и вправду мошенник», – ответил управляющий активами. Он был готов признать, что не понимает, как действует Мейдофф, что его комбинации отнюдь не безупречны, но отказывался верить, что этот человек – просто отъявленный лжец. У Саймонса были подозрения, однако недостаточные. Они не перевесили презумпцию правдивости.

Переписку Саймонса и Лауфера обнаружили в ходе рутинной проверки, проводимой Комиссией по ценным бумагам и биржам США – правительственным агентством, осуществляющим функции надзора и регулирования американского рынка ценных бумаг. (В дальнейшем мы будем для краткости именовать эту структуру просто Комиссией.) И это был не первый обнаруженный ею случай обсуждения подозрительных операций Мейдоффа. Мейдофф утверждал, что его инвестиционная стратегия привязана к фондовой бирже, но тогда его доходы должны были расти и падать в зависимости от колебаний рынка. Однако прибыль текла к нему ровным потоком, что противоречит всякой логике. Следователь Комиссии Питер Ламор потребовал объяснений. Мейдофф заявил, что якобы обладает исключительным даром предвидения: дескать, у него безошибочно срабатывает интуиция и он всегда знает, когда надо выводить активы, а когда, напротив, вкладываться.

«Мы беседовали очень долго, – вспоминал Ламор. – Понимаете, рассказы про пресловутое “чутье” казались мне странными. Так что я пытался надавить на него, думая, будто тут кроется что-то еще. Я заподозрил, что этот тип располагает какими-то сведениями о всемирном финансовом рынке, которыми не владеют другие участники торгов. И решил хорошенько потрясти его. Я спрашивал снова и снова, но это был абсолютно глухой номер».

Ламор честно доложил обо всем своему непосредственному начальнику, Роберту Соллацо, который тоже считал, что дело нечисто: объяснения про «интуицию» показались ему сущей нелепостью. Но их подозрений оказалось недостаточно, чтобы убедить коллег. Так что в тот момент Комиссия склонилась к презумпции правдивости, и мошенническая схема продолжила действовать.

Строго говоря, на Уолл-стрит нашлось немало дельцов, работавших с Мейдоффом, которые подозревали какой-то обман. Несколько инвестиционных банков отказались с ним сотрудничать. И даже риелтор, снимавший для него офис, догадывался, что клиент хитрит. Но никто ничего не предпринял, и никто не понял, что речь идет о величайшем аферисте всех времен. В этом деле все выбрали презумпцию правдивости. Вернее, все, кроме одного человека.

В начале февраля 2009 г., через месяц с небольшим после того как Мейдоффа наконец-то арестовали, на слушания в конгресс был вызван в качестве свидетеля некий Гарри Маркополос. Прежде об этом Маркополосе, финансовом аналитике, проявившем при расследовании аферы с финансовой пирамидой недюжинные задатки частного сыщика, никто даже и не слышал, однако сейчас его выступление транслировали на всю страну. Этот ничем не примечательный с виду человек в плохо сидящем на нем зеленом костюме нервничал, запинался, не скрывал провинциального выговора. Но он поведал общественности просто поразительную историю.

«Я и мои помощники всячески старались убедить Комиссию провести расследование и остановить финансовую пирамиду, посылая раз за разом обоснованные предупреждения начиная с мая 2000 г.», – объявил Маркополос напряженно внимающим конгрессменам. И подробно рассказал, как они сопоставляли таблицы и графики, моделировали алгоритмы, копали в Европе, где Мейдофф получал основную часть доходов. «Мы знали, что предоставили Комиссии достаточно подозрительных деталей и математических выкладок, чтобы правительство могло положить конец деятельности этого афериста еще тогда, когда ущерб от нее составлял менее $7 млрд». Однако Комиссия ничего не предприняла, и Маркополос снова обратился туда в октябре 2001-го. А потом еще трижды: в 2005-м, 2007-м и 2008-м гг. Ни одно из обращений не возымело результата. Медленно читая по бумажке, Маркополос описывал годы разочарования:

«Я буквально на блюдечке преподнес им крупнейшую в истории финансовую пирамиду, но чиновники отчего-то не удосужились надлежащим образом ею заняться: у них нашлись дела поважнее. Если мошенник, укравший $50 млрд, не настолько важен сотрудникам Комиссии, я хотел бы знать, кто устанавливает для них приоритеты».

Гарри Маркополос – единственный из всех, кто подозревал Мейдоффа в обмане, не поддался на презумпцию правдивости. Он увидел истинную сущность незнакомца, понял, кем тот был в действительности. Во время слушаний один конгрессмен спросил Маркополоса, не хочет ли он переехать в Вашингтон и возглавить Комиссию. После грандиознейшего переполоха в финансовой сфере казалось, что всем следовало бы поучиться у Гарри Маркополоса. Презумпция правдивости – это серьезная проблема. Из-за нее шпионы и аферисты орудуют на свободе, чувствуя себя безнаказанными.

Или нет? Тут мы подходим ко второму главному компоненту теории об обмане и презумпции правдивости, разработанной Тимом Левином.

2

Гарри Маркополос – бодрый худощавый мужчина. Он уже не молод, но не выглядит на свои годы. Милый, симпатичный, разговорчивый, хотя и отпускает порой неловкие шутки, после которых повисает пауза. Гарри называет себя маньяком: из тех, что дезинфицируют клавиатуру, садясь за компьютер. На Уолл-стрит таких именуют повелителями цифр. «Для меня истина – в математике», – говорит он. Изучая инвестиционные возможности или деятельность компании, Маркополос предпочитает не встречаться с причастными к делу людьми: не хочет повторить ошибку Невилла Чемберлена.

«Мне лучше видеть и слышать, что они говорят, издалека: я опираюсь на их выступления и финансовые отчеты, а потом анализирую всю эту информацию… Моя задача – докопаться до правды. Я не желаю, чтобы у меня сложилось положительное мнение о человеке, который был со мной любезен, потому что это может только помешать сделать объективное заключение».

Потомок греческих иммигрантов, Маркополос вырос в Эри, штат Пенсильвания. Его семья владела там сетью дешевых закусочных.

«Помню, как мои дядюшки гонялись за посетителями, не заплатившими по счету. Выскакивали следом, хватали, заставляли раскошелиться, – вспоминает он. – Я видел, как мой отец дрался с клиентами, бежал за обманщиками по улице. Я был свидетелем того, как люди воруют столовые приборы. Не серебряные, а самые обычные… Как-то раз один парень, здоровый такой, шарил по чужим тарелкам на стойке, и мой дядя сказал: “Не смей, халявщик!” А тот: “Подумаешь, они все равно не стали есть”. Дядя выскочил из-за стойки, схватил его за бороду, вцепился и не отпускает… Я уж подумал: “Ну все, конец. Сейчас этот верзила как двинет, от дяди мокрого места не останется”. К счастью, вмешались другие посетители, так что все обошлось».

Слушая воспоминания Маркополоса, понимаешь: детские годы в семейном бизнесе научили его в первую очередь тому, как опасен и суров этот мир:

«В закусочных крали и жульничали все время. Так что годам к двадцати я научился повсюду замечать обман. Чего только и как только не тащат: в любом бизнесе 5–6 % прибыли элементарно разворовывается. Что, кстати, подтверждает и статистика Ассоциации сертифицированных специалистов по расследованию хищений. Тогда я этих цифр не знал, да и самой этой организаций еще не было, но картину я представлял себе четко. Еще бы, своими глазами постоянно наблюдал, как у наших кур и креветок отрастали ноги, и они исчезали через черный ход. Видел, как коробки с украденным совали на заднее сиденье машины. И не какие-нибудь грабители со стороны, а сами работники».

Однажды, когда Маркополос учился в бизнес-школе, преподаватель поставил ему высший балл, но Гарри перепроверил формулу и увидел ошибку: на самом деле он заслуживал чуть меньшей оценки – о чем и сказал профессору. После получения диплома его пригласили на работу в компанию, занимающуюся внебиржевой торговлей ценными бумагами, где действовало правило: сообщать о любой сделке в течение 90 секунд. Гарри, обнаружив, что правило не соблюдается, мигом доложил об этом наверх. С малых лет мы знаем, что никто не любит доносчиков, и понимаем, что слишком рьяный поборник правды и морали рискует столкнуться с противодействием общества и нажить на свою голову неприятности. Но если в детстве Гарри Маркополоса и учили этому, он явно пропустил родительские наставления мимо ушей.

О Бернарде Мейдоффе Маркополос впервые услышал в конце 1980-х гг. Боссы хедж-фонда, на который он работал, заинтересовались впечатляющими доходами Мейдоффа и велели Гарри изучить и перенять его стратегию. Маркополос честно попробовал во всем разобраться, но так и не смог понять, в чем же именно эта стратегия заключается. Сам основатель фонда утверждал, что якобы получает прибыль, активно торгуя так называемыми производными финансовыми инструментами (деривативами). Однако на рынке бумаг никаких следов Мейдоффа не обнаружилось.

«Я каждый год продавал море деривативов, а потому завел связи в самых крупных инвестиционных банках, которые их приобретают, – вспоминает Маркополос. – Я звонил сотрудникам, ответственным за эти операции, и спрашивал, работают ли они с Мейдоффом. И все как один отвечали отрицательно. Ежу понятно, что если человек занимается деривативами в таком объеме, как заявлял Мейдофф, то он так или иначе будет взаимодействовать с пятеркой крупнейших банков. Если же там тебя не знают и даже не мониторят, значит, ты мошенничаешь. Это ясно как день. Случай не сложный. Все, что мне нужно было сделать, – это просто позвонить в несколько мест».

Уже в тот момент Маркополос оказался на шкале подозрений в точке, куда топ-менеджеры Renaissance Technologies придут лишь несколько лет спустя. Бизнес Мейдоффа не поддавался логическому объяснению, и у Гарри возникли сомнения.

Разница между Маркополосом и руководителями Renaissance, однако, в том, что последние доверяли системе. Мейдофф работал в одном из наиболее жестко регулируемых секторов всего финансового рынка. Если он и впрямь задумал аферу, разве его не вычислил бы один из множества государственных контролеров? Как позже сказал управляющий активами Нэт Саймонс: «Ну хоть кто-то же должен был заметить неладное».

Примечательно, что Renaissance Technologies основала в 1980-х гг. группа математиков и криптоаналитиков. За это время они, вероятно, заработали больше денег, чем любой другой хедж-фонд в истории. Генри Лауфер, один из топ-менеджеров Renaissance, к которому Саймонс обратился за советом, получил докторскую степень по математике в Принстонском университете, он автор научных статей и книг с мудреными названиями вроде «Двумерное нормальное распределение в теории вероятностей» или «Эллиптическая кривая на проективной плоскости». Одним словом, в Renaissance Technologies работали блестящие умы. И все же в данной ситуации они вели себя в точности как студенты из эксперимента Левина, которые видели, что ведущий уходит, догадывались, что конверт с правильными ответами лежит на столе на виду, но не могли связать факты воедино и сообразить, что все подстроено.

Но не таков оказался Маркополос. Вооруженный теми же самыми фактами, он рассуждал принципиально иначе. В его глазах весь мир состоит из обманщиков и простофиль. «Люди слишком доверяют крупным организациям, – говорит он. – Например, аудиторским фирмам, на которые никак нельзя полагаться из-за их некомпетентности. И это они еще в лучшем случае не обладают надлежащей квалификацией, а в худшем – настоящие жулики: помогают аферистам или потакают мошенничеству, закрывая на него глаза. – И дальше мой собеседник делает вывод: – Я думаю, страховая индустрия вся полностью коррумпирована. За этими специалистами очень долго не было надзора, а они имеют дело с триллионами активов и пассивов». По мнению Гарри, от 20 до 25 % акционерных обществ откровенно врут в своих финансовых отчетах.

Он уверен, что мошенники встречаются буквально на каждом шагу.

«Да вот, далеко за примерами ходить не надо. Я недавно опубликовал книгу и теперь завел привычку постоянно проверять отчеты издателя об отчислениях автору, то есть мне, определенного процента с продаж. Так вы даже не представляете себе, какую ахинею он там пишет. Аферисты, которых я вывожу на чистую воду, и то правдоподобнее свои липовые документы составляют».

Маркополос также проявляет бдительность, отправляясь к врачу.

«Кто бы меня ни лечил, я обязательно первым делом сообщаю, что профессионально расследую финансовые аферы, и добавляю, что в любой области немало мошенников. Чтобы не быть голословным, привожу данные статистики: 40 центов с каждого доллара, поступающего в систему здравоохранения, будут выброшены на ветер или украдены. Я поступаю так, чтобы медики не вздумали дурачить меня или моих родных».

В сознании Маркополоса переход от сомнений к неверию не занимает много времени: он осуществляется мгновенно.

3

В русском фольклоре есть такой персонаж – юродивый, что-то вроде святого дурака. Юродивый – изгой общества, это чудаковатый, не слишком приятный, иногда даже сумасшедший тип, которому тем не менее доступна истина. Вернее, не «тем не менее». Святой дурак знает истину именно потому, что он отверженный. Тот, кто не вписывается в общественную структуру, может свободно высказать неудобную правду или поставить под сомнение то, что остальные считают само собой разумеющимся. В одной русской легенде юродивый смотрит на всеми почитаемую икону Пресвятой Богородицы и объявляет ее работой дьявола. Это возмутительное, просто еретическое утверждение. Но затем кто-то^[20] бросает в образ камень, и под растрескавшимся изображением обнажается рыло Сатаны.

В каждой культуре есть своя версия такого персонажа. В известной сказке Ганса Христиана Андерсена «Новое платье короля» монарх шествовал по улице в «волшебном наряде». И ведь никто даже и слова не вымолвил, пока несмышленый мальчик не крикнул: «Да ведь он же голый!» Этот мальчик подобен юродивому. Портные, «сшившие» платье короля, объявили ему, что ткань обладает чудесным свойством становиться невидимой для непроходимых глупцов или же для тех, кто занимает не свое место. Взрослые молчали, опасаясь, что их сочтут несостоятельными. Ребенку же было все равно. В современном мире ближе всего к юродивым люди, разглашающие секретную информацию из соображений морали. Они готовы поступиться верностью своей организации, а часто и поддержкой товарищей ради разоблачения мошенничества и обмана.

Что отличает юродивого от обычного человека, так это особое чутье на неправду. В повседневной жизни, напоминает нам Тим Левин, ложь встречается сравнительно редко, а потому способность распознавать ее не так уж и важна с точки зрения эволюции. В большинстве ситуаций презумпция правдивости оправдывает себя. Если, допустим, вам объявляют в кофейне, что ваш счет составил $6,74, вы можете самостоятельно проверить правильность суммы, задержав очередь и потеряв полминуты своего времени. Или же просто допустить, что бариста говорит вам правду, потому что люди обычно не врут.

Именно так и поступил Скотт Кармайкл. У него было две возможности. Рег Браун сказал, что Ана Монтес ведет себя подозрительно. Ана Монтес, напротив, предложила совершенно невинное объяснение своих действий. С одной стороны, маловероятная, но теоретически возможная ситуация, когда одна из самых уважаемых сотрудниц РУМО вдруг оказывается вражеской шпионкой. С другой стороны, гораздо более возможный сценарий: Браун – просто параноик, которому везде мерещатся предатели. Кармайкл, исходя из презумпции правдивости, выбрал второй вариант. Да и Саймонс рассудил точно так же: в принципе, конечно, Мейдофф может быть основателем крупнейшей в истории финансовой пирамиды, но какова вероятность этого?

Юродивый, в отличие от подавляющего большинства людей, так не думает. Да, статистика говорит, что лжецы и мошенники встречаются достаточно редко. Но сам он видит их повсюду.

Иногда юродивые нужны обществу. Они играют важную роль. Вот почему мы их романтизируем. Гарри Маркополос стал героем саги о Мейдоффе. О разоблачителях пишут книги и снимают фильмы. Но вторая, самая важная часть теории Левина заключается в том, что все не могут быть юродивыми. Это прямой путь к катастрофе.

Левин пишет, что в ходе эволюции Homo sapiens так и не выработали точных и виртуозных методов изобличения обмана, потому что трата времени на придирчивый разбор чужих слов и действий не составляет для нашего биологического вида преимущества. Удобнее считать, что незнакомец говорит правду. Как формулирует Левин, в данном случае оптимальным вариантом является компромисс между презумпцией правдивости и риском быть обманутыми:

«В обмен на собственную уязвимость для иногда встречающихся лжецов мы получаем способность успешно коммуницировать и взаимодействовать в обществе. Выигрыш огромен, а издержки на его фоне ничтожны. Да, нас иногда обманывают. Но это просто плата за работающую систему».

Это может показаться сухим умствованием, ведь все мы видим, сколько бед приносят окружающим отдельные типы вроде Аны Монтес или Бернарда Мейдоффа. Мы доверяем ближним по умолчанию, а в результате шпионы остаются нераскрытыми, аферисты гуляют на свободе, и от этого страдают люди. Но Левин считает, что отказ от презумпции правдивости обошелся бы нам значительно дороже. Если бы все на Уолл-стрит вели себя как Гарри Маркополос, там наверняка изжили бы мошенничество, но при этом установилась бы столь густая атмосфера всеобщей настороженности и подозрительности, что не было бы и самой Уолл-стрит^[21].

4

Летом 2002 г. Гарри Маркополос отправился в Европу. Они с напарником искали инвесторов для нового фонда, который собирались основать. Маркополос встречался с управляющими активами в Париже, Женеве и других финансовых центрах Западной Европы, и то, что он узнал, ошеломило его. Оказывается, Бернард Мейдофф вел дело с необычайным размахом. Если не покидать Нью-Йорк и общаться только с дельцами на Уолл-стрит, сочтешь, что это фигура местного масштаба, один из многих, кто обслуживает богатеев с Восточного побережья. Но Маркополос обнаружил, что Мейдофф действует по всему миру. Размер его мошеннической империи был намного больше, чем Гарри предполагал сначала.

Именно тогда Маркополос решил, что его жизнь в опасности. Сколько же влиятельных и богатых людей кровно заинтересованы в том, чтобы удержать Мейдоффа на плаву! Уж не поэтому ли его неоднократные обращения в надзорные органы ни к чему не привели? Имя Маркополоса было известно большим людям в Комиссии по ценным бумагам и биржам США. И пока грандиозная афера не предана огласке, он не мог чувствовать себя в безопасности.

Гарри рассудил, что теперь будет логично обратиться к генеральному прокурору штата Нью-Йорк Элиоту Спитцеру, который зарекомендовал себя как один из немногих выборных чиновников, считающих нужным проверять, что творится на Уолл-стрит. Но надо было соблюдать меры предосторожности. Спитцер происходил из богатой влиятельной семьи. А вдруг и он тоже вложился в фонд Мейдоффа? Маркополос узнал, что прокурор собирается в Бостон, где будет выступать с речью в Библиотеке им. Джона Кеннеди. Аккуратно удалив все указания на себя, Гарри распечатал свои документы на чистых листах и вложил их в простой коричневый конверт формата А4. Затем, желая подстраховаться, положил этот конверт в другой, побольше. Чтобы не оставить отпечатки пальцев, он надел перчатки. Выбрал самую просторную одежду, а сверху еще накинул пальто, которое было ему велико на пару размеров. Словом, сделал все, чтобы его не узнали. Маркополос пробрался в зал и незаметно сел в сторонке. После выступления он попытался лично вручить документы Спитцеру. Но не смог приблизиться к нему – и в результате доверил конверт женщине из свиты с просьбой передать его по назначению.

«Я рассчитывал сделать все лично, – вспоминает Маркополос, – но пришлось прибегнуть к посредничеству какой-то дамы. Я элементарно не сумел протиснуться к прокурору, так плотно его обступили люди. А потом Спитцер вышел через заднюю дверь. Как выяснилось, он, даже не перекусив, сел в лимузин и рванул в аэропорт, чтобы успеть на последний рейс в Нью-Йорк… В общем, Элиот Спитцер так и не получил мою папку».

Примечательно, что в то время Маркополос был президентом Бостонского общества аналитиков финансовой безопасности – профессиональной ассоциации, насчитывающей 4000 членов. Ему вовсе не нужно было приходить на лекцию Спитцера инкогнито, одетым в безразмерное пальто, чтобы передать документы, запакованные в два слоя бумаги. Он мог просто позвонить в офис прокурора и договориться о встрече. Я спросил его, не проще ли было именно так и поступить.

Маркополос: Да, я тоже жалею об упущенной возможности. Я, прямо скажем, дал тогда маху. Надо было просто позвонить Спитцеру и попросить о личной встрече. Хотя, конечно, еще не факт, что он принял бы меня.

Малкольм Гладуэлл: Но ведь вы бы обратились к нему не как частное лицо. Если учесть, какой пост вы тогда занимали…

Маркополос: Да, согласен. Услышав, что я обнаружил крупнейшую в истории финансовую пирамиду, Спитцер наверняка бы заинтересовался… Думаю, меня бы приняли.

Малкольм Гладуэлл: Так почему же вы этого все-таки не сделали? Все могло быть иначе.

Маркополос: Ну, что уж теперь говорить. В любом случае идеальных расследований не бывает. Людям свойственно ошибаться, и я тоже не исключение.

Сейчас, когда прошло уже более 10 лет, Маркополос прекрасно понимает, что совершил ошибку. Но почему же этот блестящего ума человек, сумевший раскрыть хитроумный обман Мейдоффа, не смог заставить нужных чиновников отнестись к себе серьезно? Это стало следствием отказа от презумпции правдивости. Если вы изначально исходите из недоверия, то не можете выстроить эффективных социальных связей.

Недаром Левин пишет:

«То, что нас иногда обманывают, не мешает нам передавать свои гены потомкам и не угрожает выживанию вида. А вот успешное общение, напротив, имеет для выживания огромное значение. Так что этот, казалось бы, компромисс на самом деле не такой уж и компромисс».

Коммуникация Маркополоса с прокурором оказалась, мягко говоря, неэффективной. Кстати, а что насчет той женщины, которой Гарри отдал конверт? Как выяснилось, она не принадлежала к сопровождающим Спитцера, а работала в Библиотеке им. Кеннеди. Так что возможностей приблизиться к прокурору у нее было не больше, чем у самого Гарри Маркополоса. Но даже будь иначе, она почти наверняка сочла бы своей обязанностью оградить такую важную фигуру, как Спитцер, от загадочных мужчин в безразмерных пальто и с коричневыми конвертами в руках.

5

Не сумев достучаться до Комиссии, Маркополос стал носить с собой пистолет. Он обратился к начальнику полиции маленького массачусетского городка, в котором жил, и рассказал ему о своей деятельности по разоблачению Мейдоффа. Заявил, что его жизнь в опасности, и умолял не регистрировать официально его заявление. Начальник полиции предложил ему носить бронежилет, но Маркополос отказался. Он 17 лет числился в армейском резерве и кое-что знал о методах убийства. Гарри полагал, что убрать его пошлют профессионалов. Две пули в затылок, и никакой бронежилет не поможет. Маркополос установил дома самую современную сигнализацию. Сменил замки. Старался каждый вечер возвращаться с работы разными путями. В автомобиле постоянно смотрел в зеркало заднего вида. Когда Мейдоффа наконец-то арестовали, Маркополос сперва ненадолго почувствовал себя в безопасности. Но затем понял, что прежняя угроза просто-напросто сменилась новой. Разве не будет теперь Комиссия охотиться за его архивом? Ведь за все эти годы у него скопилось немало тщательно задокументированных доказательств ее, по меньшей мере, некомпетентности, а то и хуже – соучастия. Если за ним придут, решил Гарри, единственная возможность спастись – отбиваться как можно дольше, пока не подоспеет помощь. Он зарядил ружье 12-го калибра и набил его магазин полудюжиной патронов, а также приготовил еще два десятка про запас. Потом откопал свой старый армейский противогаз: вдруг злоумышленники распылят слезоточивый газ? Только представьте, как он сидел дома с оружием наготове, пока мы все спокойно занимались своими делами.

Глава 5

Мальчик в душевой: дело Сандаски

1

Прокурор: В 2001 г. вы учились в аспирантуре Пенсильванского университета. Скажите, не приходилось ли вам быть в то время свидетелем какого-либо необычного происшествия?

Маккири: Да, приходилось.

Прокурор: Не могли бы вы рассказать суду об этом происшествии?

21 марта 2017 г. Идет заседание суда округа Дофин в городе Харрисберг, штат Пенсильвания. Свидетельствует Майкл Маккири, бывший нападающий, а затем помощник тренера футбольной команды Пенсильванского университета: рослый, уверенный в себе, с ежиком темно-рыжих волос. Его допрашивает Лора Дитка, заместитель прокурора штата Пенсильвания.

Маккири: Однажды вечером, находясь на футбольном стадионе, я зашел в раздевалку… Распахнул дверь. Услышал, что в душе бежит вода, а затем услышал шлепки и прошел в следующую дверь, которая была уже открыта и подперта. Мой шкафчик располагался рядом с душевой, в которой явно кто-то был. А звук шлепков заставил меня заподозрить, что там не просто принимают душ.

В этот момент Дитка останавливает свидетеля, дабы спросить его, в котором часу все это происходило. Маккири поясняет, что в пятницу в половине девятого вечера. В этой части кампуса было тихо. На стадионе почти никого. Двери заперты.

Дитка: Ясно. Извините, я вас перебила. Позвольте еще вопрос. Вы упомянули про звуки шлепков. Это не были хлопки в ладоши типа аплодисментов?

Маккири: Нет-нет.

Дитка: Вы говорили про другой звук?