Текст книги "Разговор с незнакомцем"

Автор книги: Малкольм Гладуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Митчелл и Джессен разработали регламент. Если допрашиваемый не спешил отвечать на вопросы по-хорошему, они начинали с самой щадящей из «расширенных методик». Если объект не сдавался, воздействие ужесточали. Предпочтение они отдавали «пропечатке» и лишению сна. Согласно требованиям Министерства юстиции, лишать узника сна можно не более чем на 72 часа, но наши психологи и этот срок считали излишним. Они выбрали другую тактику: давать человеку спать, но недостаточно, раз за разом прерывая его сон в быстрой фазе.

К пытке водой прибегали лишь в самом крайнем случае. Использовали больничную каталку, наклоненную под углом 45°. Министерство юстиции санкционировало воздействие в течение 20–40 секунд с перерывами не менее чем три вдоха при общей продолжительности процедуры не более 20 минут. Митчелл с Джессеном предпочитали лить воду сначала 40 секунд, затем два раза по 20 и дальше уже от 3 до 10 секунд.

«Главное здесь, чтобы вода не попала в легкие, а только в носовые пазухи. Ведь у нас не было цели утопить пленника. Сначала мы использовали бутилированную воду, но врачи, опасаясь водной интоксикации^[45], настояли, чтобы мы применяли физраствор».

Перед началом процедуры Митчелл с Джессеном натягивали на лицо допрашиваемого черную футболку, так чтобы она закрывала ему нос.

«Потом отворачиваешь, – поясняет Митчелл, – опять натягиваешь: вверх, потом вниз, вверх, вниз, снова вверх и вниз. Точно в тот момент, когда ты поднимаешь майку, напарник перестает лить воду. Там еще присутствовал специальный человек с секундомером, он отсчитывал время, так что я знал, сколько секунд все продолжается. И рядом также постоянно находился врач».

В камере было много народу. Обычно за пыткой наблюдали начальник тюрьмы, офицер разведки, ведущий дело, и психолог. И еще целая группа за стеной – эксперты из ЦРУ, юрист, охранники – видела происходящее на большом телеэкране. В общем, набиралась изрядная толпа. Во время пытки никаких вопросов не задавали. Допрашивали уже потом.

Митчелл: На пленника не орали, ни в коем случае. Нет, ты просто льешь воду и говоришь ему, со значением, но без агрессии: «Вам не обязательно это терпеть. Нам нужна информация, чтобы предотвратить теракты на территории США. Мы знаем, что вам известно не всё, но кое-что вам известно, это точно». Именно в таком ключе я с ним разговариваю во время процедуры: «Это можно прекратить. Выбор за вами».

Малкольм Гладуэлл: А как вы понимаете – ну, вообще, с этими расширенными методиками допроса, – что пора остановиться?

Митчелл: Объект начинает говорить. То есть сообщать информацию: детали, имена, факты. Ты показываешь ему фотографию и спрашиваешь: «Кто этот человек?» Он отвечает: «Это такой-то и такой-то, а вот там – сзади – стоит еще такой-то, и это как раз они оба там-то и тогда-то делали то-то и то-то…» И ты понимаешь: всё, процесс пошел – парень не ограничивается поставленным вопросом.

Митчелл и Джессен добивались от допрашиваемого покорности. Им нужно было, чтобы объект поддерживал разговор, отвечал на вопросы и сам предлагал информацию. И в случае с ХШМ психологи сразу заподозрили, что вряд ли этот тип заговорит раньше, чем на нем испробуют все имеющиеся в их арсенале методы воздействия. Это не был рядовой террорист, боевик из низовых подразделений «Аль-Каиды», без особого рвения участвующий в джихаде. С рядовыми легко. Они мало что могут сказать – и мало что теряют, если разговорятся. Они охотно отвечают на допросе, поскольку знают, что для них это самый верный шанс заработать свободу.

Однако Халид Шейх Мохаммед прекрасно знал, что свобода ему не светит ни при каком раскладе. У него не было стимула помогать своим тюремщикам. Митчелл владел всеми техниками допроса, которые применяют специалисты, не верящие в «расширенные методы», и считал, что эти техники вполне годятся против «мелких террористов, захваченных в бою, вроде пехотинцев, воюющих с США». Но только не против «жестоковыйных».

А ХШМ был именно из таких. И Митчелл с Джессеном могли применять к нему лишь «пропечатку» и лишение сна: непостижимо, но пытка водой на этого типа не действовала. ХШМ каким-то образом умел открывать носовые пазухи, и вода, вливаемая ему в нос, тут же вытекала через рот. Никто не понимал, как он проделывал этот свой «фокус» – иначе и не назовешь. Мало того, ХШМ быстро усвоил ритм полива. Он дразнил истязателей, отсчитывая на пальцах оставшиеся секунды и резким взмахом ладони обозначая конец процедуры. Как-то раз в середине сеанса Митчелл и Джессен выскользнули за дверь, чтобы посоветоваться с другим специалистом, вернувшись, они застали Халида храпящим. «Представляете, он заснул! – Воспоминание об этом инциденте явно забавляет Митчелла. – Понимаю, со стороны это выглядит дико: я смеюсь над тем, что кажется людям кошмарным, но уж больно необычное поведение… – Он удивленно качает головой и продолжает: – Никогда не слышал ни о чем подобном. Тут уж даже цэрэушники не выдержали, позвонили в специальное подразделение Министерства обороны, которое надзирает за всеми программами ВУСБ, и потребовали объяснений. Так вот, им там ответили, что такое в принципе невозможно: дескать, согласно их данным, пытка водой имеет стопроцентную эффективность. В их практике не было еще ни одного человека, который бы ее выдержал».

К Халиду Шейху Мохаммеду, прежде чем он сдался, Митчелл и Джессен целых три недели применяли расширенные методики допроса. Но вы ошибаетесь, если думаете, что на этом все сложности закончились, поскольку пленник пошел на сотрудничество. Ничего подобного, по сути дела, трудности только начались.

4

За несколько лет до атаки на ВТЦ психиатр Чарльз Морган побывал на научной конференции военных врачей. Он исследовал посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), пытаясь разобраться, почему одни ветераны страдают от этого недуга, а другие, при прочих равных условиях, ему не подвержены. В своем докладе Морган подчеркнул, как трудно изучать данный вопрос – ведь в идеале нужно взять группу людей еще до того, как они получат травмирующий опыт, и отслеживать их реакции в режиме реального времени. Но как это осуществить? Никакой войны сейчас нет, и, конечно, не представляется возможным сделать так, чтобы все испытуемые одновременно оказались жертвами вооруженного ограбления или пережили тяжелую утрату. Морган пошутил, что не придумал ничего лучше, как изучать пары накануне свадьбы.

После выступления к нему подошел незнакомый полковник из Северной Каролины: «Кажется, я могу предложить вам решение проблемы». Он пригласил докладчика приехать к ним в Форт-Брэгг, на базу, где отрабатывали программу ВУСБ для пехотинцев. «Я окунулся в какую-то альтернативную реальность, – вспоминал Морган. – Мне показали настоящий лагерь для военнопленных в какой-то глухомани, на отшибе от цивилизации. Меня провели по всей территории, еще до начала программы, пока там ничего не происходило. Утро в тот день выдалось серое и туманное. Я сразу вспомнил какой-то фильм про войну, когда герой оказывается в концлагере, где никого нет».

Морган впечатлился, но не был уверен, что данное место подойдет ему для научных исследований. Да, в этом учебном центре курсантам реалистично показывали, что значит оказаться в плену и побывать на допросе у врага, однако, как ни крути, это всего лишь спектакль. «В конце концов, ребята знают, что все по-прежнему находятся в Северной Каролине, а по окончании курса каждый может отправиться пить пиво и смотреть кино с друзьями. О каком стрессе тут может идти речь?» – спросил ученый инструктора. Тот в ответ только улыбнулся: «А вот вы понаблюдайте на месте, поработайте у нас с полгодика, а потом и говорите». В следующие полгода Морган каждый месяц приезжал в Форт-Брэгг и проводил там две недели.

Свои исследования он начал с того, что брал у военнослужащих кровь и слюну на анализ до и после допросов. Вот как Морган описывает свои наблюдения в научном журнале Biological Psychiatry:

«Стресс, который военнослужащие испытывали в рамках учебной программы, вызывал резкие и глубокие изменения в выработке кортизола и тестостерона, а также синтезе гормонов щитовидной железы. Амплитуда этих колебаний была столь велика… что ее вполне можно сопоставить с процессами, происходившими в организмах людей, подвергавшихся воздействию таких стрессовых факторов, как хирургическая операция или участие в настоящем, не учебном бою».

Допрос, который продолжался полчаса, был лишь имитацией. Среди курсантов многие были спецназовцами, «зелеными беретами» – элита, лучшие из лучших. И они реагировали на ситуацию так, как будто все происходило на самом деле. Потрясенный психиатр наблюдал, как парни один за другим ударялись в слезы.

«Я был донельзя изумлен, – говорит Морган. – Это просто в голове не укладывалось. Ведь я думал, предполагается что-то вроде игры. И уж никак не ожидал увидеть этих мужественных и суровых людей растерянными или плачущими. И ведь не физическое воздействие служило причиной тому, поскольку никакого рукоприкладства не было и в помине».

Морган понял, что этих собранных, дисциплинированных и волевых офицеров лишала душевного равновесия именно неопределенность ситуации.

«Многие из них привыкли действовать строго по уставу, а там все просто: нужно знать правила и инструкции, и тогда всегда будет ясно, как поступить. И со временем я стал понимать, что стресс у участников программы в значительной степени вызывало внутреннее ощущение неподдельной тревоги: “Как же так, я не знаю правильного ответа?!”».

Затем Морган предложил курсантам тест комплексной фигуры Рея – Остеррица. Испытуемому дают вот такую картинку.

Сначала он должен ее срисовать. Затем оригинал убирают и просят воспроизвести фигуру по памяти. Взрослые люди обычно хорошо справляются с этим, и все прибегают, в общем-то, к одной тактике: сначала изображают общий контур фигуры, а затем восполняют детали. Дети, наоборот, воспроизводят изображение по кусочкам: сначала один случайно выбранный фрагмент, потом переходят к другому. Участники программы ВУСБ до допроса справлялись с тестом просто блестяще. Как-никак быстро запоминать сложные зрительные образы, а потом восстанавливать их – один из навыков, которые специально тренируют у «зеленых беретов». Вот пример фигуры Рея – Остеррица, по памяти изображенной курсантом до допроса.

Но посмотрите, как тот же самый человек рисует ее после допроса:

В одной из версий этого эксперимента, говорит Морган, после особо изматывающего допроса, 80 % курсантов принимались воспроизводить фигуру по кусочкам: «Они рисовали, будто дети младшего возраста, а это значит, что у них временно отключилась префронтальная кора головного мозга».

Согласитесь, представителям спецслужб есть о чем призадуматься. Цель допроса – заставить носителя информации заговорить, вскрыть его память и вытащить все, что там хранится. Но что, если методы, при помощи которых этого добиваются, столь травматичны, что это влияет на саму способность допрашиваемого вспоминать? Морган видел, как буквально на глазах разумные взрослые люди превращаются в малых детей.

Ученый рассказывает случай, который произошел с ним в самом начале работы в учебном центре ВУСБ:

«Я только что был на территории лагеря, собирал слюну на анализ. А потом вижу: ворота базы открыли, поскольку в этот день навестить курсантов приехали их родные. Все здороваются, обнимаются. Я подошел к двоим курсантам со словами: “Приятно вас увидеть в такой неформальной обстановке”. И один из них вдруг спрашивает: “А вы когда приехали?” Я ему: “То есть как это, когда? Я никуда и не уезжал. Двадцать минут назад я у вас брал слюну на анализ. Неужели забыли?” А он мне: “Не помню я ничего такого”. И второй парень тоже головой мотает. “Ну как же, ребята? А вчера вечером я видел, как вас допрашивали, тоже при этом присутствовал”. И оба хором в ответ: “Нет, вы что-то путаете, мы вообще впервые вас видим”.

Я посмотрел на инструктора, который стоял рядом: “Что за ерунда?” Но тот нимало не удивился: “У нас постоянно так бывает. Они даже меня не помнят, хотя я орал на них полчаса назад. Просто дурдом какой-то!”».

Моргана это настолько удивило, что он решил наскоро провести исследование в полевых условиях. Он выстроил в ряд, как это делают на очной ставке в полиции, нескольких инструкторов, офицеров из лагеря и пару-тройку случайных людей. Врача учебного центра, который как раз вернулся из отпуска, ученый попросил тоже поучаствовать в эксперименте.

Затем Морган пояснил курсантам: «Нам нужно установить личность человека, который в последние несколько дней руководил лагерем и отдавал приказы обо всех ваших испытаниях. Если он здесь, укажите на него. Если его здесь нет, просто так и скажите». Морган хотел, чтобы курсанты опознали начальника – офицера, который заведовал учебным центром.

И вот что получилось в результате: «Из 22 курсантов 12 указали на врача… Ох и удивился же он: “Да вы что, ребята! Меня до сегодняшнего утра вообще здесь не было! Я отдыхал на Гавайях!”»^[46]

Если бы ошибся один курсант, это было бы объяснимо. Людям свойственно ошибаться. Ладно, пусть двое или даже трое. Но 12 «свидетелей»! Да при таком раскладе любой суд отправил бы незадачливого доктора за решетку.

После терактов 11 сентября Морган стал работать на ЦРУ. Там он пытался донести до коллег важность своих открытий. У американских спецслужб есть шпионы и осведомители во всех концах мира, они получают сведения от людей, которых захватили в плен или завербовали. При этом далеко не все источники являются одинаково надежными. Как определить, каким данным можно верить, а каким нет? Морган хотел, чтобы в ЦРУ поняли: если информация, поставляемая источником, получена им в стрессовой ситуации – скажем, он только что побывал в какой-то страшной переделке в Ираке, Афганистане или Сирии, – то эти сведения вполне могут оказаться неточными и даже неверными, причем сам источник об этом не будет догадываться. Он станет упрямо повторять, как в истории с врачом из учебного центра: «Это тот самый человек! Я точно знаю, это был он!» – хотя в действительности доктор в ту пору находился за тысячу миль от Северной Каролины. И в результате возникнут серьезные недоразумения.

Поэтому, узнав о методах, посредством которых Митчелл и Джессен пытались разговорить Халида Шейха Мохаммеда, Чарльз Морган пришел в ужас:

«Я много раз говорил специалистам – и до того, как пришел в ЦРУ, и когда уже работал там, – что пытаться добыть информацию у человека, целенаправленно лишая его сна, – примерно то же самое, что попробовать улучшить качество звука у радиоприемника, колотя по нему кувалдой… На мой взгляд, это совершенно бессмысленно».

5

10 марта 2007 г., спустя четыре с лишним года после того, как агенты ЦРУ поймали его в пакистанском городе Исламабаде, Халид Шейх Мохаммед наконец-то сделал первое публичное признание. Произошло это на заседании трибунала, который состоялся на военно-морской базе США в Гуантанамо, в знаменитой тюрьме. Кроме самого обвиняемого присутствовали еще восемь человек: личный представитель, назначенный пленнику, переводчик и офицеры из высших эшелонов вооруженных сил США.

Подсудимого спросили, понимает ли он суть происходящего. Он ответил утвердительно. Тогда вслух зачитали обвинения. Через представителя Халид Шейх Мохаммед внес несколько мелких поправок, указав, например, что его имя по-английски пишется несколько иначе, чем то было в документе. Он попросил также сделать перевод стиха из Корана. Обсудили еще несколько процедурных моментов. После чего личный представитель ХШМ стал читать его признание:

«Здесь и сейчас, будучи в трезвом уме и здравой памяти, без всякого принуждения, добровольно, я признаюсь в следующих преступных деяниях:

Я принес беят [присягу] Усаме бен Ладену, поклявшись вести джихад.

Я был начальником штаба у Усамы бен Ладена, отвечал за организацию, планирование, исполнение и отслеживание операции 11 сентября в США.

После гибели Абу Хафса Аль-Масри Абу Ситтаха я руководил работой Секции по производству биологического оружия (например, спор сибирской язвы), курировал операции с применением “грязной бомбы” на территории США».

Затем Халид перечислил все операции «Аль-Каиды», в которых он, по его собственным словам, участвовал как «ответственное лицо, главный организатор, наставник, спонсор (через Казначейство военного совета), руководитель и исполнитель». Список состоял из 31 пункта: Уиллис-тауэр в Чикаго, аэропорт Хитроу в столице Великобритании и лондонский Биг-Бен, многочисленные американские и израильские посольства по всему миру, покушения на Билла Клинтона и папу римского Иоанна Павла II – и еще, и еще, причем с достаточно пугающими подробностями. Вот, например, что гласили пункты с 25-го по 27-й:

25. Я отвечал за наружное наблюдение и сбор данных, необходимых для удара по атомным электростанциям в ряде штатов США.

26. Я отвечал за подготовку, планирование и финансирование террористического акта в европейской штаб-квартире НАТО.

27. Я отвечал за сбор данных и разработку тактики для операции «Боджинка», когда планировалось уничтожить 12 американских самолетов с пассажирами. Я лично организовал наблюдение за рейсами «Манила – Сеул» и «Сеул – Манила» авиакомпании Pan American.

Когда весь текст был оглашен до конца, судья обратился к подсудимому: «А теперь, прежде чем мы продолжим, скажите: заявление, прочитанное сейчас вашим личным представителем, действительно записано с ваших собственных слов?» Халид Шейх Мохаммед подтвердил это и пустился в длинное патетическое объяснение своих поступков. Он был воином, объяснил он, и сражался на поле боя, как любой другой солдат:

«Война началась еще во времена Адама, когда Каин убил Авеля, и идет и поныне. Кровопролитие никогда не остановится. Остальное – всего лишь слова, вопрос терминологии. Вы, американцы, начали Войну за независимость, потом сражались с Мексикой, следом развязали войну в Испании, Первую мировую, затем Вторую мировую. Загляните в учебники истории – и увидите, что вы никогда не прекращали воевать. Такова жизнь».

Удивительное признание Халида Шейха Мохаммеда стало триумфом Митчелла и Джессена. Человек, попавший к ним в руки в 2003 г. воинственным и непокорным, теперь охотно выкладывал все подробности о своем прошлом.

Но сколько бы ни рассказал ХШМ, один важный вопрос так и оставался без ответа: правду ли говорит этот человек? Пережив подобный стресс, всякий оказывается на территории, описанной Чарльзом Морганом. Не признавался ли подсудимый во всех этих преступлениях лишь затем, чтобы прекратить наконец мучения? По некоторым свидетельствам Митчелл и Джессен целую неделю не давали ему сколько-нибудь нормально поспать. После такого обращения ХШМ мог уже не понимать, что он на самом деле помнит.

Нейробиолог Шейн О’Мара в своей книге «Почему пытки не работают» (Why Torture Doesn’t Work) пишет, что продолжительным лишением сна «можно добиться некоторой внешней покорности – но только ценой глубинной и хронической перестройки систем мозга, поддерживающих именно те функции, к которым палачи и хотят получить доступ».

Писатель Роберт Бэр, бывший офицер ЦРУ, ознакомившись с показаниями ХШМ, пришел к выводу, что тот, «мягко говоря, фантазирует». Так, например, одной из своих целей подсудимый назвал здание Plaza Bank в центре Сиэтла. Но Plaza Bank был основан лишь через несколько лет после его поимки. По мнению Брюса Рейдела, другого заслуженного ветерана ЦРУ, сомневаться в заявлениях ХШМ заставляет ровно то же самое обстоятельство, из-за которого он так упорно не хотел говорить, – сознание того, что ему никогда не выйти на свободу. «В жизни ему не осталось ничего иного, кроме славы знаменитого террориста, – говорит Рейдел. – Халид Шейх Мохаммед просто хочет придать своей персоне значительности. Вот под каким углом следует взглянуть на проблему». Действительно, если уж все равно предстоит остаток дней провести за решеткой, то почему бы не попасть в учебник истории?

Так или иначе, ХШМ признавался еще и еще:

9. Я отвечал за планирование террористического акта с целью уничтожения Панамского канала: за разведку обстановки, составление плана операции, подготовку диверсантов и их финансирование.

10. Я осуществлял разведку и обеспечивал финансирование для террористических акций с целью устранения нескольких бывших президентов США, в том числе Джимми Картера.

Осталось ли такое преступление, в котором бы не сознался Халид Шейх Мохаммед?

Никто из скептиков не задавался вопросом, нужно ли вообще его допрашивать. Да, незнакомцев понять трудно, но это еще не значит, что не нужно даже и пробовать. Нельзя допустить, чтобы финансовые аферисты и растлители детей гуляли на свободе. Понять Аманду Нокс было обязанностью итальянской полиции. И почему все-таки Невилл Чемберлен так стремился познакомиться с Гитлером? Да потому, что, если война стоит на пороге, непременно следует попытаться ее предотвратить.

Но чем упорнее мы заставляем незнакомцев раскрыться, тем непостижимее они становятся. Чемберлену вовсе не стоило встречаться с Гитлером. Лучше бы он остался дома и почитал Mein Kampf. В деле Сандаски полиция два года сбивалась с ног, разыскивая потерпевших. Что дали эти усилия? Они не только не прояснили ситуацию, а, напротив, все запутали: показания, которые менялись, как в калейдоскопе; обвинения, которые всплывали, а потом испарялись; жертвы, которые навещали Сандаски вместе со своими детьми, а буквально в следующую минуту обвиняли его в ужасных преступлениях.

Джеймс Митчелл оказался в таком же положении. У ЦРУ были основания считать, что «Аль-Каида» после 11 сентября готовит вторую волну террористических актов, предположительно с использованием ядерного оружия. Халида Шейха Мохаммеда нужно было заставить говорить. Но чем сильнее давил на него Митчелл, тем больше страдало качество коммуникации. Он мог неделю не давать допрашиваемому спать, а потом получить от него признания во всех мыслимых злодеяниях. Но в самом ли деле этот человек собирался взорвать Панамский канал?

Что бы мы ни пытались выяснить о незнакомцах, с которыми сталкиваемся, предмет нашего поиска чрезвычайно хрупок. «Правда» об Аманде Нокс, Джерри Сандаски или Халиде Шейхе Мохаммеде – не золотой самородок, который обязательно добудешь, если только рыть глубоко и смотреть внимательно. То, что мы хотим выяснить о незнакомце, легко подвержено порче. Если ступать без оглядки, эта правда рассыплется в прах буквально у нас под ногами. И отсюда следует второе предостережение: нужно смириться с тем, что в стремлении разгадать незнакомца нельзя переходить определенную грань. Всей правды мы не узнаем никогда. Придется довольствоваться частичной. Верный способ успешно общаться с незнакомцем – делать это скромно и с осторожностью. Скольких бед и раздоров из числа тех, что я здесь описал, можно было бы избежать, усвой люди это правило?

Уже совсем скоро мы вернемся к событиям того дня, когда Брайан Энсинья остановил в Техасе машину Сандры Блэнд. Но прежде нам нужно рассмотреть еще одну, последнюю, тему – на удивление малоизученный феномен привязки.

Часть пятая

Связь

Глава 10

Сильвия Плат

1

Осенью 1962 г. американская поэтесса Сильвия Плат покинула свой коттедж в английской деревне и переехала в Лондон, чтобы начать новую жизнь. Ее муж, Тед Хьюз, ушел к другой, оставив жену с двумя малыми детьми на руках. Сильвия сняла квартиру в лондонском районе Примроуз-Хилл – два верхних этажа в таунхаусе. «Я наконец-то в Лондоне, так счастлива, что и выразить не могу, – писала она матери. – Только представь: в этом доме когда-то жил сам У. Б. Йейтс^[47]. Над дверью висит мемориальная доска!»

По утрам, пока дети спали, Сильвия работала, причем необычайно плодотворно. В декабре закончила сборник стихов, который ее издатель оценил очень высоко, сказав, что у нее есть все шансы получить Пулитцеровскую премию. Все шло к тому, что Сильвия станет одним из самых знаменитых в мире молодых поэтов и ее популярность в ближайшие годы будет только расти.

Но в конце декабря в Англии установились морозы. Это была одна из самых суровых зим за последние 300 лет. Снегопад не прекращался. По Темзе катались на коньках. Водопроводные трубы замерзали. Начались перебои в электроснабжении и забастовки служащих. Плат всю жизнь боролась с депрессией, и вот теперь тьма вернулась. В Рождественский сочельник ее навестил друг, литературный критик Альфред Альварес.

«Сильвия показалась мне абсолютно другой, – вспоминал он в своих мемуарах “Дикий Бог” (The Savage God). – Волосы, которые она обычно собирала в узел на затылке, на манер учительницы, были распущены. Они свисали до пояса, как покрывало, придавая ее бледному лицу и тонкому стану особенно несчастный и одухотворенный вид, будто перед вами была жрица, опустошенная исполнением обрядов. Я шел за Сильвией по коридору… и от ее волос исходил резкий, какой-то животный запах».

В ее квартире было пусто и холодно, почти никакой мебели и лишь несколько рождественских украшений для детей. «Для несчастных, – писал Альварес, – Рождество – тяжелое время: в атмосфере натужного веселья, что обрушивается со всех сторон, блеянии о добрых делах, мире и семейном счастье особенно тяжело переносить одиночество и депрессию. Я никогда прежде не видел Сильвию такой напряженной».

Они выпили по бокалу вина, и по заведенному у них обычаю Сильвия почитала Альваресу свои последние стихи, которые оказались довольно мрачными.

Наступил новый год, погода стала еще более суровой. Плат окончательно рассорилась с бывшим супругом. Уволила няню. Взяв детей, она отправилась погостить к Джиллиан и Джерри Беккерам, чей дом находился по соседству. «Мне так худо», – сказала им Сильвия. Приняв антидепрессанты, она заснула, но вскоре проснулась в слезах. Это было в четверг. В пятницу Плат написала своему бывшему мужу Теду Хьюзу то, что он позже назовет «прощальной запиской». А в воскресенье настояла, чтобы Джерри Беккер отвез ее и детей обратно на съемную квартиру. Он ушел от них ранним вечером, после того как Сильвия уложила ребятишек спать. В течение следующих нескольких часов она сделала следующее. Оставила в детской немного еды и воды и открыла окно. Прикрепила к коляске в коридоре бумажку с именем и номером телефона своего врача. Затем с помощью мокрых полотенец и скотча тщательно загерметизировала все щели в кухонной двери. Включила плиту, сунула голову в духовку и лишила себя жизни, отравившись газом.

2

Поэты умирают молодыми. Это не просто расхожее изречение. Согласно статистике, средняя продолжительность жизни у представителей данной социальной категории значительно меньше, чем у драматургов, романистов или тех, кто пишет нон-фикшен. Аффективные расстройства у них случаются чаще, чем у актеров, музыкантов, художников или прозаиков. Наконец, по сравнению с представителями всех прочих профессий, среди поэтов отмечается самый высокий уровень самоубийств: в пять раз выше среднего. Похоже, сочинение стихов то ли чем-то привлекает израненные души, то ли само наносит раны. В любом случае мало где идея обреченного гения воплотилась с таким совершенством, как в истории Сильвии Плат^[48].

Плат была просто одержима мыслью о суициде. Она постоянно писала и думала об этом. «Сильвия говорила о самоубийстве примерно тем же тоном, как о любом другом рискованном приключении: с напором, даже яростно, но без всякой жалости к себе, – вспоминает Альварес. – Казалось, она считает смерть каким-то физическим испытанием, через которое нужно пройти. Опытом, вполне подобным… спуску на лыжах с крутого снежного склона без всякого владения техникой».

Плат по всем параметрам входила в группу риска. Прежде она уже предпринимала попытки суицида. Она лежала в психиатрической клинике. Будучи американкой, она жила в Англии – то есть находилась в чужой культуре, вдали от семьи и друзей. Сильвия выросла в неполной семье. И ее только что отверг мужчина, которого она боготворила^[49].

В тот последний вечер Сильвия оставила пальто и ключи у Беккеров. В своей книге о Плат (каждый, кто знал поэтессу, хотя бы мимолетно, посчитал своим долгом написать потом о ней мемуары) Джиллиан Беккер толкует это как знак окончательного решения:

«Предполагала ли она, что Джерри или я придем к ней вечером отдать пальто и ключи? Нет. Она не ждала этого и не хотела, чтобы в последний момент ее спасли, поскольку добровольно приняла решение умереть».

В отчете судебного медика говорилось, что Плат засунула голову в духовку как можно глубже, что свидетельствует о серьезности ее намерений. Беккер продолжает:

«Она законопатила щели под дверями, ведущими на лестницу и в гостиную, полностью открыла все газовые краны, аккуратно сложила кухонную салфетку, постелила ее в духовке и легла на нее щекой».

Могут ли тут быть хоть какие-то сомнения? Да к тому же посмотрите, какое стихотворение Сильвия Плат сочинила перед тем, как наложить на себя руки:

Эта женщина достигла совершенства.

Ее мертвое

Тело несет улыбку свершения без тревоги […]

А босые ноги

Твердят: мы дошли. Всё^[50].

Зная историю Сильвии Плат и ее поэзию, мы усматриваем внутренний надлом в душе этой женщины и думаем, что понимаем ее. Но одновременно кое-что упускаем из виду: сейчас я расскажу вам о третьей ошибке, которую мы совершаем в разговоре с незнакомцем.

3

После Первой мировой войны во многих британских домах начали использовать в качестве топлива для печей и водонагревателей так называемый «городской газ». Его получали из угля, и он представлял собой смесь из различных компонентов: водорода, метана, углекислого газа, азота и, что важнее всего, угарного газа, не имеющего запаха и смертельно опасного для человека. Это последнее обстоятельство означало, что теперь практически каждый получил возможность без хлопот покончить с собой, не выходя из дому.

«В подавляющем большинстве случаев жертву обнаруживают накрытой с головой пальто или одеялом, под которое заведен шланг от газового крана, – гласит один из первых врачебных отчетов о летальных свойствах городского газа, составленный в 1927 г. – В нескольких случаях погибшие найдены сидящими в кресле, со шлангом во рту или возле рта; или они лежали на полу, засунув голову в духовку газовой плиты. Одна из самоубийц привязала к лицу маску, изготовленную из чайной грелки, продев шланг в отверстие, сделанное в макушке грелки».

В 1962 г. (а Плат, напомним, умерла в феврале 1963-го) в Англии и Уэльсе покончили с собой 5588 человек, причем 2469 из них (44,2 %) сделали это тем же способом, что и Сильвия. К тому времени отравление угарным газом стало в Великобритании основной причиной летального исхода при попытке самоубийства, значительно опередив все прочие – вроде передозировки лекарственных препаратов или прыжков с моста.