Текст книги "Кто придумал землю? Путеводитель по геофилософии от Делёза и Деррида до Агамбена и Латура"

Автор книги: Максимилиан Неаполитанский

Море – автономнее Земли

На протяжении всех исторических этапов важную роль в формировании номоса играла оппозиция моря и земли. Шмитт выделяет противопоставление сухопутного и морского пространства и рассматривает, почему море обладает большей автономией. Эта идея находит отклик у других авторов, например у Делёза и Гваттари[219]219
  * В частности, они пишут о море в контексте машин войны: «Море – как гладкое пространство – это действительно особая проблема машины войны. Вирилио показывает, что именно в море ставится проблема fleet in being, то есть задача оккупации открытого пространства с помощью вихревого движения, способного проявиться в любой точке». – Делёз Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. С. 609.


[Закрыть], о которых шла речь в лекции 2. Шмитт утверждает, что …море остается за пределами какого бы то ни было специфически государственного пространственного порядка – оно не является ни государственной территорией, ни колониальным пространством, ни территорией, подлежащей оккупации[220]220
  Шмитт К. Номос Земли. С. 217.


[Закрыть].

Порой критики и исследователи говорят, что такой подход к автономии моря и земли ограничен собственной дуальностью. Латур, например, сосредотачиваясь на законе Земли и возможности «контракта» с ней, практически игнорирует проблему автономии моря. Он акцентирует внимание на разделении пространства земли, ее зависимости от территориального порядка и политических рамок, но при этом не углубляется в уникальность морской автономии.

Шмитт же выводит целую историю отношений двух пространств. Он считает, что все началось в XVI веке: тогда европейский мировой порядок разделился на два глобальных режима – собственно, сушу и море. Это стало первым случаем в истории, когда противопоставление пространств легло в основу международного права, охватывающего весь земной шар и мировой океан. Теперь речь шла не только об отдельных морях – Средиземном или Балтийском, – а о глобальном разделении суши и воды, что определило структуру уже известного нам jus publicum Europaeum. Эта оппозиция сформировала два универсальных порядка, каждый из которых имел свои собственные принципы ведения войн, определения врага, распределения ресурсов и понимания свободы.

Шмитт называет и конкретные страны, повлиявшие на это разделение. Он считает, что основную роль сыграла Англия: она стала связующим звеном между морским и континентальным порядками. Благодаря своему уникальному географическому положению и политической стратегии Англия сумела выйти за рамки средневекового феодального строя, характерного для континентальной Европы, и стать морской державой[221]221
  * Шмитт поясняет, почему преуспела именно Англия: в отличие от Испании, которая осталась слишком привязанной к суше, или Голландии, которая после Утрехтского мира (1713) потеряла свои морские позиции, Англия смогла утвердить свою власть над морями и стать гарантом равновесия между различными политическими и природными стихиями.


[Закрыть]. Интересно, что о географической особенности Англии писал и Делёз в своей статье об островах: «То, что Англия населена, никогда не перестанет удивлять; человек может жить на острове, лишь забывая, что тот собой представляет. Острова существуют прежде человека или после него»[222]222
  Делёз Ж. Причины и резоны необитаемых островов. С. 9. Также пассажи об Англии можно встретить в работе «Что такое философия?»: «Англичане кочуют по древней земле греков – земле изломанной, фрактализованной, распространившейся на весь мир». – Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? М.: Академический Проект, 2009. С. 122.


[Закрыть].

Иными словами, островное положение позволило Англии не только контролировать универсальную морскую сферу европоцентричного порядка, но и обеспечивать стабильность международного права, в основе которого, по Шмитту, лежала идея пространственного баланса. В конечном счете Англия определила морской аспект номоса Земли и тот порядок, в котором суша и море существовали в напряженном, но все-таки взаимодополняющем равновесии. Момент начала XVI века тут неслучаен (и вообще это важная дата для геофилософии). О том же времени и о схожих процессах в изменении мышления о земле пишет Слотердайк:

Европейцы начала XVI столетия очень быстро поняли, что планета Земля ввиду преобладания на ней водной поверхности, в сущности, не вполне по праву носит свое имя. То, что называлось Землей, оказалось водяным миром; три четверти ее поверхности занято жидкой стихией – это основная глобографическая информация Нового времени, и по ее поводу никогда не было полной ясности. <…> Поэтому расстаться с древнейшими сухопутными предрассудками было непросто[223]223
  Слотердайк П. Сферы. Макросферология. Том 2. Глобусы. СПб.: Наука, 2007. С. 848. Также Слотердайк описывает море как опасную стихию: «Мореплаватели позднего Средневековья также высказывались в пользу преобладания пространства суши, и их мотивы понятны, ведь море – стихия, которую, как правило, не слишком любят те, кто знает о ней не понаслышке. Имелись глубокие эмпирические причины для того, чтобы ненависть прибрежных жителей к открытому морю дала о себе знать в Откровении Иоанна (21:1), где говорится, что после пришествия Мессии моря больше не будет (стих, который в „Титанике“ Джеймса Кэмерона к месту цитирует корабельный священник)». – Там же.


[Закрыть].

Обратим внимание, что Слотердайк – тоже не последний герой для Латура. К сожалению, мы не говорили о его идеях подробно, но он точно был невидимым визави многих наших сюжетов. И вот он снова появляется. Первую редакцию лекций о Земле Латур посвящает именно ему.

Новые виды войны: Джеймисон, Шмитт и Латур

Латур был не единственным, кто решил актуализировать Шмитта с позиций современной теории в XXI веке. Неплохим введением в «современного» Шмитта и проблему номоса могут быть «Заметки о „Номосе“» Фредрика Джеймисона. Он тоже пишет о различных исторических этапах номоса. Не будем перечислять их всех, потому что Джеймисон во многом следует за Шмиттом, однако процитируем его взгляд на приближение актуального номоса Земли:

Период смятения – религиозных войн, но также, возможно, доминирования Англии на море – приводит к появлению вестфальской системы национальных государств, в которой впервые возникает новый номос равенства государств и «друга – врага». Оппозиция «друг – враг» возможна только между равными. <…> Такого рода войны сменяют и вытесняют феодальные и религиозные кровавые бойни, являющиеся результатом распада предыдущего номоса[224]224
  Джеймисон Ф. Заметки о «Номосе» // Социологическое обозрение. 2009. № 2. С. 17–20. С. 20.


[Закрыть].

С началом Первой мировой войны все меняется: намечается перспектива тотальной войны на всей Земле и, как следствие, утрата номоса (об этом процессе мы говорили ранее). О тотальной войне говорит и Латур, только в контексте того, что тотальная война – это состояние антропоцена, и эту войну начинает сама Земля (поэтому наша первоочередная цель – договориться с ней). Учитывая убежденность Шмитта в крахе номоса, Джеймисон говорит о его пессимизме в отношении современного миропорядка. Мы наблюдаем несовместимость между упорядоченной правовой системой, основанной на международном праве (ассоциируемой с землей), и состоянием хаоса, характерным для морской стихии и ее анархии. Поэтому в итоге идея тотальной войны со временем превзошла старую, более законопослушную войну континентальной Европы, где придерживались идеи справедливых войн. И с этого момента начинается уже совсем другая политика.

Вернемся вновь от Джеймисона к Латуру. Латур пишет, что концепт тотальной войны Шмитта теперь – это экологическое противостояние (а не информационное, как полагает Джеймисон). Здесь нет больше разделения на ограниченную сушу и свободное море, теперь все – во власти Земли. Обратимся к еще одному высказыванию Латура:

Шмитт признавал заслуги jus publicum Europaeum в том, что на протяжении двух столетий оно ограничивало войны, разразившиеся с полной силой в XX веке. Можно ли придумать правопорядок, который станет преемником этого jus publicum и сможет сдерживать грядущие войны за мировое господство? Возможно ли построить это новое право, опираясь на древний принцип «Земля – мать закона», который римские юристы называли sanctissima tellus («святая земля»)?[225]225
  Цит по.: Latour B. Facing Gaia. Six lectures on the political theology of nature. P. 138.


[Закрыть]

Латур считает, что такой проект мог бы стать основой для создания нового подхода к тем самым «законам природы» – того, что можно обозначить в его терминологии как jus publicum telluris («публичное право Земли»). Латур говорит: это право необходимо, чтобы ограничить явление, которое Шмитт описал в своей парадоксальной и противоречивой манере как Raumordnungkrieg – «войны за упорядочение пространства». Нам необходимо освободить этот термин от ассоциаций с конфликтами XX века, считает Латур. После этого его можно переосмыслить как основу для радикальной экологии: такая экология должна быть достаточно сильной, чтобы взаимодействовать с политикой и сдерживать будущие войны, замечает Латур. Это важные слова: номос Земли показал, что отношения с Землей и организация пространства играют основополагающую роль в жизни политических образований; Земля – это фактор, который невозможно не учитывать. Поэтому Латур и требует заключить с ней контракт – в тех условиях, когда номосы разрушаются и мы остаемся один на один с Землей: как говорится, ни богов, ни господ, ни законов, ни договоренностей с природой.

Ключевой вывод Латура: от Земли невозможно уйти. Погруженность в Землю, постоянное взаимодействие с ее тяжестью и законами создают непрерывную связь между человеком и окружающей средой. Эта связь – своеобразный «первоначальный контракт», из которого вытекает идея договора между человеком и Землей. Этот договор, хотя и неявный, определяет условия нашего существования и формирует основу для политической сущности Земли. Можно сказать, что мы заключаем первоначальный контракт с самого рождения, когда оказываемся в «распоряжении» Земли – иммунологически чувствуем то, что она окружает и стягивает[226]226
  Климатологи говорят, что лето 2024 года стало самым жарким за всю историю наблюдений. Этот факт вызывает одновременно тревогу и странное восхищение, ведь сама формулировка – «самое жаркое лето в истории» – звучит почти как историческое событие. Ясно, что это лишь временная отметка, за которой последуют новые рекорды. Каждый следующий сезон, вероятно, будет еще более экстремальным – и это только подчеркивает неотвратимость изменений в климате. В контексте этой формулировки особенно остро ощущается влияние климата на нашу повседневную жизнь. Например, в разгоряченной комнате, где стоит духота, чувствуешь, как Земля через свою тяжесть вступает в невидимую войну с тобой. Это противостояние становится особенно заметным в моменты, когда ощущаешь плотность воздуха, жар – всю ту физическую тяжесть, которая говорит об «иммунитете» Земли. Эта тяжесть, словно встроенная в наше телесное существование, становится символом того, как климат и Земля всегда остаются с нами, неизбежно влияя на наше восприятие и физическое состояние. Она напоминает, что тело и окружающая среда находятся в постоянной связанности, которая обостряется в моменты экстремальных погодных явлений.


[Закрыть]. Как у Гуссерля: это безусловное начало нашего опыта. Поэтому мы тут можем наблюдать линию наследования: Гуссерль – Шмитт – Латур (Земля – Перво-Ковчег опыта, Земля и ее номос, Земля и экологическое столкновение с ней).

Как изобрести автономную Землю?

Можно предложить в некотором смысле альтернативную линию осмысления Земли в контексте ее автономности. Для этого нужно представить разработку идеи Земли как суверена на основе ранних работ Шмитта. Опираясь на известную цитату Шмитта о суверене – «суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении»[227]227
  **Шмитт К. Политическая теология. Четыре главы к учению о суверенитете // Понятие политического. СПб.: Наука, 2016. С. 5–59. С. 8.


[Закрыть], – можно сделать несколько интересных наблюдений. Например, что самостоятельность Земли (как Гайи или первоосновы) и ее способность устанавливать законы исходят из потенциального катастрофизма и неизбежности катаклизмов. Условно говоря, любое «земное спокойствие» прерывается цунами, землетрясениями, засухами или лесными пожарами. Взять хотя бы Лиссабонское землетрясение 1755 года или извержение вулкана Тамбора в 1815-м (и «год без лета», который за этим последовал) – эти события значительно изменили культурные и философские ландшафты своего времени[228]228
  * Сейчас появляется немало книг, исследующих связь исторических событий и природных катаклизмов. Например, см.: Фейган Б. Малый ледниковый период: как климат изменил историю. 1300–1850. М.: Бомбора, 2023.


[Закрыть]. Катастрофизм Земли выводит на первый план «чрезвычайное положение» самой безосновности геологической жизни – иными словами, жизни на Земле и в ее планетарных пределах.

Поэтому мы можем сформулировать тезис, который будет похож на идею Шмитта из его «Политической теологии». Земля – это актор, который всегда и в абсолютном смысле принимает и реализует решение о чрезвычайном положении, не испытывая при этом бессилия или неспособности это сделать. Совмещение политической теологии Шмитта (суверен как Бог[229]229
  Еще одна формулировка из «Политической теологии» на этот счет: «Суверенен ли только Бог, то есть тот, кто в земной действительности действует как его представитель, не встречая прекословия, или император, или владетельный князь, или народ, то есть те, кто, не встречая прекословия, может отождествить себя с народом, вопрос всегда стоит о субъекте суверенитета, то есть о применении понятия к конкретному положению дел». Шмитт К. Политическая теология… С. 12.


[Закрыть]) и концепции политической Земли позволит решить проблему того, как ранний Шмитт стал защитником суверена, а поздний Шмитт и Латур оказались защитниками «законов» Земли с позиции ее незаконного – или непредсказуемого – основания.

Об этом сюжете есть отличная статья Олега Горяинова под названием «Хитрость рационалиста: Декарт как главный враг политической теологии», которую я очень рекомендую к прочтению. Размышления Горяинова хорошо дополняют нашу геофилософскую картину. Он пишет, что источник политической теории Шмитта связан с неожиданным и на первый взгляд антагонистичным автором – Рене Декартом – и, в частности, с проблемой вечных истин, которую Декарт сформулировал в одном из писем:

Вам могут сказать, что, если бы Бог учредил эти истины, он же и мог бы их изменить – наподобие того, как король меняет свои законы; на это следует отвечать: да, если может измениться божья воля. – Но я понимаю эти истины как вечные и незыблемые. – А я то же самое полагаю о Боге. – Но воля его свободна. – Да, но могущество его непостижимо; и мы можем в общем и целом утверждать, что Бог способен на все, что мы способны постичь, но не можем сказать, что он не способен на то, чего мы не постигаем; было бы дерзостью предполагать, будто наше воображение имеет тот же объем, что и его могущество[230]230
  Декарт Р. Из переписки 1619–1643 // Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 589.


[Закрыть].

Здесь мы, собственно, видим «доктрину о сотворении вечных истин». Попробуем сформулировать ее более кратко. Являются ли законы природы вечными истинами? Да. Способен ли Бог их изменить? Да. Это парадокс вечных установлений, которые потенциально могут быть изменены, – такова базовая проблема, обрисованная Декартом в письме и используемая Шмиттом для иллюстрации проблемы суверена как Бога.

Горяинов считает, что немецкий теоретик таким образом совершает переход от тезиса Бог как суверен к тезису суверен как Бог. Однако если желание Декарта объяснить свою гипотезу аналогией с сувереном направлено на прояснение затруднения и парадокса, то концептуальный жест Шмитта (перевернуть утверждение и объяснить положение суверена аналогией с Богом), наоборот, приводит к усложнению:

Парадокс – вечные истины существуют, но они существовали не всегда – понятен, когда он оказывается в области светского законодательства, но он становится темным местом любой доктрины, когда речь заходит о божественном порядке[231]231
  Горяинов О. Хитрость рационалиста: Декарт как главный враг политической теологии // Stasis, 11 (1–2). 2023. С. 218–245. С. 227.


[Закрыть].

Однако как это все связано с Землей? Давайте посмотрим: автономность Земли можно увидеть в новом свете, если к двум указанным выше тезисам добавить третий: не Бог как суверен и не суверен как Бог, а Земля как суверен и Бог. В этом случае различие между двумя фигурами отчасти размывается, поскольку Бог оказывается секулярной фигурой, а из его характеристик на первый план выходит способность властвовать или управлять. Переход к этому тезису позволяет решить сразу несколько проблем и придает Земле новый политический характер.

Во-первых, Земля как суверен не устанавливает своих законов и, соответственно, с ней нельзя заключить договор (как пытался это сделать Латур) – здесь нет «вечных истин», но при этом есть «истины», которые могут измениться в любой момент.

Во-вторых, как уже было сказано, Земля как суверен реализует решение о чрезвычайном положении, которое устраивается ей самой (например, в виде глобальной катастрофы или пандемии) и в очередной раз связывает политическое и природное – на этот раз в обход латуровской науке приземленных.

В-третьих, можно сказать, что Земля является таким Богом-сувереном, у которого нет своих законов, но есть анти-законы – то, что происходит одновременно обязательно и случайно, то, что устраивает катастрофу или приводит к радикальному завершению жизни без оглядки на то, что было раньше (такой анти-закон можно объяснить с помощью метафоры идеальной игры, описанной Делёзом: ее суть в том, что с каждым новым ходом все правила изменяются).

Поэтому-то Земля как автономный агент не связана с человеческими системами управления и не ориентируется на механизмы их власти. Земля действует автономно, ее решения не зависят от человека, а последствия этих решений формируют новую политическую действительность. Можно сделать ободряющий вывод: собственно, политическая геофилософия становится инструментом осмысления этой автономии, которая остается одной из самых важных идей в анализе Земли и ее суверенитета.

Итоги: возможна ли политическая Земля?

Это вопрос, вокруг которого строился весь путь нашего сюжета. Возможно, он кажется немного запутанным из-за переходов от Латура к Шмитту и обратно, но эти размышления привели нас к ключевому выводу: политическая Земля как автономный субъект не допускает заключения договора с ней. Земля как Бог-суверен становится ответом на идеи Латура и Шмитта, представляя иной взгляд на ее политическую сущность. Мы попробовали взглянуть на проблему с нового ракурса и пришли к концепции, где Земля обретает свою автономность. С чем еще это связано?

Понятие геодицеи становится одним из ключевых в осмыслении Земли как политического актора. Этот неологизм отсылает к теодицее Лейбница. Проблематика геодицеи заключается в том, что Земля способна радикально завершить жизнь своих обителей, используя внутренние процессы или внешние воздействия. Политическая сущность Земли раскрывается через ее способность к радикальным актам вымирания. Геодицея поднимает вопрос о справедливости Земли и оправдании тех катастроф, катализатором которых она может стать. Если теодицея пыталась разобраться, откуда берется зло в мире, созданном благим Богом, то для геодицеи первоочередным становится вопрос о зле на Земле – и о зле, которое создает сама Земля[232]232
  В этой связи стоит упомянуть небольшую книгу Мэтта Розена «Спекулятивный аннигиляционизм», в которой речь заходит об археологии вымирания. Хотя это достаточно умозрительный и несколько противоречивый текст, он предлагает необычные идеи для осмысления вымирания как политического феномена. Археология вымирания ставит вопросы о завершении жизни и о том, как человечество может это понять: как помыслить вымирание, если само мышление тоже его участник? См.: Розен М. Спекулятивный аннигиляционизм. Пересечение археологии и вымирания. Пермь: HylePress, 2021.


[Закрыть].

Катастрофизм Земли встроен в ее геологическую сущность. Катастрофа – это часть Земли, ее «основание без основания». Если хочется больше поразмышлять в этом направлении, есть отличная работа Яна Заласевича «Земля после нас»; он пишет о том, как быстро Земля уничтожит следы человеческой цивилизации. Геологическое время (deep time) столь велико, что даже самые прочные артефакты исчезнут мгновенно с точки зрения времени Земли. Человеческие усилия по созданию законов и артефактов окажутся не более чем временной аномалией.

Переход к концепции катастрофической Земли приводит от светлой геофилософии – осмысления Земли как текста, ландшафта или объекта заботы – к ее темной стороне. Эта темная геофилософия говорит о подземной, катастрофической Земле, способной завершить жизнь. Она показывает, что Земля остается автономным политическим агентом, но ее автономия несет в себе угрозу для всего живого. Эту темную сущность Земли мы и обсудим далее.

Лекция 9
Темная земля: Агамбен, Негарестани и атлас нефти

Наш следующий и финальный герой – итальянский философ Джорджо Агамбен. Мы обратимся к его статье «Гайя и Хтония» и заодно разберем философию нефти и феномен «темной земли». Начнем с проблематики обнаружения «темного», тенденцию к чему можно наблюдать в современной философии (об этом шла речь в первых лекциях). Многие темные теории находятся на волне популярности до сих пор, хотя ее пик, конечно, пришелся на середину 2010-х годов. Когда мы говорим про темную землю, мы во многом продолжаем ту линию, которая началась в новом материализме. Поэтому у нас уже есть список темных авторов (тех, кто работает с этой проблематикой) – хорошо нам известный Бен Вудард, а также Джейн Беннет, Иэн Грант, Юджин Такер и многие другие.

«Гайя и Хтония» – небольшая по размеру, но плотная по содержанию статья. Первый вопрос, который возникает: что такое Хтония? Если очень коротко, это обратная сторона Земли, то, что находится за пределами видимого (человеческого) слоя планеты. Это не только реальная и обычно невидимая нам часть Земли (например, магма), но и, скажем так, метафизическая территория: то, что находится по ту сторону жизни планеты.

Чтобы рассказать о Хтонии, Агамбен обращается к греческой мифологии. В самом начале статьи он пишет, что Гайя – это второе имя Хтонии. Зевс дарит Хтонии Землю. После этого она получает имя Гайя. Агамбен даже упоминает о популярности теории, названной в ее честь. Однако вопреки этой теории мы должны помнить, что есть не только она – Гайя, – но и Хтония, и вторая даже главнее первой (хотя ее так подробно описывал Джеймс Лавлок). Отсюда первый тезис Агамбена: если мы обратимся к истории восприятия Земли на мифологическом уровне, станет ясно, что понимание планеты в первую очередь шло от Хтонии, а Гайя была чем-то второстепенным – как бы вторым именем.

Агамбен обращается к другому рассказу – истории женитьбы Зевса на Хтонии. По традиции, невеста должна была предстать перед своим мужем обнаженной. Хтония раскрывается перед Зевсом, а он в свою очередь решает покрыть ее мантией. Это достаточно яркая сцена: Земля, на которой мы живем, покрыта оболочкой, и наше пространство жизни – всего лишь покров Хтонии. Зевс покрывает Хтонию мантией, имя которой – Гайя. Получается, что, с одной стороны, Гайя – это что-то вторичное по отношению к Хтонии (сначала была Хтония, а лишь потом она). Но с другой стороны – это не оппозиция, а развитие одной идеи, продолжение подземной жизни, которая в этом случае кристаллизуется в виде метафорической одежды.

Агамбен пишет, обращаясь к этим мифам, что земля – это двойная реальность Хтонии. Это бесформенное и скрытое дно, которое Гайя покрывает пестрой вышивкой холмов, цветущих долин, деревень и лесов. Рисуется немного пасторальная картинка, потому что Гайя, по Агамбену, – это что-то по-настоящему светлое. Земля как ландшафт. Земля, где происходят экологические столкновения. Земля как место обитания, место жизни. Земля – прекрасная Зеленая.

Агамбен, Гомер и поэзия земли

Агамбен обращается к Гомеру и говорит, что людей тот чаще всего описывает через эпитет «хтонические». Агамбен делает разбор этих моментов: когда мы стали определять людей как «сделанных из гумуса», это тоже оказалось пересечением с Хтонией. То есть человек – это всегда хтоническое существо, но никак не земное, или же существо, которое связано с Гайей (светлой стороной). Хтоническая природа людей очень интересует Агамбена, и для этого он цитирует несколько строк из Гомера – гимны, где Хтония показана как некий путь от низа к верху. Вот какую цитату приводит Агамбен: «Ирисы, розы срывая, фиалки, шафран, гиацинты, также нарциссы – цветок, из себя порожденный Землею».

Агамбен стремится показать путь, который мы можем пройти, если обратимся к концепции Хтонии. Потому что Хтония – это то, что порождает, и то, что всегда связано с низом. Далее у Агамбена идет еще одна цитата из Гомера: «Сотня цветочных головок от корня его поднималась, благоуханью его и вверху все широкое небо, вся и земля улыбалась». И затем:

 
Руки к прекрасной утехе в восторге она протянула
И уж сорвать собиралась, как вдруг раскололась широко
Почва Нисийской (chton) равнины, и прянул на конях бессмертных
Гостеприимец-владыка, сын Кроноса многоименный[233]233
  См.: Эллинские поэты: в переводах В. Вересаева. М.: Художественная литература, 1963.


[Закрыть].
 

Пометку chton делает сам Агамбен и ассоциирует это понятие с тем, что будет превращено в человека, который создан «из почвы» – из гумуса. Кстати, слово «хтонь» нам в целом хорошо знакомо. Мы говорим: «Столкнулись с настоящей хтонью!» – имея в виду что-то фольклорное, древнее, жуткое. Это такая своеобразная геомифологическая архаика с болотными монстрами и злыми лесными жителями. Но Агамбен-то говорит, что в первую очередь не монстры являются хтонью, а сам человек – существо хтоническое. Это наблюдение ценное и в контексте геофилософии, потому что человек долго описывался через принадлежность к Земле, к поверхности, а Агамбен переворачивает этот взгляд, говоря о том, что на самом деле причастность человека – это причастность к подземелью.

Хтония часто выступала проводником между земным и подземным царствами. В связи с этим мы можем назвать Хтонией переход, саму границу, которую описывают либо как границу между жизнью и смертью, либо как границу между землей и подземельем. Во время чтения поэтических отрывков, которые приводит Агамбен, вспоминается одно стихотворение неподцензурной ленинградской поэтессы Елены Шварц, которое посвящено Земле. Прочитаем его полностью, чтобы лучше понять настрой вокруг темной геофилософии и Хтонии.

 
Земля, земля, ты ешь людей,
Рождая им взамен
Кастальский ключ, гвоздики луч,
И камень, и сирень.
Земля, ты чавкаешь во тьме,
Коснеешь и растешь,
И тихо вертишь на уме,
Что всех переживешь.
Ну что же – радуйся! Пои
Всех черным молоком.
Ты разлилась в моей крови,
Скрипишь под языком.
О, древняя змея! Траву
Ты кормишь, куст в цвету,
А тем, кто ходит по тебе,
Втираешь тлен в пяту.
 

Шварц в своей поэзии часто обращалась к античной культуре, поэтому неслучайно в стихотворении отчетливо слышится перекличка между почвой у Гомера – между его хтоном и землей, которая ест людей. Шварц пишет про землю: «Тихо вертишь на уме, что всех переживешь». Это «всех переживешь» очень напоминает главную идею книги «Земля после нас» Яна Заласевича и в целом – концепцию глубинного времени, которое тоже (вместе с геологическими процессами и породами) способно всех пережить.

Несмотря на то что мы говорим о темном, о смерти, на самом деле это «переживание всех» – очень длительная жизнь планеты – показывает, что в темноте Земли, в ее хтоническом состоянии скрывается интенсивный витализм и небывалая энергия. Этот витализм медленный, незаметный, но при этом демонстрирующий, какие формы жизни в целом могут существовать.

В общем, стихотворение Шварц идеально подходит для дополнительной художественной иллюстрации Хтонии. Земля, которая всех переживет. Земля, которая чавкает во тьме, которая действительно всех ест, поглощает. Это воинственный образ, который показывает, что Земля как глобальный актор может достичь автономности посредством собственных инструментов и что она в своем длительном deep-витализме может все пережить и остаться собой. Любые изменения в контексте геологического времени окажутся не такими существенными. Однако Агамбен замечает, что мы живем на Земле и нам кажется, что разные экологические и природные кризисы – это кризисы поверхности планеты. Однако они тоже связаны с Хтонией.