Текст книги "Разговор с незнакомцем"

Автор книги: Малкольм Гладуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Но как раз в ту пору, в 1960-х гг., британская газоснабжающая отрасль переживала модернизацию. Городской газ становился все более дорогим – и вредным для окружающей среды. А в Северном море обнаружили большие запасы природного газа, так что было решено перевести газоснабжение в стране с городского газа на природный. Масштаб преобразований был огромен. Природный газ по своим химическим свойствам существенно отличается от своего предшественника: чтобы чисто гореть, ему нужно вдвое больше кислорода, скорость пламени значительно ниже, а значит, требуется более высокое давление газовой струи. Эти факторы в совокупности означали, что размеры и форма газовых кранов и горелок в английских домах не соответствовали новым нормативам. Каждый газовый прибор в стране предстояло переделать или заменить, нужно было построить новые газоперерабатывающие станции, новые газопроводы. Один чиновник того времени, ничуть не преувеличивая, назвал это предприятие «величайшей мирной операцией в истории страны».

Долгий процесс начался в 1965 г. с пробной площадки в 30 милях от Лондона, на островке, где проживало 7850 потребителей газа. Потом настала очередь Йоркшира и Стаффордшира. Затем модернизировали Бирмингем, а постепенно и каждая квартира, дом, офис, завод и фабрика в стране перешли на новую разновидность топлива. Минуло десятилетие. К осени 1977 г. реформа благополучно завершилась. Городской газ (водород, метан, углекислый газ, азот и окись углерода) был заменен природным (метан, этан, пропан, немного азота, углекислый газ, сероводород и никакого угарного газа). После 1977 г., человеку, засунувшему голову в духовку и открывшему кран, грозили бы в худшем случае легкая головная боль и затекшая шея.

Посмотрите, как менялась картина самоубийств по мере вытеснения городского газа природным в 1960-х и 1970-х гг.

Возникает вопрос: после того как самый популярный в Англии способ суицида стал физиологически невозможен, переключились ли самоубийцы на другие способы? Или же люди, собиравшиеся сунуть голову в духовку, вообще отказались от мысли свести счеты с жизнью?

Первая гипотеза основывается на так называемой теории сдвига, которая предполагает, что если субъект задумал нечто столь серьезное, как самоубийство, то он не откажется от своего намерения так просто. Если отнять у него один возможный способ, это ничего не изменит. Сильвия Плат, например, имела долгую историю эмоциональных расстройств. Еще в колледже она лечилась от депрессии электрошоковой терапией. Первая попытка суицида у нее датируется 1953 г. Сильвия полгода провела в психиатрической больнице. Несколько лет спустя она намеренно заехала на машине в реку, а затем, в обычной своей манере, написала об этом стихотворение:

И, как кошка, девять раз я умру.

Сегодня – смерть номер третий^[51].

Она тщательно заткнула все щели в дверях, на полную мощность открыла газовые краны и как можно дальше засунула голову в духовку. То есть решение Сильвии было твердым. Так неужели, не имея возможности использовать этот способ суицида, она не прибегла бы к какому-нибудь иному?

Альтернативная теория гласит, что самоубийство – это поведение, тесно связанное с обстоятельствами. Концепция привязки предполагает, что поведение человека мотивировано весьма конкретными обстоятельствами и условиями. Помню, в детстве отец читал нам с братьями «Повесть о двух городах» Чарльза Диккенса. И в самом конце, когда Сидней Картон принимает смерть вместо Чарльза Дарнея, папа всегда вытирал слезы. Вообще-то он у нас не из плаксивых. Не тот человек, чьи чувства вырываются наружу в момент любого эмоционального всплеска. Его не разжалобить душераздирающими сценами в сериалах. Он не плакал, когда выросшие отпрыски уезжали из дому в университет. Может, иногда его глаза и туманятся слегка, но этого не видит никто, кроме разве что моей матери. То есть папе было нужно, чтобы дети, сидя на диване, слушали его и чтобы он читал им творение одного из самых сентиментальных романистов в истории. Уберите любой из этих двух факторов, и никто бы никогда не увидел его слез. Это и есть привязка. Если самоубийство привязывается к обстоятельствам, то это не просто поступок психически угнетенного человека. Это поступок психически угнетенного человека, совершаемый в точный момент особенной уязвимости и связанный с определенными – доступными в это конкретное время – способами лишения себя жизни.

Так какая же гипотеза правильная: сдвиг или привязка? Модернизация британской системы газоснабжения – просто идеальный способ проверить это. Если феномен суицида следует схеме сдвига – то есть если самоубийцы упрямы и, лишившись какого-то из способов, просто пробуют другой, – то статистика должна оставаться более или менее стабильной год от года, колеблясь лишь в зависимости от значимых социальных потрясений (так, число суицидов имеет тенденцию падать во время войны и расти в период экономических кризисов). С другой стороны, если справедлива теория привязки, то число наложивших на себя руки должно варьироваться в зависимости от доступности тех или иных способов осуществления своих намерений. То есть при появлении нового, доступного способа сведения счетов с жизнью, такого как городской газ, число суицидов должно расти, а после его исчезновения – напротив, падать. Кривая самоубийств должна выглядеть как американские горки.

Ну-ка, посмотрим, что мы имеем:

А ведь это и есть американские горки!

Кривая идет вверх, когда в Великобритании повсеместно проводят городской газ, а с переходом на природный газ, начавшимся в конце 1960-х гг., резко падает. В это десятилетнее «окно», когда городской газ постепенно выводили из употребления, были предотвращены тысячи смертей.

«Как способ самоубийства [городской] газ имел уникальные преимущества, – пишет криминолог Рональд Кларк в своем классическом очерке 1988 г., формулируя первый весомый аргумент в пользу привязки. – Широко доступный (примерно в 80 % британских домов), почти не требующий подготовки или специальных знаний, он был чрезвычайно удобен для маломобильных граждан и для людей, внезапно оказавшихся в ситуации сильного стресса. Эта смерть безболезненна, она не уродует погибшего и не создает беспорядка (чего особенно стремятся избежать женщины)… Для того чтобы повеситься или утопиться, нужна подготовка, а чтобы покончить с собой более травматическим способом – застрелиться, вскрыть вены, разбиться на машине, прыгнуть с высоты, броситься под поезд, – необходимо немалое мужество».

В этой цитате есть что-то пугающе прозаичное, правда? Ни разу в своем очерке Кларк не говорит о самоубийцах с сочувствием, не останавливается на причинах их отчаянного поступка. Он просто анализирует действие, как инженер – механическую проблему. Кларк вспоминал, что психиатры и социальные работники восприняли подобное заявление в штыки. Они сочли, что его выводы крайне поверхностны и что думать, будто для снижения количества суицидов достаточно просто усложнить самоубийцам задачу, – кощунственно.

Как-то вообще не принято обсуждать самоубийство в этом аспекте^[52]. Мы делаем вид, будто способ не имеет значения. Когда в 1920-х гг. городской газ впервые провели в британские дома, власти сформировали целых две комиссии для изучения последствий этой модернизации. Возможность того, что она может привести к росту числа самоубийств, никто даже не рассматривал. В 1970 г. был опубликован официальный правительственный доклад о программе газовой модернизации, где упоминалось, что одним из положительных сопутствующих эффектов перехода на природный газ будет снижение числа несчастных случаев со смертельным исходом. Однако о суициде вновь нет и речи, хотя число людей, преднамеренно отравившихся газом, превышало число тех, кто погиб от него случайно. В 1981 г. вышла самая фундаментальная научная работа по этой теме – «История британской газовой промышленности» (A History of the British Gas Industry). В ней подробно рассказывается о каждом аспекте появления и распространения газового отопления и газовых плит в жизни страны. Упоминается ли там самоубийство хотя бы мимоходом? Опять же нет.

Или обратимся к необъяснимой эпопее с мостом Золотые Ворота. С момента открытия его в Сан-Франциско в 1937 г. здесь было совершено более 1500 самоубийств. Ни одно другое место в мире не видело столько самоубийц за такой отрезок времени^[53].

Что говорит нам в данном случае теория привязки? Что если установить на мосту Золотые Ворота барьер, мешающий прыгать, или страховочную сеть, многое бы изменилось к лучшему. Люди, которым не удалось свести счеты с жизнью прямо тут, не станут искать новое место для прыжка. Их решение покончить с собой привязано к этому архитектурному сооружению.

Можно не сомневаться, дело обстоит именно так, что красноречиво подтверждает исследование психолога Ричарда Сайдена. Сайден навел справки о 515 неудавшихся самоубийцах, которым помешали прыгнуть со знаменитого моста в период между 1937 и 1971 гг. Лишь 25 из них потом все-таки осуществили свой замысел, избрав другой способ суицида. В подавляющем большинстве случаев человек, принявший решение броситься с моста Золотые Ворота, хочет прыгнуть только оттуда и только в этот момент.

Ну и когда же муниципалитет Сан-Франциско наконец-то решил установить на печально знаменитом мосту барьер для предотвращения самоубийств? В 2018 г., спустя восемьдесят с лишним лет после его открытия. Как отмечает Джон Бейтсон в своей книге «Последний прыжок» (The Final Leap), за это время власти потратили миллионы долларов на строительство дорожного ограждения, чтобы защитить велосипедистов, проезжающих через Золотые Ворота, хотя ни один велосипедист никогда не был сбит на этом мосту. Миллионы ушли и на строительство отбойника между встречными полосами дороги – «в целях повышения общественной безопасности». На южном конце моста также установили сетчатую изгородь высотой два с половиной метра, чтобы мусор не залетал в Форт-Бейкер, бывшую военную базу, расположенную внизу. Страховочную же сеть ставили только на время строительства моста, для обеспечения безопасности рабочих, на нее были потрачены огромные средства. Сеть спасла 19 жизней. Потом ее сняли. А как же самоубийства? В этом отношении за восемь с лишним десятков лет не предпринималось абсолютно ничего.

И в чем же причина? В черствости и бездушии чиновников? Вовсе нет. Дело в том, что нам слишком трудно поверить, что поведение человека может быть так тесно связано с определенным местом. На протяжении многих лет местная администрация периодически проводила опросы общественного мнения, чтобы узнать, поддерживают ли горожане строительство антисуицидного барьера. И тут картина наблюдалась следующая: «за», как правило, выступали те, чьи близкие покончили с собой: они имели некоторое представление о психологии самоубийства. Все остальные – а таких было большинство – категорически отвергали идею привязки.

Вот несколько выдержек:

«Допустим, на мосту установят барьер. Однако я не удивлюсь, если через три месяца человек, задумавший самоубийство, придет к северной башне моста с пистолетом и, в полном отчаянии от невозможности спрыгнуть, просто-напросто вышибет себе мозги. Так стоит ли тратить миллионы на ограду?»

«Потенциальные самоубийцы найдут кучу способов покончить с собой: выпить таблетки, повеситься, утопиться, перерезать вены, прыгнуть с любого другого моста или здания. Не лучше ли потратить деньги на медицинскую помощь людям, страдающим психическими расстройствами, чем заботиться о тех немногих, которые выбрали именно Золотые Ворота?»

«Я против строительства ограды, потому что это напрасная трата денег. Ясно же, что человек, задумавший наложить на себя руки, обязательно придумает какой-нибудь другой способ, который, кстати, может оказаться более опасным для окружающих. Так, например, сиганув с крыши многоэтажки, он с гораздо большей долей вероятности убьет случайного прохожего, чем если просто прыгнет в воду с моста Золотые Ворота».

«Защитный барьер только понапрасну сожрет муниципальные деньги да вдобавок еще изуродует внешний вид моста. Есть масса способов добровольно отправиться на тот свет. Отними у человека один, и он непременно найдет другой».

В ходе общенационального социологического опроса 75 % респондентов выразили уверенность в том, что, если на мосту Золотые Ворота наконец-то будет установлено защитное ограждение, большинство тех, кто хотел свести счеты с жизнью именно здесь, просто сделают это где-нибудь в другом месте.

Но это абсолютно неверно. Самоубийство имеет привязку.

Первые два заблуждения при общении с незнакомцами – презумпция правдивости и иллюзия прозрачности – мешают нам понять саму личность чужака. Но трудности достигают критической точки, когда к этим ошибкам мы добавляем еще одну: непонимание важности контекста, в котором действует незнакомец.

4

В 72-й полицейский участок Бруклина входит район, примыкающий к Гринвудскому кладбищу, от скоростной магистрали Проспект на севере до Бэй-Ридж на юге. По узкой полосе между западным краем кладбища и берегом спускаются к океану несколько улиц. Посередине проходит извилистая рассыпающаяся эстакада. Сегодня этот район понемногу облагораживается. Однако 30 лет назад, когда Дэвид Вейсберд целый год бродил по этим улицам, все было иначе.

«Это был другой мир, – вспоминает Вейсберд. – Жуткое место. Заходишь в многоквартирный дом, а в коридорах стоят ржавые холодильники, да и вообще все захламлено дальше некуда. Во дворе слой мусора метра в полтора. А на улицах такие персонажи встречались, что ужас брал».

Вейсберд – дипломированный социолог, специалист по криминологии. Он защитил в Йельском университете диссертацию на тему агрессивного поведения среди населения Западного берега реки Иордан. А затем вернулся в свой родной Бруклин и стал заниматься там научной работой в полевых условиях.

Штабом его эксперимента стал полицейский участок на Четвертой авеню, приземистое здание-коробка, как будто специально спроектированное для отражения штурма вражеских армий. В исследовании было задействовано девять офицеров, за каждым из которых закрепили территорию размером от 10 до 30 кварталов. «Им предписывалось обходить эти кварталы и общаться с населением, чтобы искать способы решения различных проблем», – рассказывает Вейсберд. А сам он должен был тщательно наблюдать за происходящим и все записывать, собирая сведения. Четыре дня в неделю в течение года Вейсберд хвостом ходил за полицейскими. «Я всегда носил костюм и галстук, и у меня были полицейские корочки. Люди на улице думали, что я детектив, но я объяснял им, что это не так.

Если прежде Вейсберд изучал преступления в библиотеке, то теперь он участвовал в полевых исследованиях рядом с полицейскими. И с самого начала кое-что показалось ему странным. Здравый смысл подсказывает, что преступность обычно связана с определенными «неблагополучными» районами. В Лос-Анджелесе это Южный Централ, в Париже – пригороды, в Лондоне – Брикстон. Там, где есть такие проблемы, как нищета, безработица, наркотики и семейное насилие, неизбежно накаляется криминальная обстановка: экономические и социальные беды ввергают сообщество в беззаконие и хаос.

И Вейсберд тоже оказался на «темной стороне» Нью-Йорка, да вот только этот опасный в криминогенном отношении район был совсем не таким, как он себе представлял. «Я довольно быстро заметил, что мы постоянно торчали на одной-двух улицах, – говорит он, – тогда как в остальных кварталах преступлений вообще практически не совершалось».

Вскоре стало ясно, что патрулировать остальные улицы района особого смысла нет, поскольку на большинстве из них ничего не происходило. Вейсберд никак не мог взять этого в толк. Криминальным элементам начхать на социальные условности. Они действуют по воле своих темных импульсов, будь то жадность, отчаяние, злоба или психические расстройства. Вейсберда учили, что лучший способ разобраться в том, почему преступник совершает те или иные действия, – это понять, кто он. «Я называю это моделью Дракулы, – поясняет Вейсберд. – Есть такие люди, подобные Дракуле. Они просто вынуждены нарушать закон. Эта теория утверждает, что у них имеется столь сильная мотивация к преступлению, что все прочее уже не важно».

Но ведь если преступники, подобно Дракуле, движимы ненасытным желанием вершить грязные дела, они должны разгуливать по всему 72-му участку. Социальные условия, подпитывающие злоумышленников, там были повсюду. Однако «Дракулы» почему-то встречались не везде, а только на определенных улицах, вернее даже на их отдельных отрезках. То есть на одном отрезке улицы количество преступлений зашкаливает, а на следующем, буквально через перекресток, – полный порядок. Как будто между участками проходит невидимая граница. «В чем же дело? – недоумевал молодой ученый. – У преступников что, нет ног? Машин? Кончились жетоны на метро?»

«И тогда мое понимание криминологии стало меняться, – говорит Вейсберд. – Если прежде я, подобно многим другим, изучал людей, то теперь призадумался: а может быть, надо больше интересоваться местами?»

5

Закончив работу в Бруклине, Вейсберд решил объединить усилия с Ларри Шерманом, другим молодым криминологом, который разрабатывал похожие идеи. «Меня тогда вдохновила карта распространения СПИДа в стране, – вспоминает Шерман. – На ней было четко видно, что более половины случаев СПИДа в Соединенных Штатах сосредоточены в 50 из 50 000 административных единиц». СПИД не выглядел как зараза, дико и беспорядочно гуляющая по стране. Шерман предположил, что эпидемия этого заболевания подчиняется некоей внутренней логике, в основе ее лежит взаимодействие между определенными типами людей в конкретных местах.

Собрать данные, необходимые для изучения географической составляющей преступности, было непросто. Преступления регистрируются на том участке, где они произошли. Но Вейсберд, исходя из собственного опыта работы в Бруклине, знал: приблизительная топография тут не поможет. Нужны точные адреса. К счастью, Шерман был лично знаком с начальником полиции города Миннеаполиса, и тот вызвался помочь исследователям. «Мы выбрали Миннеаполис, потому что это было единственное место, где нас с нашими безумными идеями не послали бы куда подальше», – со смехом вспоминает Вейсберд.

Когда Шерман сопоставил цифры, обнаружилась удивительная закономерность: более 50 % вызовов поступали в полицию с 3,3 % улиц. Тогда Вейсберд и его аспиранты из Ратгерского университета повесили на стену карту Миннеаполиса и отметили флажками те места, где совершались преступления. Отмахнуться от невероятного открытия было невозможно. Вейсберд, получивший определенный опыт в Бруклине, ожидал некоторой концентрации преступлений, но не такой явной. «Когда мы с Ларри стали обсуждать результаты, это было сплошное “Господи, ты только глянь!”»

Примерно в то же время другие социологи, проводившие подобное исследование в Бостоне, установили, что половина преступлений в городе совершалась в 3,6 % кварталов. Вновь столкнувшись с такой же закономерностью, Вейсберд и Шерман проанализировали статистические данные в Нью-Йорке, Сиэтле, Цинциннати, Канзас-Сити и Далласе. И везде видели одну и ту же картину: в каждом городе преступность концентрировалась на ничтожной части его территории. Тогда Вейсберд решил провести исследование в какой-нибудь совершенно иной – с точки зрения культуры, географии, экономики – среде. Поскольку сам он был родом из Израиля, то выбрал Тель-Авив. И, представьте, там обнаружилось то же самое. «Я сказал Ларри: “Боже мой, ты только глянь! Ну почему 50 % преступлений в Тель-Авиве происходят всего на 5 % улиц?” Казалось бы, такие разные города, а ситуация – ну просто один к одному». Вейсберд называет это явление законом концентрации преступности^[54]. Подобно феномену самоубийства, преступность тоже тесно связана с совершенно определенными местами и контекстом. Так что исследования Вейсберда и Шермана определенно фиксируют какую-то фундаментальную истину, связанную с поведением человека. И это значит, что, имея дело с незнакомцем, вы должны обязательно спросить себя, где и когда вы с ним столкнулись, – это поможет понять, кто перед вами.

6

Итак, вернемся к Сильвии Плат. Эстер Гринвуд, главная героиня ее полуавтобиографической книги «Под стеклянным колпаком», описывает, как погружается в безумие. И она рассуждает о суициде именно так, как предполагал Рональд Кларк, увидевший связь между городским газом и уровнем самоубийств. Для нее невероятно важен способ. «А вот если бы ты захотел покончить с собой, как бы ты это сделал?» – спрашивает Эстер у Кола, молодого человека, с которым они лежат на пляже.

«Вопрос Колу явно понравился. “Я часто об этом думал. Я бы вышиб себе мозги из ружья”. Меня охватило разочарование. Как же это по-мужски – из ружья. Мне едва ли удастся раздобыть ружье. А если и удастся, то придется долго гадать, в какую часть тела выстрелить»^[55].

Не далее как утром Эстер пыталась повеситься на шелковом шнурке маминого халата, однако у нее ничего не вышло.

«Но всякий раз, когда я затягивала пояс так туго, что у меня шумело в ушах и кровь бросалась в лицо, мои руки слабели, отпускали петлю, и я снова приходила в себя».

Они с Колом плывут к берегу. Эстер решает утопиться.

«Я ныряла снова и снова, и всякий раз выскакивала на поверхность как пробка.

Серая скала издевалась надо мной, качаясь на волнах легко, как спасательный круг.

Я поняла, что потерпела поражение.

И повернула назад».

Героиня Плат ищет не смерти. Она ищет способ лишить себя жизни, и тут годится далеко не всякий. В этом весь смысл привязки: поведение самоубийцы имеет определенные особенности. Эстер искала способ, который подойдет лично ей. И так случилось, что в ту холодную февральскую ночь способ, подходящий Сильвии Плат, был у нее под рукой, обнаружился прямо на кухне.

Если б ты знал, как меня убивают завесы.

Для тебя они всего лишь прозрачны, как воздух^[56].

Это стихотворение под названием «Подарок на день рождения», написанное в сентябре 1962 г., в самом начале мучительных, лондонских, последних месяцев жизни Плат:

Но Господи, облака, словно хлóпок.

Их легион. Они из угарного газа.

Легко, легко вдыхаю сладость,

Заполняющую незримыми частицами вены…^[57]

Посмотрите на следующий график, показывающий уровень самоубийств среди британских женщин в возрасте от 25 до 44 лет в период с 1958 по 1982 г. (Напомню: Плат погибла в 30.)

В начале 1960-х гг., когда Плат покончила с собой, уровень самоубийств среди женщин ее возраста в Англии достиг ошеломляющей отметки «10 человек на 100 000». Никогда более – ни до, ни после – этот показатель не был настолько высок. Печальная статистика объяснялась огромным количеством трагических смертей вследствие отравления угарным газом. К 1977 г., когда завершился переход на природный газ, количество суицидов снизилось примерно вдвое. Плат решительно не повезло. Родись она лет на десять позже, попросту не было бы этих «облаков из угарного газа, чью сладость так легко вдыхать».

7

Осенью 1958 г., через два года после свадьбы, Сильвия Плат и ее муж Тед Хьюз переехали в Бостон. Стихи, которые ее прославят, она напишет только через несколько лет. А пока Плат работает в регистратуре психиатрического отделения Массачусетской больницы. По вечерам посещает писательский семинар при Бостонском университете. Там она и познакомилась с другой молодой поэтессой, Энн Секстон. Секстон была на четыре года старше Плат – эффектная, обаятельная и обворожительно красивая. Позже она получит Пулитцеровскую премию за книгу стихов «Живи или умри», сделавшую ее одним из самых значительных поэтов современной Америки. Плат и Секстон подружились. После занятий они вместе с Джорджем Старбаком, еще одним начинающим поэтом, отправлялись куда-нибудь выпить.

«Мы залезали в мой старенький “форд”, и я гнала во весь опор, отчаянно лавируя, куда-нибудь прямиком в Ritz, – вспоминала Секстон в эссе, написанном после смерти Плат. – Я нахально парковалась под знаком “Только для грузового транспорта” и весело замечала: “Все правильно, мы как раз и собираемся нагрузиться!”»

Секстон и Плат были молоды, сказочно талантливы и одержимы смертью:

«Часто, очень часто мы с Сильвией подробно говорили о наших первых попытках самоубийства, подолгу, в деталях, пускаясь в философские рассуждения и хрустя при этом бесплатными картофельными чипсами. Самоубийство, в конце концов, полная противоположность стихотворению. Мы обе частенько затрагивали эту тему. Мы говорили о смерти с испепеляющей страстью, она притягивала нас обеих, как лампочка – мотыльков».

В семье Секстон были случаи психических расстройств. Сама она страдала от резких перепадов настроения, анорексии, депрессии и алкоголизма. Подруга Сильвии по меньшей мере пять раз пыталась покончить с собой. Она украла из аптечки родителей флакон нембутала – смертельного в больших дозах барбитурата – и носила его в сумочке. Как объясняет Дайан Вуд Миддлбрук, биограф поэтессы, Секстон хотела «иметь возможность покончить с собой в любое время, когда накатит настроение».

После сорока ее жизнь стала тяжелее. Энн стала больше пить. Ее брак развалился. И писать у нее выходило все хуже. 4 октября 1974 г. Секстон позавтракала с одной своей старинной подругой, а потом пообедала с другой – словно бы прощаясь.

Миддлбрук пишет:

«Она сняла с пальцев кольца, бросила их в свою необъятную сумочку, а из гардероба достала старую мамину шубу. Хотя вечер выдался солнечный, было прохладно. Наверное, потертая атласная подкладка быстро согрелась от тепла ее тела: смерть должна напоминать объятие, ты словно бы засыпаешь в обнимку с родным человеком».

Поэтесса выпила водки и лишила себя жизни. Как и ее подруга Сильвия Плат, Энн Секстон навсегда вошла в сонм обреченных гениев. «Никто из тех, кто хорошо знал эту женщину, не удивился ее самоубийству», – отмечает Миддлбрук.

Но я надеюсь, что теперь такое описание гибели Секстон вас не удовлетворит. Если у суицида есть привязка, то трагедия Энн Секстон лишь отчасти объясняется ее характером и недугами. То же самое относится и к Сильвии Плат. Альфред Альварес считал, что напрасно ее так упоенно изображают «поэтом, отдающим себя на заклание во имя искусства» – и он абсолютно прав. Это искажает саму суть ее личности, делая упор на саморазрушении. Теория привязки поможет нам увидеть незнакомца – или в данном случае незнакомку – во всей неоднозначности и сложности.

А сейчас я покажу вам другую составленную Вейсбердом карту, там все еще интереснее. Вот смотрите: это часть Джерси-Сити, прямо напротив Манхэттена, по ту сторону Гудзона.

Темная область в середине, ограниченная Корнелисон-авеню, Гранд-стрит и Фэрмаунт-авеню, – это территория, где обосновалась, причем далеко не вчера, проституция. Несколько лет назад Вейсберд провел эксперимент, в ходе которого эти несколько кварталов патрулировали целых 10 – а это необычайно много – дополнительных констеблей. Не удивительно, что проституция в этом районе сократилась на 2/3.

Вейсберда при этом заинтересовало, а что происходит в более светлой части карты, за пределами треугольника. Не могли ли представительницы древнейшей профессии просто сдвинуться на один-два квартала, когда нагрянула полиция? Вейсберд направил в темную зону студентов, обученных проводить социологические опросы. Они должны были побеседовать с жрицами любви и выяснить, многие ли из них сменили место деятельности. Как выяснилось, этого не сделала вообще ни одна из проституток. Все поголовно предпочли другие выходы из ситуации: вообще оставить это занятие, изменить поведение. Эти женщины были не просто привязаны к месту. Они были прикованы к нему.

«Мы постоянно сталкивались с ответами вроде: “Мое место тут. Я не пойду в другое, потому что это неудобно клиентам”. Или: “Нет, там мне нужно будет с нуля начинать бизнес”. Ладно, это пока объективные причины, по которым проститутки не хотят перемещаться. А вот еще: “Допустим, я куда-нибудь переберусь, это будет удобно для продажи наркоты. Но там у них другие порядки, и найдутся люди, которые меня кокнут”».

Проще всего понять этих женщин, решив, что они, являясь заложницами экономических и социальных обстоятельств, вынуждены заниматься проституцией. Они не такие, как мы. Но вспомним, что в первую очередь говорили респондентки, объясняя, почему они не перебрались на новое место? Что переезд – это великая головная боль: то есть ровно то же самое, что думают о переезде все люди.

Вейсберд поясняет:

«Они говорили, что это будет удар по бизнесу. Придется устраиваться на новом рынке. Упоминали об опасностях, о боязни незнакомого окружения. Тогда их попросили уточнить, что имеется в виду под “знакомым окружением”. “Тут я знаю, кто вызывает полицию, а кто – нет”. Для них это весьма существенный момент… Оставаясь на одном месте, они с какого-то момента могут с изрядной точностью предсказать поведение окружающих. А вот как в новой среде разобраться, что там за народ? Тот, кто кажется плохим, на самом деле вполне может быть хорошим – и наоборот.

Интервьюер спрашивает: “А почему вы не перейдете на четыре квартала дальше? Там ведь тоже район проституции”. Ответ: “Там девушки не моего круга, я чувствую себя не в своей тарелке ”. Это поразило меня… Для людей с такими гигантскими проблемами, в таких трудных жизненных обстоятельствах важны те же самые вещи, что и для нас с вами».

Эти женщины водят детей в ближайшую школу, привыкли к магазинам, где покупают продукты, у них здесь живут друзья, к которым хочется быть поближе, родители, которых надо навещать: вот вам и полный набор причин не менять территорию. Да, сегодня они зарабатывают проституцией. Но при этом они – матери, дочери, чьи-то друзья и – прежде всего – наши сограждане. Привязка заставляет нас увидеть незнакомку во всей ее неоднозначности и сложности.

Решилась ли Секстон покончить с собой любым возможным способом? Вовсе нет. Она никогда бы не стала стреляться. «То, как Хемингуэй выстрелил себе в рот из ружья – это высший акт мужества, который я могу помыслить, – признавалась Энн своему психотерапевту. – Я боюсь последних минут. Страха умереть. С таблетками его нет, но если стреляться, обязательно будет минута, когда ты знаешь точный момент, а это очень жутко. Я бы сделала все, чтобы только избежать этого страха».

В результате она выбрала таблетки, смешав их с алкоголем, считая это «женским выходом».

А теперь посмотрите на эту сравнительную таблицу.