Текст книги "Кто придумал землю? Путеводитель по геофилософии от Делёза и Деррида до Агамбена и Латура"

Автор книги: Максимилиан Неаполитанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Нефть и животные: экология роскоши

Еще один пример связи нефти, власти и денег можно найти в традиции соколиной охоты в странах Ближнего Востока. С открытием крупных нефтяных месторождений регион стал необычайно богат, что сказалось на возрождении и усилении этой древней традиции. Соколы стали не просто частью культурного наследия, но и статусным символом. Их начали массово скупать за огромные деньги. В Саудовской Аравии породистые соколы превратились в знак престижа, а соколиная охота – в элитное развлечение. Соколов дарили в качестве дипломатических подарков, они становились валютой социальной значимости.

Но за этой роскошью, как замечают Клозе и Штайнингер, скрывалась экологическая катастрофа. Соколы, привезенные из более прохладных регионов, плохо переносили жаркий климат пустыни и зачастую умирали через несколько недель. Это привело к разрушению популяций соколов в странах, откуда их вывозили. Нефть, кажущаяся далекой от мира дикой природы, стала причиной экологического кризиса, разворачивающегося из-за избыточного богатства и потребления. Экология роскоши стала очередным актом растраты, где нефть – природный источник власти над самой же природой.

Итоги: философия темной земли

Если подытожить весь разговор о нефти как философской категории, можно сказать, что она представала в очень разных образах и концептах. Нефть – это и символ власти, и метафизическая сила, и источник глобальных конфликтов, и объект философского осмысления.

Нефть, скажем за Агамбеном, соединяет жизнь и смерть, создавая мост между миром живого и миром ископаемых. Это скрытый двигатель истории, который остается за пределами нашего восприятия, но управляет нашим настоящим и будущим. Такова философия темной Земли – философия, в которой нефть становится не просто ресурсом, а черной кровью планеты, циркулирующей по всем артериям: надземным и подземным.

Лекция 10
Дополнение. Как мыслить с помощью карт: философия картографии

Карты суть мировоззрения. Они показывают, каким образом мыслили люди разных эпох. Так считает норвежский научный журналист Томас Берг. Он доказывает эту точку зрения в своей книге «Театр мира: история картографии», которая недавно была переведена на русский язык. Вот что отмечает Берг: карты менялись вместе с научными и философскими картинами мира, поэтому история картографии – это в определенной степени и история науки, и история философии. Первые карты стали появляться, когда люди научились связывать события прошлого, настоящего и будущего с пространством. Карты являются ровесниками письменности. Они знаменуют переход от охоты к земледелию и появление землевладельческой аристократии, для которой была важна разметка своих владений. Разговор о картографии Томас Берг начинает с первых карт, которые создавались на камнях и бивнях мамонтов, а затем показывает, как карты выражали дух Античности, Средних веков, Нового времени и современности.

Для геофилософии важна не только историческая связь картографии и философии, но и карты как способ создания концептов и описания идей. Карты – не просто аспекты мировоззрения, но его организующие строительные детали, которые затрагивают вопросы познания и культуры: неслучайно одним из первых авторов карты Земли и небесного глобуса был древнегреческий философ Анаксимандр. Далее мы попробуем разобраться, зачем картография нужна геофилософии и как мыслить с помощью карт.

Карты для навигации, мышления и живописи

Картографию все чаще осмысляют критически. Появилась даже отдельная область междисциплинарных и социологических исследований, которая так и называется – критическая картография. Один из ее главных посылов – утверждение, что карта как инструмент никогда не останавливается. То есть карта – это всегда картирование. Процесс, а не предмет. Карта – это событие. Оно происходит, когда карта оказывается в руках штурмана или пользователя, который использует навигатор, чтобы добраться домой. Для критической картографии карта – это не просто отражение территории, а сложный комплекс отношений технологий, науки и политики. В этом смысле «событийность» карты становится понятнее: карта не создается раз и навсегда (как, например, фотография), а меняется в процессе использования, навигации и сбора данных. Об этом говорят Роб Китчин и Мартин Додж в статье «Переосмысляя карты»:

Карты – ситуативны (of-the-moment), они возникают посредством практик (телесных, социальных, технических), переделываются каждый раз, когда с ними работают. Как таковые карты переходны (transitory) и временны, будучи контингентными, реляционными и зависимыми от контекста. Карты – это практики, они всегда суть картирования[250]250
  *Китчин Р., Додж М. Переосмысляя карты // Философско-литературный журнал «Логос». 2023. № 1 (152). С. 33–60. С. 41.


[Закрыть].

Критическое рассмотрение карт имеет в себе философские корни. Многие исследователи говорят о том, что картография в современном виде является наследницей идеалов Нового времени и эпохи Просвещения. Эти идеалы предполагают создание образа мира, который очищен от субъективности – не запачкан ею. Карты – своего рода очищенные территории, стерильные и научные отражения реальности. Карта, как и другие достижения науки, становилась одним из участников цепочки, которая предполагала наличие двух концов: подлинного (объективного) мира и того, что этот мир также объективного отражает. Так работали репрезентация и идеалы Просвещения, которые в XX веке получили немало противников – от Теодора Адорно до Жиля Делёза.

О картах говорил и Иммануил Кант в работе «О педагогике». Немецкий философ считал, что карты полезны для детского мышления и воображения:

Ландкарты заключают в себе нечто такое, что привлекает всех детей, даже самых маленьких. Если даже все остальное и надоест им, то они все-таки научатся какому-нибудь такому делу, при котором употребляются ландкарты. Это – хорошее занятие для детей, которое не позволяет их воображению уноситься куда попало и направляет его на нечто определенное[251]251
  Кант И. О педагогике // Сочинения: В 8 т. Т. 8. М.: ЧОРО, 1994. С. 436.


[Закрыть].

В философском плане тут можно увидеть интересную связь картографии и воображения. Для Канта факт, что карты ограничивают воображение, является положительным. В то же время критическая картография, напротив, говорит о важности избавления карт от диктата научной объективности; она пытается показать, что карта может быть элементом личного опыта, творчества, политического протеста и, собственно, воображения.

Схожая проблематика есть у Валери Новембера, Эдуардо Камахо-Хюбнера и Бруно Латура в статье «Вступая на территорию риска». Главная цель их статьи – анализ разделения интерпретации карт на два способа: миметический и навигационный. Авторы говорят: по сути, карты, которые мы обычно представляем, когда думаем о картах, всегда интерпретируются миметически.

Что это значит? Это изолированный образ, который мы воспринимаем почти как живопись: есть прототип (материальный мир) и есть копия (изображение). Для карт же это сама карта и территория. В науке тоже много примеров: «Изображение вируса, сделанное при помощи электронного микроскопа, фотография галактики и рисунок скелета в музее естественной истории». Как пишут авторы статьи, «будучи взяты сами по себе, эти образы не обладают специфической (научной) ценностью (хотя они могут быть наделены мощной эстетической, педагогической или риторической силой)»[252]252
  Новембер В., Камахо-Хюбнер Э., Латур Б. Вступая на территорию риска: пространство в эпоху цифровой навигации // Философско-литературный журнал «Логос». 2023. № 1 (152). С. 61–96. С. 75.


[Закрыть].

В случае миметического понимания карт в истории были моменты, когда живопись влияла на картографию больше, чем научные воззрения:

…именно перспективная живопись – а еще точнее, голландская живопись – позволила культуре воображения повернуть карты на 90° и связать их с режимом «одна копия – одна модель» даже несмотря на то, что никто никогда не использовал карты в навигационных целях таким образом. Другими словами, карты были эстетизированы и смешаны с формировавшейся культурой «реалистической» живописи[253]253
  *Новембер В., Камахо-Хюбнер Э., Латур Б. Вступая на территорию риска: пространство в эпоху цифровой навигации С. 79.


[Закрыть].

Симпатии авторов на стороне навигационной интерпретации – понимания карты в движении (с учетом всех внешних факторов и рисков ее существования). Путь по карте никогда не бывает прост. Это не изолированная карта-образ, а гибрид – например, карта и штурман, карта и те риски, которые есть вокруг штурмана. Новембер, Камахо-Хюбнер и Латур предлагают изменить наше восприятие карт как того, через что можно определить территорию. Они пишут, что миметический способ интерпретации в эпоху цифровой навигации все больше отдаляется от здравого смысла:

Но даже если штурман выучил Декарта наизусть, он ни на минуту не предастся фантазии, что шкипер и команда находятся в некотором «внешнем мире», похожем на тот геометрический мир, на который он сейчас смотрит. Слишком много черт очевидно не вписались бы в этот геометрический мир: брызги, волны, опьянение, возбуждение от непредсказуемости ландшафта, умения маневрировать[254]254
  Там же. С. 71.


[Закрыть].

Для критической картографии это важно: на выходе мы получаем картографию рисков. Две эти интерпретации также подходят для философии. Обычно мы имеем дело как раз с миметической интерпретацией философских концептов – это застывшие существа, которые обитают в чистом изолированном мышлении. Однако если перейти к навигационному пониманию концептов и сделать из философии своеобразную картографию рисков, расклад будет иным. Это будет не просто рисунок скелета в музее – не рисунок концепта, а реальная сила. Однако нужен кто-то на роль штурмана – тот, кто будет выглядывать из кабины разума и смотреть, что происходит за пределами «скопированного» и порой трансцендентального мира.

Карты и философия в империи наблюдения

Не менее важная тема для критической картографии – связь карт и власти, карт и инструментов контроля. Отправной точкой здесь служит все то же Новое время, когда примерно с середины XVI века происходит постепенный переход к пониманию карт как элементов государственной рутины. До этого карта воспринималась в большей степени как часть глобальных политических решений – когда нужно продумать военный поход, понять, где находятся выгодные и безопасные торговые зоны, очертить границы государства. Однако переход к рутинизации карт поменял расстановку сил – они перестали быть привилегией геополитического мышления и перешли на служение бюрократической машине. Американская исследовательница и историк науки Лоррейн Дастон называет этот момент рождением империи наблюдения.

В одноименном тексте Дастон объясняет, что наблюдение, всевидящий взгляд и способность обозревать перестали принадлежать исключительно научным и государственным элитам. Империя наблюдения – это состояние, когда взгляд становится повсеместным как практика контроля. Теперь даже самый мелкий государственный служащий, чиновник, посол, сборщик налогов – это в первую очередь наблюдатель. Он следит, записывает, фиксирует. Империя наблюдения предполагает типизацию наблюдения, когда «глаза» государства становятся универсальными, всеобщими, организованными способами регуляции. Государственный аппарат – это оптический аппарат. Дастон пишет:

С середины XVI века государства и торговые предприятия тренировали своих представителей за рубежом наблюдать и писать отчеты в соответствии со стандартизированными схемами: вопросники, синоптические таблицы и т. д.[255]255
  Daston L. The Empire of Observation, 1600–1800 // Histories of Scientific Observation / L. Daston, E. Lunbeck (eds). Chicago: The University of Chicago Press, 2011. P. 83.


[Закрыть]

Эта маленькая революция в картах не могла не затронуть и философию. Немецкий философ Лейбниц, например, предложил проект «государственной таблицы», в которой были бы собраны все данные путешественников и картографов. Как замечает исследователь Станислав Гавриленко, эта таблица должна была помочь правителю охватить одним взглядом связь всех вещей: Лейбниц сравнивал свою таблицу с «картами земли и океанов», приводя в качестве примера знаменитую карту ветров Эдмунда Галлея, созданную в 1686 году[256]256
  * См.: Гавриленко С. Мир на поверхности: «Послы» и земной глобус Ганса Гольбейна Младшего // Философско-литературный журнал «Логос». 2023. № 1 (152). С. 157–185.


[Закрыть].

Здесь прослеживается еще одна связь философии и картографии. Философия часто имеет дело не только с миметическим пониманием концептов, которые даны раз и навсегда: вот бытие, вот мир идей, вот материя, вот субъект. Но также она становится, подобно картам, похожей на оптический аппарат. Знания – это тоже власть, как и возможность наблюдать. Философию часто связывают с тем, что Донна Харауэй назвала «уловкой Бога», – с установкой, что у человека, который занимается наукой или философией, будто бы нет тела и за происходящим он наблюдает с возвышенной позиции, похожей на Божественный взгляд. Философия на манер науки и картографии стремится к этой бестелесной и якобы объективной позиции, хотя на самом деле это не больше, чем «оптическая» иллюзия. Харауэй пишет об этом в своей программной статье «Расположенные знания»:

Глаза использовались для обозначения пагубной способности – отточенной до совершенства в истории науки, связанной с милитаризмом, капитализмом, колониализмом и господством мужчин, – создавать дистанцию между познающим субъектом и всеми и всем в интересах не стесненной ничем власти. <…> У технологий визуализации нет очевидного предела[257]257
  Харауэй Д. Расположенные знания: вопрос науки в феминизме и преимущество частичной перспективы // Garage.Digital. 2021. Электронный текст. С. 11. URL: https://cdn-ec-static.garagemca.org/storage/document/2/283/donna-harauey-raspolozhennye-znaniya-garage-digital.pdf (Дата обращения: 02.02.2025).


[Закрыть].

Философия отказывается от ситуативности и частной перспективы в пользу парения и всеохватывающего взгляда. Это взгляд «Великого Субъекта», без которого даже вещи не имеют права на существование. Философия спокойно уживается в империи наблюдения и на манер старой картографии искореняет все личное и рисковое.

Упомянутый Станислав Гавриленко в статье «„Послы“ и земной глобус Ганса Гольбейна Младшего» анализирует, как эти хитросплетения отражаются в живописи. Послы на знаменитой картине Гольбейна – это не просто государственные служители, они тоже наблюдатели. Именно поэтому Гавриленко особое внимание уделяет глобусам, которые стоят позади них. Во время создания картины глобус был главной инновацией, чудом техники, которое поначалу всегда делалось в двойном виде – земной глобус и глобус звездного неба шли в паре. Гавриленко описывает подобную практику изображения Земли как механизм «тотализирующего представления», то есть речь вновь идет о контроле и ограничениях с помощью взгляда. Земля – это поверхность, на которой осуществляется сложная работа по контролю над миром и умами:

«Послы» Гольбейна утверждают глобус и реализованную в нем универсалистскую оптику как модельный объект политических и эпистемологических притязаний и одновременно как императив: «господствовать – это видеть», в том числе то, что происходит далеко в других местах[258]258
  Гавриленко С. Мир на поверхности… С. 180.


[Закрыть].

Это еще одна цель критической картографии, которая способна показать обратную сторону привычных практик – навигации, картирования, управления и философствования.

Появление карт в философии

Земля и карты часто появляются в текстах разных философов. Например, еще в диалоге «Федон» Платон говорит о размерах Земли, представляя жизнь Афин как теснение в малом пространстве:

Я уверился, что Земля очень велика и что мы, обитающие от Фасиса до Геракловых Столпов, занимаем лишь малую ее частицу; мы теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота, и многие другие народы живут во многих иных местах, сходных с нашими[259]259
  Платон. Федон. С. 70.


[Закрыть].

Однако чаще Земля и карты присутствуют в философских текстах не как предметы научного рассмотрения, а как метафоры. У того же Платона есть идея «хоры» как «кормилицы рождения», связанной с Землей. Идею хоры в XX веке будет развивать Жак Деррида – тоже как метафору особого пространства жизни и текста.

Однако для геофилософии важен вопрос: возможно ли появление карт и Земли в философии не как метафор, а как настоящих концептов? Эти концепты не были бы отражением мира. Объекты, которые обозначены на карте, оказывались бы в мышлении напрямую. Мыслить картами – одна из задач, которую, например, ставил перед собой Жиль Делёз. Проложить маршруты в философии – значит создать свои картографии, обозначить множество концептов и идей, а не просто скопировать единую реальность, обобщив ее в понятиях общества, языка, Бога, природы, души и в других универсальных идеях.

Томас Берг, о котором шла речь в начале лекции, замечает, что карты стали вездесущими: мы знаем почти каждый уголок мира благодаря Google Earth и Google Maps – в них собрано больше данных, чем за всю предыдущую историю картографии. Земля буквально превратилась в технологическую поверхность, которая окутана картами и сетями картографических данных. Их собирают бесконечно. Это одна из задач геофилософии – осмыслить эту паутину, понять, чем она может быть полезна философии. Можно ли представить Землю не в технологическом отражении снимков из космоса или виртуальных моделей, как писал об этом Джеймс Лавлок, а в концептуальной паутине подвижных концептов, столь важных для навигации в мышлении и реальном пространстве? В общем, как говорится, если бы картографы были философами, а философы – картографами…

Итоги курса

Подводить итоги книги или лекционного курса почти всегда непросто. Это особый жанр, где нужно объединить все идеи и сюжетные повороты, которые описывались на протяжении многих страниц. Попробуем это сделать для нашего рассказа о земле и поставим если не точку, то как минимум многоточие, имея в виду, что нашей целью было именно введение и потенциальных тем для философских исследований земли по-прежнему остается много.

Итоги курса мне бы хотелось обозначить через три основные линии, с которыми мы сталкиваемся при попытке представить геофилософию как самостоятельную философскую область со своей традицией и своими классиками. Сразу скажу, что, на мой взгляд, эта попытка нам удалась: 10 лекций и более 20 авторов отлично показали нам, насколько разными могут быть подходы к изучению земли и насколько самостоятельным концептом является сама земля.

Это хорошая новость: геофилософия продолжает линию, которую начали мыслители в ХХ веке, возвращающие внимание к тем явлениям, которые долго были за пределами интересов философии. Будь то Симондон и его «возвращение» техники, новые материалисты и их «возвращение» материи, Деррида, Харауэй и компания с особым вниманием к животным и многие другие авторы. Короче говоря, техника, материя, животные, объекты, нечеловеческие акторы, телесность и, наконец, земля – эти темы долгое время казались недостойными философии. Но в современной мысли все изменилось, и геофилософия, безусловно, развивается на волне этих изменений.

Давайте теперь вернемся к трем линиям – историко-философской, автономности земли и положения геофилософии в современности (условно говоря, геофилософии как ответа на вызовы экологических катастроф и как часть новой философии природы), – через которые можно определить итоги нашего курса.

Первую линию мы называем историко-философской, поскольку она затрагивает разные варианты обращений к теме земли на протяжении всей истории философии. Помимо этого, она обращается к отношениям философии и наук о Земле и тем моментам, когда география, геология или же картография влияли на философские рассуждения (и наоборот). Когда в лекции 1 мы разбирали, что Платон писал о Земле, ориентируясь на знания путешественников и астрономов своего времени, то, конечно, мы имели дело именно с этой линией. Когда речь шла о Канте и его статье о землетрясениях – мы столкнулись с ней же. Однако эта линия не заканчивается на Платоне, Канте и других философах прошлого. По сути, весь разговор об истории земли в философии – в том числе современной геофилософии – ее составляющая. Это главный лейтмотив нашего курса, на котором строились многие сюжеты.

Историко-философская линия развертывалась в двух направлениях: в лекции 1 мы наметили основные точки истории земли в философии; в лекции 2 обсудили появление самого понятия «геофилософия». Эти две лекции составили, собственно, фундамент историко-философской линии. В следующих лекциях мы отошли от последовательного исторического повествования: было важнее увидеть спектр обращений к земле и в актуальном времени, и в прошлом. Так, лекцию 3 мы посвятили проблеме безосновности, которая затрагивает сразу три столетия (с XIX по ХXI век) и трех авторов соответственно: Шеллинга, Делёза и Вударда. История земли, рассмотренная через призму поиска оснований и их утраты, показала, что многие современные проблемы геофилософии имеют детальную генеалогию и проходят через множество трансформаций на своем пути к актуальному положению (об этом, в частности, говорит Вудард, критикуя своих предшественников за недостаточное внимание к нечеловеческой и бушующей природе самой земли). В общем, лекция 3 стала еще одной нитью между историей и современностью, после которой мы вышли к разговору об экологической философии и новой философии природы в лице Тимоти Мортона и Донны Харауэй, а также к метафизике ландшафта Валерия Подороги.

Затем мы плавно перешли от историко-философской линии к линии автономности земли. Она касается того, насколько самостоятельным и разработанным концептом видели землю современные философы. Так, в лекции 4 – о Мортоне и Харауэй – мы увидели, что автономность земли в их текстах достигает весьма большой степени: в экологической философии земля – это не только актор мышления, концепт, но и актор почти всех социальных и культурных процессов, хрупкий и одновременно влиятельный.

Другую картину мы увидели в лекции 5 – о метафизике ландшафта Валерия Подороги. Земля у него, напротив, утрачивает автономность и предстает в корреляции с проблемами текста и произведения. Подорога описывает Землю как пространство встречи тела и текста, человека (автора) и окружающего ландшафта. Из-за этого земля в метафизике ландшафта становится пассивным объектом или бездействующим пространством, как бы располагающим к тому, чтобы заполнить его субъектностью, творчеством или присутствием человека.

Безусловно, сама метафизика ландшафта по-прежнему остается одной из важнейших составляющих геофилософии. Текстовое, дискурсивное измерение темы земли – тоже часть ее философской истории. В случае с линией автономности мы имеем дело со спектром и поэтому с легкостью можем увидеть его разные границы: от «освобождения» земли до строгой ее ограниченности в рамках «произведений» (у Подороги, в частности). Через призму этого спектра можно рассмотреть многих героев нашего курса – и Шеллинга, и Делёза, и Вударда.

Поэтому линия автономности земли пронизывает не только лекции 4 и 5. Как и историко-философская линия, она есть во всех сюжетах нашего курса – вплоть до философии картографии. Однако, начиная с лекции 6 – то есть после «экватора» курса, – к автономности также добавляется линия «геофилософии в современности». Она показывает, каким образом земля под эгидой антикоперниканского поворота проходит путь от феноменологии Гуссерля до политической теологии природы Латура.

Под «современностью» подразумеваем то современное состояние идей, которое возникло уже непосредственно после введения понятия «геофилософия» Делёзом и Гваттари, однако испытало влияние не их, а других авторов ХХ века, в частности, Мерло-Понти, Деррида, Гуссерля, Шмитта и Лавлока. В этом случае линия геофилософии в современности объединялась у нас на основе попытки этих перечисленных авторов создать новое пространственное мышление, которое отходило бы от сосредоточенности на опыте отдельного человека. Латур в своих книгах и лекциях подхватил это желание из прошлого века по-новому мыслить землю и природу и предложил ряд чрезвычайно важных для нашего курса концептов: геоисторию, приземленных, договор с землей и многие другие – им были посвящены лекции 6, 7 и 8.

Линию геофилософии в современности можно обозначить и как линию новейшей истории земли в философии. Мы много говорили именно о ХХ веке, без которого нельзя представить современные концепты, то есть такие, которые мы видим в текстах Мортона, Харауэй, Вударда, Гранта, Латура и Агамбена. Собственно, завершением этой линии и стала последняя – девятая – лекция о философии нефти Агамбена и исследованиях темной сущности нашей планеты.

Важно отметить: все три линии не следуют друг за другом, а развиваются совместно и часто пересекаются. Во всех темах, затронутых в процессе курса, мы можем найти и историю, и современность, и вопрос об автономности. Через автономность можно взглянуть на феноменологию земли и политическую теологию природы – в этих «проектах» «освобождение» земли как концепта тоже достигает немалой степени. Три линии становятся основой для «сети» самых различных философских обращений к земле. Они позволили нам кратко обозначить главные темы 10 лекций.

Сформулируем главный итог курса: земля – это важнейший «персонаж» философии, причем не только современной. Точно так же как бытие, язык, мышление, форма и материя, общество и политика, разум и человек, земля увлекала и занимала самых разных авторов – и продолжает сегодня. Мы привыкли, что земля – это объект интереса различных наук, которые исследуют ее слои, почву, положение в космосе, движение тектонических плит и многое другое. Наш курс показал, что границы такого привычного взгляда весьма проницаемы и земля часто покидает поле научного внимания, становясь оригинальным, сложным философским концептом. В этом смысле «Кто придумал землю? Путеводитель по геофилософии от Делёза и Деррида до Агамбена и Латура» есть попытка защитить этот концепт, вернуть его философскую значимость, продемонстрировав, что земля – это изобретение очень давнее и конец ее настанет еще не скоро, поэтому говорить о земле, изучать ее и писать о ней – дело актуальное и полезное. Земля не начертана на прибрежном песке – она и есть этот песок, на котором развертываются все остальные философские драмы и идеи.