Текст книги "Разговор с незнакомцем"

Автор книги: Малкольм Гладуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

И хуже того: женщины употребляют все больше вина и крепких спиртных напитков, которые насыщают кровь этанолом гораздо быстрее, чем пиво. «К тому же они больше мужчин склонны не закусывать выпивку, – отмечает Уайт. – Пища в желудке снижает максимум содержания алкоголя в крови приблизительно на треть». Иначе говоря, если пить натощак, опьянеешь гораздо быстрее и сильнее. Кроме того, женский организм из-за меньшего содержания в нем воды насыщается этанолом значительно интенсивнее. А каковы последствия провала в памяти? Прежде всего, он ставит женщину в уязвимое положение. В любом взаимодействии с незнакомцем память – наш первый оборонительный рубеж. Поговорив полчаса с кем-то из гостей на вечеринке, мы оцениваем, что именно о нем узнали. Память помогает нам понять, что за человек перед нами. Мы запоминаем сказанное собеседником, и собранная информация формирует наше отношение к нему. Разумеется, и здесь не обходится без сбоев и накладок, даже при самых благоприятных обстоятельствах. Но это необходимая процедура, особенно если нужно решить, отправишься ли ты вместе с этим человеком домой. Но если ты не в состоянии запомнить того, что услышал несколько минут назад, осмысленность решения будет совсем не такой, как у человека, чей гиппокамп работает в штатном режиме. Ты перестаешь контролировать ситуацию.

«Давайте говорить без обиняков: виновен в преступлении только тот, кто его совершил, и именно он должен получить по заслугам, – пишет Эмили Иоффе в журнале Slate. – Но мы никак не доносим до женщин, что, если они вводят себя в беспомощное состояние, с ними могут сотворить страшные вещи. Юным девушкам внушают уродливую мысль, что пить наравне с мужчинами – это составляющая равноправия. Истинным феминизмом было бы информировать их о том, что, утратив способность заботиться о себе, женщина сильно рискует привлечь внимание людей, которых, скажем так, не особо заботит ее благополучие. Надеюсь, мои слова не будут истолкованы как обвинение жертвы: это попытка предотвратить новые жертвы».

А как насчет незнакомца, с которым вы говорите? Он ведь может и не знать, что у вас амнезия. Предположим, он наклоняется и дотрагивается до вас рукой, отчего вы напрягаетесь. Через десять минут он делает новый заход, на сей раз более игриво. В нормальном состоянии вы снова насторожитесь, потому что разгадаете его маневр. Но вы не помните первого раза, и второй принимаете благосклонно. И то, что вы больше не напрягаетесь, заставляет незнакомца – руководствующегося иллюзией прозрачности – думать, что его заигрывания вам нравятся. В обычном состоянии он, даже понимая это, действовал бы с оглядкой: дружеское расположение не следует путать с приглашением в постель. Но незнакомец тоже пьян. Он находится в шорах алкогольной близорукости, упустил из виду возможные последствия, мысль о которых могла бы его сдержать («Что будет со мной завтра, если я неверно истолковал ситуацию?»).

Любого ли человека спиртное превращает в монстра? Разумеется, нет. Алкогольная близорукость снимает серьезный конфликт: устраняет соображения высшего порядка, удерживающие нас от некоторых поступков. Замкнутый человек, как правило, стесняющийся говорить о своих чувствах, принимается изливать душу. А неостроумный, обычно понимающий, что его анекдоты никому не кажутся смешными, начинает балагурить. Эти люди безобидны. Но что, если речь идет о сексуально озабоченном юнце, который в трезвом виде обуздывает свои порывы, сознавая, насколько неуместным будет его поведение? Мужчинам тоже стоило бы адресовать предостережение, подобное тому, с которым Эмили Иоффе обращается к женщинам:

«Но мы никак не доносим до мужчин, что если они вводят себя в состояние алкогольной близорукости, то могут натворить страшных дел. Нашим парням с детства внушают уродливую мысль, что до краев накачиваться спиртным – безобидная разновидность общения. По-настоящему стоило бы ставить их в известность о том, что, утратив способность отвечать за свои поступки, мужчина сильно рискует посягнуть на половую свободу и неприкосновенность другого человека. Мы обращаем на это внимание не с целью оправдать насильников, но затем, чтобы помочь юношам не становиться таковыми».

Просто удивительно, насколько люди недооценивают опасность алкогольной близорукости. Газета The Washington Post и Фонд семьи Кайзер провели опрос среди студентов, предложив респондентам перечислить меры, которые, по их мнению, наиболее эффективно помогут сократить число преступлений сексуального характера. В верхних строчках списка оказались ужесточение наказания для преступников, овладение методами самообороны и воспитание в мужчинах уважения к женщинам. Какая часть опрошенных сочла, что заметный эффект получился бы, если бы люди меньше пили? Лишь 33 %. Многие ли сказали, что весьма полезно было бы строго ограничить потребление спиртного в кампусах? Таких набралось всего 15 %^[43].

При этом молодые люди демонстрируют явную непоследовательность. Они считают здравой идеей обучение методам самообороны, но не признают столь же полезной борьбу с пьянством. Однако что толку от знания оборонительных техник, когда ты мертвецки пьян? Студенты думают, что полезно будет воспитывать в мужчинах уважение к женщине. Но ведь проблема не в том, как мужчины ведут себя с женщинами, когда они трезвые. Проблема в том, как обходятся с женщинами пьяные мужчины, которые под влиянием винных паров совсем иначе воспринимают окружающий мир. Механизм уважения к ближним достаточно сложен: субъект сознательно принимает решение умерять желания, учитывать долговременные последствия своего поведения, видеть дальше собственного носа. Но именно способность к такому логическому рассуждению и блокирует у пьяного человека алкогольная близорукость.

Мораль тут самая простая: чтобы люди при взаимодействии с незнакомцами оставались самими собой – честно и ясно заявляли о своих намерениях и желаниях, – им не следует напиваться. Если же человек пьян и, таким образом, находится во власти обстоятельств, он запросто может оказаться не в самом лучшем месте: например, там, где женщины «шоркаются» о мужчин в танце, а участники вечеринки запрыгивают на столы. Студенческая пирушка в «Каппа-альфе» – совсем не то, что круговая чаша у камба.

«Люди узнают об опьянении то, что внушается обществом, и, действуя согласно этому знанию, становятся живой иллюстрацией того, что диктует им общество, – пишут в своей классической работе 1969 г. “Пьяное поведение” (Drunken Comportment) Крейг Мак-Эндрю и Роберт Эдгертон. – Поскольку общества, подобно индивидам, получают те формы пьяного поведения, которые они допускают, то все они и заслуживают именно то, что получают».

8

Итак, на вечеринке в общежитии «Каппа-альфа» в кампусе Стэнфордского университета у Эмили Доу вскоре после полуночи случилась алкогольная амнезия. Так бывает, если начать вечер с четырех порций виски и бокала шампанского, а затем еще хлопнуть в подвале добрый стакан водки без всякой закуски.

Прокурор: Помните ли вы, что ваша сестра ушла с вечеринки?

Доу: Нет, не помню.

Прокурор: Какое следующее событие вы помните после того, как вернулись из туалета обратно в патио, выпили пива и увидели, что какие-то студенты, как вы выразились, вовсю накачиваются спиртным?

Доу: Я проснулась в больнице.

Эмили Доу не помнила вообще ничего: как она познакомилась с Броком Тёрнером, как танцевала с ним, как они потом целовались. Она не могла сказать, действительно ли согласилась пойти к нему в комнату и насколько добровольно участвовала в петтинге под сосной. Сопротивлялась ли она, когда они с Тёрнером ушли с вечеринки? Отбивалась ли? Плелась ли за ним бездумно? А может, наоборот, заигрывала с молодым человеком и всячески его поощряла? Этого мы никогда не узнаем. Уже потом Доу твердо заявляла, что ни в коем случае не пошла бы добровольно с другим мужчиной, поскольку у нее был постоянный бойфренд. Но проблема в том, что Броку Тёрнеру встретилась не настоящая Эмили Доу, а пьяная и лишившаяся памяти. А это уже совсем иная личность, чем тот же самый человек, когда он трезв.

Брок Тёрнер утверждал, что помнит события того вечера и что на каждом этапе их общения Эмили Доу не выказывала абсолютно никакого несогласия. Но эту историю он рассказал на суде, после нескольких месяцев консультаций с адвокатами и тщательного планирования стратегии защиты. В ночь ареста, когда его в состоянии транса привезли в полицейский участок, молодой человек не был так уверен в поведении Эмили.

Вопрос: Стало быть, вы там успели близко пообщаться прежде, еще до того, как вместе ушли с вечеринки?

Тёрнер: Да, похоже на то. Но если честно, я не помню точно, когда мы стали целоваться.

Затем констебль спросил у задержанного, почему тот бросился бежать, когда проезжавшие мимо шведские аспиранты заметили их с Эмили на земле.

Тёрнер: Я вроде как никуда не убегал.

Вопрос: Вы не помните, что побежали?

Тёрнер: Нет.

Учтите, что события, о которых идет речь, произошли в тот же самый вечер и что, отвечая на вопросы, Брок держал одну руку перед грудью, поскольку, пытаясь вырваться от схвативших его преследователей, молодой человек растянул запястье. Но для него ничего этого как будто и не было.

Вопрос: Вы смотрели на свою подружку, пока она… В тот момент, когда это все происходило, когда аспиранты подошли и заговорили с вами?

Тёрнер: Нет.

Вопрос: Возможно ли, что девушка в этот момент была без сознания?

Тёрнер: Честно говоря, не знаю, потому что я… э-э-э… как бы действительно не помню. Вроде бы… похоже, я капитально вырубился после… э-э-э… ну, в общем, между тем моментом, как я подошел к ней, ну, клеился, и все такое… и когда появились эти ребята и обнаружили нас лежащими на земле. В общем, я, типа, и правда не помню, как это случилось.

«Похоже, я капитально вырубился». Получается, весь рассказ о заигрываниях и поцелуях, равно как и о том, что Эмили Доу согласилась пойти в его комнату – вымысел: Брок только надеялся, что дело было именно так. А как все обстояло в действительности, навеки останется загадкой. Может, Тёрнер и Доу на танцполе стояли столбом друг против друга и раз за разом повторяли одни и те же фразы, не понимая, что захвачены в бесконечную петлю беспамятства.

В самом конце процесса Эмили Доу зачитала в зале суда письмо, адресованное Броку Тёрнеру. Ознакомиться с ним стоит каждому юноше и каждой девушке, посещающим бары или студенческие вечеринки. Это смелое, яркое и убедительное напоминание о последствиях половой агрессии: все, что происходит между незнакомцами без обоюдного согласия, причиняет нешуточную боль и страдания.

Случившееся в ту ночь, говорит Эмили, раздавило ее:

«Мой характер изуродован до неузнаваемости. Где прежняя независимость, природная веселость и мягкость? От той безмятежной жизни, которую я вела раньше, теперь не осталось и следа. Я стала замкнутой, злой и раздражительной; я возненавидела себя, устала и эмоционально выгорела».

Эмили регулярно опаздывала на работу, а в течение дня частенько выходила на лестницу поплакать. Ночи напролет она рыдала в постели, пока не засыпала, а по утрам прикладывала к глазам охлажденные ложки, чтобы уменьшить отеки.

«Оставаться одной временами было просто невыносимо. Я не могла спать без света, будто пятилетний ребенок: меня преследовали кошмары, постоянно снилось, что меня трогают, а я не могу очнуться. И я не выключала свет, пока не наступало утро, и лишь тогда я не боялась уснуть. Три месяца подряд я ложилась спать в шесть утра.

Прежде я гордилась своей самостоятельностью, а теперь боюсь гулять по вечерам и бывать на дружеских посиделках, где прежде чувствовала себя весело и легко. Я превратилась в какую-то прилипалу, мне все время нужен кто-то рядом, и чтобы мой друг непременно спал в той же комнате, охранял меня. Это просто ужас, какой хрупкой я себе кажусь, как боязливо, с оглядкой стала жить: всегда настороже, постоянно готовая защищаться, готовая показать зубы».

Затем Эмили коснулась и темы алкоголя. Сыграл ли он свою роль в случившемся? Да, безусловно. Но дальше она сказала:

«Однако это не алкоголь раздевал меня, цинично щупал и тащил, почти голую, волоком по земле. Да, я перебрала лишнего – по неопытности, и я признаю, что ошиблась, но это не преступление. Наверняка с каждым в жизни случалось нечто подобное. Раскаиваться в пьянстве – не то же самое, что раскаиваться в преступлении на сексуальной почве. Мы оба были в тот вечер пьяны. Разница в том, что я не снимала с вас брюки и трусы, не щупала ваши срамные части и не пыталась после этого сбежать. Да, именно в этом и заключается принципиальное отличие».

Тёрнер в своем заявлении суду говорил, что хотел бы инициировать программу для студентов, которые «выступают против культа пьянства в студенческих общежитиях и сопутствующей ему половой распущенности».

Доу изничтожила его:

«Ха, культ пьянства! Так, значит, это против него мы выступаем? Вы думаете, об этом я кричала весь последний год? Не о сексуальной агрессии в кампусах, не о насилии и развратных действиях, не об умении спрашивать согласия. Культ пьянства в общежитиях! “Покончим с виски Jack Daniel’s и с водкой Skyy!” Если хотите призывать людей к трезвости – отправляйтесь на собрание Общества анонимных алкоголиков. Неужели вы не понимаете, что иметь проблемы с алкоголем – это совсем не то же самое, что, напившись, силой добиваться от кого-то близости? Научите мужчин уважать женщин, а не воздерживаться от лишней рюмки».

Но ведь это немного не то, правда? Последняя фраза, скорее, должна быть иной: «Научите мужчин уважать женщин и воздерживаться от лишней рюмки», потому что эти вещи тесно взаимосвязаны. В тот вечер Броку Тёрнеру выпала задача критической важности – понять желания и устремления незнакомки. Даже в самых благоприятных обстоятельствах это задача не из легких для любого из нас, потому что миф о прозрачности, на который мы в таких ситуациях полагаемся, полностью лжив. Предлагать же ее пьяному и незрелому 19-летнему студенту да еще в наэлектризованном чувственностью хаосе студенческой вечеринки – прямой путь к катастрофе.

Процесс над Броком Тёрнером в какой-то степени восстановил справедливость для Эмили Доу. Но покуда мы не начнем понимать, как алкоголь влияет на взаимодействие незнакомцев, тот вечер в «Каппа-альфе» будет повторяться снова и снова.

Прокурор: Вы ведь слышали голосовое сообщение Эмили, не так ли?

Тёрнер: Слышал.

Речь идет о том нечленораздельном сообщении, которое Эмили Доу начитала бойфренду в состоянии беспамятства.

Прокурор: Вы согласны со мной, что ее голос выдает крайнюю степень опьянения?

Тёрнер: Да.

Прокурор: Именно в таком состоянии она была в ту ночь с вами, верно?

Тёрнер: Да.

Прокурор: Очень пьяна, не так ли?

Тёрнер: Не больше, чем любая из тех девушек, с кем мне приходилось быть.

Часть четвертая

Из опыта спецслужб

Глава 9

Халид Шейх Мохаммед: а если незнакомец – террорист?

1

«Моя первая мысль была, что он похож на орка, – вспоминает Джеймс Митчелл. – Яростный, воинственный, он буквально прожигал меня глазами. На предварительном зондировании я разговариваю с людьми примерно так же, как и сейчас с вами. Я снял с его головы мешок и спросил: “Как мне к вам обращаться?” Он отвечал по-английски с акцентом: «“Зовите меня Мухтар. Мухтар значит “мозг”. Я был эмиром 11 сентября”».

Это произошло в марте 2003 г. на базе ЦРУ, расположенной, как пояснил Митчелл, «на другом конце Земли». Мухтаром был Халид Шейх Мохаммед (для краткости станем называть его ХШМ) – одна из самых высокопоставленных фигур среди захваченных главарей «Аль-Каиды». В момент первой встречи с Митчеллом он был совершенно голым, руки и ноги скованы, однако держался дерзко и даже вызывающе.

«Ему сбрили бороду и коротко подстригли волосы, – рассказывает Джеймс. – Но тем не менее это был самый волосатый человек, какого я видел в своей жизни, а уж до чего мелкий! У него был огромный живот, как у вьетнамской вислобрюхой свиньи. Я еще подумал: да неужели этот замухрышка истребил столько американцев?»

У самого Митчелла сложение бегуна: он высокий, поджарый, мускулистый; светлые волосы расчесаны на прямой пробор, аккуратная бородка. Говорит с легким южным акцентом. «Я похож на классического дядюшку» – так он описывает свою внешность, пожалуй, с излишней долей самоиронии. Джеймс излучает непоколебимую уверенность в себе и, похоже, каждую ночь спит сном младенца, что бы он перед этим ни делал с людьми и что бы другие ни делали с ним.

По образованию Джеймс Митчелл психолог. После терактов 11 сентября его вместе с коллегой по имени Брюс Джессен пригласили в ЦРУ как специалистов, обладающих высокой квалификацией в «допросах чрезвычайной важности». Джессен дюжий, флегматичный, по-военному коротко стриженный. Митчелл утверждает, что Брюс смахивает на «пожилого Жана-Клода Ван Дамма». Джессен не выступает на публике. Порывшись в интернете, можно найти фрагменты видеозаписей, на которых оба психолога дают показания в суде, где разбираются их методы допроса. Митчелл невозмутим, рассудителен, держится едва ли не надменно. Джессен объясняется сухо и настороженно: «Мы были солдатами и делали то, что нам приказывали».

Первым заданием, которое Митчелл и Джессен получили после падения башен-близнецов, было помочь «разговорить» захваченного в плен боевика «Аль-Каиды» Абу Зубайду. Затем они 8 лет в секретных тюрьмах по всему миру самостоятельно допрашивали многих других «особо ценных» террористов. Самым важным и высокопоставленным из пленников был ХШМ.

На допросах, выслушав Митчелла, он мог сказать: «Это не тот вопрос, который следовало бы задать. Вы получите информацию, и она будет вам полезна, и вы решите, что все узнали. Но на самом-то деле следовало бы спросить иначе, а именно…» Митчелл признает, что, «воспользовавшись данными формулировками, и впрямь получал значительно более подробные и развернутые ответы». ХШМ пространно рассуждал о тактиках вербовки террористов, о своих стратегических воззрениях, о целях джихада. На момент поимки у него имелось множество планов продолжения 11 сентября. «Его рассказы о замыслах примитивных терактов в исполнении одиночек навевали ужас, – говорит Митчелл. – Я буквально содрогался, наблюдая, как он сидит и разглагольствует об эффекте масштаба, подразумевая массовые убийства… – Мой собеседник качает головой. – Но самой дикой была его история о Дэниеле Перле. Это настолько жестоко, что уже просто ни в какие ворота. Я плакал, когда слушал ХШМ, и сейчас не могу сдержать слез, потому что это сущий ад». Дэниела Перла, репортера The Wall Street Journal похитили – и впоследствии убили – в Пакистане зимой 2002 г. Пленника не спрашивали о Перле, он заговорил о нем сам, а затем, встав со стула, изобразил – как показалось Митчеллу, с тайным наслаждением, – как он лично обезглавливал американца ножом. «Самым омерзительным было то, что этот тип вел себя так, будто у него с Дэниелом были какие-то особо близкие отношения. Постоянно называл его по имени и таким голосом, как будто они были не то чтобы любовники, но, по меньшей мере, закадычные друзья. Это особенно шокировало меня».

Но все это произошло позже – после того, как ХШМ начал говорить. В марте 2003 г., когда Митчелл и Джессен впервые увидели его, мелкого, волосатого и пузатого, дело обстояло совсем иначе.

«Не забывайте, что на тот момент мы располагали точными сведениями, что “Аль-Каида” готовит новую серию мощных ударов, – объясняет Митчелл. – Было много разговоров. Мы знали, что Усама бен Ладен встречался с пакистанскими учеными и просил создать для него ядерное оружие. А когда те сказали ему, что самое трудное – это добыть сырье для атомной бомбы, глава террористов ответил: “А что, если у меня уже есть необходимый материал?” От этого все сотрудники разведывательных служб буквально холодным потом обливались».

Вооружившись счетчиками Гейгера, агенты ЦРУ патрулировали Манхэттен, выискивая «грязные бомбы». В Вашингтоне готовились к худшему. И когда ХШМ оказался в руках американцев, разведчики сразу подумали, что если кто и знает про готовящиеся теракты, так это он. Но ХШМ вовсе не собирался говорить, и Митчелл не особо верил в удачу. Этот пленник был крепким орешком.

Первая группа дознавателей, направленных к Халиду, пробовала держаться дружелюбно. Его удобно усадили, подали чаю, уважительно задавали вопросы. У них ничего не вышло. Он лишь молча смотрел на них, раскачиваясь взад-вперед.

Тогда Халида передали специалисту, которого Митчелл назвал «новой метлой», дознавателю, который, по определению Джеймса, «ударился в садизм» – пытал пленника разнообразными неудобными позами, например, связав ему руки за спиной, выкручивал их вверх, так что они едва не выскакивали из плечевых суставов. «Этот парень рассказывал, что научился подобным приемам в Южной Америке у коммунистических мятежников, – поясняет Митчелл. – У них с Шейхом вышло состязание на твердость характера. У этого рьяного сотрудника был пунктик, чтобы к нему обращались исключительно “сэр”. Его только это и волновало».

Однако ХШМ никого не собирался звать «сэр». Промучившись неделю, «новая метла» сдался. Арестованного передали Митчеллу и Джессену.

Последующие события вызвали в обществе острые противоречия. Методы воздействия, применявшиеся к Халиду на допросах, стали предметом судебных исков, расследования конгресса и бесчисленных публичных дискуссий. Сторонники этих методов называют их «расширенной техникой допроса» – РТД. Противники же используют слово «пытки». Но мы на время оставим в стороне этическую сторону дела и сосредоточимся на том, как история с Халидом Шейхом Мохаммедом помогает в решении двух наших загадок.

Шпионская карьера Аны Монтес и афера Бернарда Мейдоффа, недоразумение с Амандой Нокс, злоключения Грэма Спэньера и Эмили Доу – все это свидетельствует об одной фундаментальной проблеме, с которой мы сталкиваемся, пытаясь понять незнакомцев. Презумпция правдивости – критически важная стратегия, которая время от времени неизбежно заводит в тупик. Прозрачность эмоций и поведения, казалось бы, вполне здравое представление, на деле оказывается не более чем иллюзией. В обоих случаях, однако, возникает один и тот же вопрос: как мы должны поступать, смирившись с недостатками этих инструментов? Прежде чем вернуться к Сандре Блэнд – и узнать, что же тогда произошло на обочине техасского шоссе, – я хочу разобрать, пожалуй, самый крайний случай проблемного общения двух незнакомцев: террорист, старающийся не выдать своих секретов, и дознаватель, готовый пойти практически на все, чтобы их выведать.

2

Митчелл и Джессен познакомились в городе Спокане, штат Вашингтон, где оба работали психологами в программе ВУСБ (Выживание, Уклонение, Сопротивление, Бегство), предназначенной для военных летчиков. В каждом роде войск в вооруженных силах США есть своя версия этой программы, в рамках которой старших офицеров обучают, как себя правильно вести, если попадешь в руки врага.

Обучение начиналось с того, что местная полиция без объяснения причин задерживала офицеров-летчиков и свозила их в изолятор, устроенный на манер лагеря для военнопленных. «Их просто останавливали и арестовывали, – говорит Митчелл, – а затем передавали специалистам, которые и подвергали испытуемых проверке на готовность к боевым условиям».

Митчелл рассказывает об одном из этапов подготовки пилотов, чьи самолеты несут ядерное оружие. В этом случае засекречено абсолютно всё. Можете представить, как из летчиков будут вытряхивать сведения, если такой самолет потерпит аварию над вражеской территорией. Программа ВУСБ должна была подготовить пилотов к тому, что их может ожидать.

Их держали в холоде и морили голодом, заставляли по нескольку дней бодрствовать и стоять в узком тесном ящике. После этого начинались допросы. «Нужно было постараться выудить из пилотов секретную информацию», – объясняет Митчелл. По его словам, все происходило «крайне реалистично». Одним из особенно эффективных методов допроса, разработанных в рамках ВУСБ, была так называемая пропечатка. Пленнику заматывали полотенцем шею, чтобы голова не болталась, и швыряли его на специальную стену особой конструкции.

«Сама стена там была фальшивая, – вспоминает Джеймс, – но сзади стояла специальная хлопушка, и она ужасно грохотала, а стена сильно пружинила, так что уши сворачивались в трубочку. Мы ведь не собирались никого травмировать. Эта стена как мат в спортивном зале, только громче шлепает. Это не больно, но не дает нормально соображать. Пропадает способность связно мыслить, а заодно и сохранять равновесие. Теряешь координацию. Не только физически – вообще во всех смыслах».

Перед Митчеллом стояла задача усовершенствовать программу ВУСБ, а это означает, что ему пришлось и самому проходить все испытания. Как-то раз на них обкатывали одну из древнейших техник: когда допрашивающий угрожает не самому объекту допроса, а его товарищу. По опыту Митчелла, реакция на такой сценарий существенно разнится у мужчин и женщин: первые ломаются, а вторые держатся стойко.

«Если допрашивают женщину-пилота и говорят, что будут мучить ее товарища, у большинства из них реакция такая: не повезло тебе, друг, но ничего не попишешь – делай свое дело, а я буду делать свое, – рассказывает Митчелл. – Я буду хранить военную тайну. Мне жаль, что это с тобой случилось, но ты знал, на что шел, подписывая контракт». Впервые Джеймс наблюдал подобное поведение, когда допрашивал женщин-военнопленных во время операции «Буря в пустыне».

«Женщин доставляли в помещение, где проходил допрос, и угрожали, что будут бить их всякий раз, как мужчины отказываются отвечать. И женщины злились на мужчин, если те не выдерживали давления, и упрекали их: “Может, меня изобьют, может, надругаются, но это произойдет один раз. А ты показываешь врагам, что стоит меня сюда притащить, и они получат все, чего желают, и значит, противники будут поступать так постоянно. Так что делай то, что должен, без оглядки на меня”».

На занятиях по программе ВУСБ Митчелла поставили в пару с женщиной-офицером ВВС, имеющей немалый чин. На допросе ее предупредили, что будут пытать Джеймса, пока она не заговорит. Как и следовало ожидать, дама ответила: «Я ничего не скажу».

«Меня посадили в двухсотлитровую бочку, зарытую в землю, – вспоминает Митчелл, – закрыли крышкой, закидали землей. Сквозь крышку был пропущен шланг, откуда сочилась холодная вода… Дырки, через которые ее выпускали, находились на самом верху, на уровне моего носа, но, сажая меня туда, руководители учебной программы постарались, чтобы я этого не увидел».

Постепенно бочка заполнялась водой.

Митчелл: Я был вполне уверен, что они не собираются убивать одного из двух штатных психологов, но не мог этого знать наверняка. Понимаете, о чем я говорю?

Малкольм Гладуэлл: И какие ощущения вы испытывали в тот момент?

Митчелл: Приятно не было, это уж точно. Только представьте: колени прижаты к груди, руки вдоль тела – то есть в принципе невозможно пошевелиться. В бочку тебя опускают на ремне, заведенном снизу.

Малкольм Гладуэлл: А как скоро вас освободили?

Митчелл: Примерно через час.

Малкольм Гладуэлл: Докуда поднялась вода?

Митчелл: Точно до ноздрей. Подходит впритык, так что ты и не знаешь. Ну, то есть чувствуешь, конечно: вот сейчас вода поднялась до шеи, а вот теперь – до ушей.

Малкольм Гладуэлл: А вокруг темнота?

Митчелл: Вот именно! Так что, может быть, и не час прошел, а меньше. Даже точно меньше, иначе я бы переохладился. А казалось, что это продолжалось бесконечно долго. Как бы то ни было, меня, обвязав ремнем, опускают в эту дыру, и я думаю: «Ага, меня запихнули в бочку, ну ладно, заодно и проверим, не страдаю ли я клаустрофобией. Вроде бы ничего, терпимо». А потом вдруг – бац! Вот так сюрприз: в бочку суют шланг, закрывают меня сверху железной крышкой и заваливают ее сверху камнями.

Малкольм Гладуэлл: А разве вы не знали, что именно с вами собираются делать?

Митчелл: Нет, конечно, в таких случаях заранее никого ни о чем не предупреждают.

Малкольм Гладуэлл: То есть с вами делали все, что и с другими военнослужащими в рамках ВУСБ?

Митчелл: Да уж, это точно. Мы еще шутили между собой, что в этой бочке отдыхала куча народу: она в то время была элементом базовой программы.

Малкольм Гладуэлл: А что, были и еще какие-то, помимо базовых?

Митчелл: А как же! Я ведь проходил еще и дополнительный курс. Вот уж где действительно полная жесть! Так что стандартная программа – это еще цветочки…

3

Вот откуда взялась система «расширенных методов допроса». ЦРУ обратилось за консультацией к Митчеллу и Джессену: ведь именно они перед этим несколько лет сообща разрабатывали и внедряли систему, которую считают наиболее эффективной из всех мыслимых методик допроса. По просьбе ЦРУ эти двое составили список, который возглавляли следующие пункты: лишение сна, «пропечатка» и пытка водой на доске. Последняя состоит в том, что допрашиваемого укладывают на каталку таким образом, чтобы голова располагалась ниже ног, накрывают его лицо тряпкой и льют воду на область рта и носа, чтобы у человека возникло ощущение, будто он тонет. Так получилось, что пытка водой – одна из немногих, которые Митчелл и Джессен не применяли в ВУСБ, поскольку руководство ВВС категорически возражало против данного метода. Командование стремилось внушить пилотам, что любую пытку можно выдержать, а потому не видело смысла подвергать людей таким истязаниям, вынести которые почти никто не в состоянии^[44]. Но почему бы и не применить ее к своему врагу – террористу? В ЦРУ многие считали, что дело того стоит. Ради дополнительной предосторожности Митчелл и Джессен сначала испробовали эту пытку на себе, поочередно поливая друг друга; при этом каждый из психологов подвергся ей дважды, по самому жесткому регламенту, предписывающему 40 секунд непрерывного полива.

«Хотелось быть уверенными, что врачи смогут разработать надлежащие меры безопасности, а исполнители будут понимать задачу, да и к тому же требовалось узнать, что испытывает допрашиваемый», – поясняет Митчелл.

Малкольм Гладуэлл: Опишите, каково это.

Митчелл: Вы когда-нибудь, стоя на крыше небоскреба, думали, что вот сейчас можете спрыгнуть вниз? Зная, что не прыгнете, думали, что в принципе могли бы это сделать? Вот так примерно я себя чувствовал. Я знал, что не захлебнусь, но при этом очень боялся захлебнуться.

Позже тюрьму, где допрашивали ХШМ, посетили два инспектора из Министерства юстиции, проверявшие законность используемых при допросе методик, и их тоже подвергли пытке водой. Митчелл вспоминает, что женщина-инспектор после процедуры села на каталке, отжала волосы и сказала просто: «Да уж, та еще пакость».