Текст книги "Кто придумал землю? Путеводитель по геофилософии от Делёза и Деррида до Агамбена и Латура"

Автор книги: Максимилиан Неаполитанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Начало геометрии: возвращение к Гуссерлю

В своем «Введении» Деррида предлагает новый способ прочтения Гуссерля, вынося архивный текст в поле современной (на тот момент) философии. Примечательно, что объем «Введения» превышает сам текст Гуссерля. Задачей Гуссерля в этой работе, опубликованной уже после его смерти, была попытка ответить на вопрос о смысле геометрии. Геометрия для него – это традиция, дошедшая до наших дней в виде пространственных форм.

В каждой из этих форм присутствует отсылка к предыдущей, своего рода осадки (снова они, да): еще одна форма – еще одна ссылка. Гуссерль наблюдает процесс, который в итоге приводит (отсылает) к перводостижению – именно в нем кроется исток геометрии, обладающий изначальным смыслом[176]176
  * Обратим внимание на то, что поиск изначальности был представлен и в небольшом тексте о Земле, который мы разбирали выше. Такая параллельность позволяет сделать осторожное наблюдение, связанное с корреляцией между геофилософией, представленной через геометрию, географию и геологию, и темой начала в корпусе работ немецкого феноменолога – будто Земля выступила своеобразным агентом первичности, позволяющим на время забыть о философском страхе безначальности и безосновности.


[Закрыть]. Это жест первого геометра, который запустил процесс передачи пространственных форм. Из перспективы геофилософии можно сказать, что этот процесс был еще одной попыткой человека взять под свой контроль Землю – измерить ее и подсчитать. Об этом варианте «отношений власти» напишет французский социолог Бруно Латур, размышляя об изобретении геометрии в Древней Греции:

Именно Фалесу приписывают изобретение геометрии, когда он, не желая взбираться на пирамиду Хеопса, «просто» измерил тень крепко воткнутой в землю палки. Его теорема (сама суть властных объяснений) открыла возможность владеть всеми пирамидами (существующими, теми, которые будут построены, и теми, которые не будут построены никогда) посредством несложных вычислений. То, чем мы так восхищаемся в греческом чуде, – это переворот отношений власти: самые слабые, крошечные люди, у которых есть только тени и бумажные формы, становятся сильнее древних могучих египтян с их тяжелыми каменными пирамидами. Владеть формами равносильно тому, чтобы владеть всем остальным[177]177
  Латур Б. Политика объяснения: альтернатива // Социология власти. 2012. № 8. С. 113–143. C. 119.


[Закрыть].

Деррида, отходя от Гуссерля, обращается уже к собственной философской проблематике. (Она появится и в его будущих и более известных текстах, например, в работах «Письмо и различие», «О грамматологии», «Голос и феномен».) Это обращение важно для исследований Земли, поскольку Деррида сосредотачивается на тексте и письме, сравнивая их с геологическими процессами. При этом он не воспринимает Землю исключительно с позиции человеческих и языковых отношений. Земля для Деррида больше чем дискурс и больше чем теория.

Интересное дополнение к этим идеям можно найти у гонконгского философа Юка Хуэя, который в своей книге «Вопрос о технике в Китае» поднимает вопрос о геометрии как овнешнения памяти. Хуэй, обращаясь к Гуссерлю и Деррида, рассматривает геометрию как технику времени:

Деррида заявляет: что конституирует начало геометрии, так это передача из поколения в поколение, как то утверждает сам; но Деррида добавляет, что это возможно только через письмо, которое гарантирует «абсолютную традиционализацию объекта, его абсолютную объективность». Геометрия не только конституирована передачей (начертание фигуры), но и сама является составной частью передачи (орфо-графики). <…> Технические объекты, по Cтиглеру (их можно назвать геометрическими), конструируют прошлое, в котором я никогда не жил, но которое тем не менее является моим прошлым, без которого у меня никогда не было бы собственного прошлого. Это технологическая память[178]178
  Хуэй Ю. Вопрос о технике в Китае. Эссе о космотехнике. М.: Ad Marginem, 2023. С. 192.


[Закрыть].

Перенесем это размышление в контекст геофилософии: в ней можно говорить о некой геометрической или геологической памяти, работающей через процессы овнешнения. Прошлое, в котором я никогда не жил, но которое тем не менее является моим, становится доступным благодаря технике геометризации как форме записи – вынесению содержания во внешнее. Это прошлое фиксируется в пространстве Земли, становясь частью гиперболизированного тела. Мы чертим фигуры, создаем новые пространства, которые в нашем сознании никогда не могли бы быть столь глобальными.

Выше мы приводили цитату из Бруно Латура (статья «Политики объяснения»). Заметьте, как Латур с иронией замечает, что «маленькие человечки» сумели подчинить себе гигантские пирамиды Египта. Этот «первый жест геометра» заключался не в покорении пирамид физически, но в овнешнении их восприятия. Обводя тени пирамид, люди создавали форму, превращая память о них в технику, способную работать в новых координатах (на расстоянии). Именно это позволило им стать властителями пространства. Однако здесь требуется оговорка: Латур осознает двусмысленность и проблематизирует эту идею, однако сама метафора остается продуктивной. Ее же используют и Юк Хуэй, и Деррида.

Прошлое фиксируется через запись, через орфо-графику, которая возвращает нас к точке отсчета – к моменту, когда начинается процесс геометризации. Им может быть первичный опыт пространства, первый контакт с Землей как основанием или бездной. Мы совершаем этот жест, идем по технической линии, следуем памяти, которая фиксируется в технологических, культурных и геологических формах. Геометрия – а за ней и науки о Земле – становится поводом для обновленной философии пространства и геофеноменологии. Гуссерль заканчивает своей текст следующими словами:

…окружающий человека мир является в сущности все тем же, сегодня и всегда, а значит, и в том, что касается перво-учреждения и устойчивой традиции, мы можем в нашем собственном окружающем мире самым предварительным образом указать на то, о чем следует далее размышлять для [решения] проблемы идеализирующего перво-учреждения того смыслообразования, которое носит название «геометрия»[179]179
  Гуссерль Э. Начала геометрии / Введение Жака Деррида. М.: Ad Marginem, 1995. С. 245.


[Закрыть].

Геофилософия и геометрия: версия Деррида

Мы уже рассматривали версии Земли в работах Гуссерля и Мерло-Понти. Версия, предложенная Деррида, следует за Гуссерлем, но вносит оригинальные коррективы и идеи.

Земля, по Деррида, – это образцовая стихия, основа для идеальных идентичностей. Этот тезис открывает пространство для дискурса стихий. Например, Мерло-Понти писал о плоти мира как составляющей стихийности бытия. Деррида же подчеркивает, что Земля является образцовой стихией, поскольку, с одной стороны, она всеприсутственна и может быть найдена везде, а с другой – она наименее изменчива. От Земли другие стихии берут начало – как, собственно, и геометрия. Основа для идеальных идентичностей у Деррида – это наследие Гуссерля, который считал Землю исходной точкой для построения любых объектов и сущностей. Деррида пишет:

Земля, таким образом, претерпевает покой абсолютного здесь; покой не такой, как покой предмета, то есть покой как «способ движения», но Покой, по отношению к которому появляются и мыслятся движение и покой как таковые. Покой почвы и горизонта в их общем начале и конце. Земля есть, на самом деле, одновременно по сю и по ту сторону всякого тела-объекта. Она предшествует всякому телу-объекту – в особенности коперниканской земле – как почва, как здесь своего относительного проявления[180]180
  Деррида Ж. Введение // Гуссерль Э. Начала геометрии. Москва: Ad Marginem, 1995. С. 105.


[Закрыть].

Обратите внимание, что здесь Деррида говорит: Земля присутствует по ту и по эту сторону всех объектов и тел. Это перекликается с мыслями Мерло-Понти. Для Деррида Земля обладает схожим свойством: она не является чем-то исключительно внешним или поверхностным, она присутствует с двух сторон, что делает ее вездесущей, но при этом не сводимой к объективности.

Из этого тезиса вытекает следующее утверждение: Земля превосходит любую объективацию. Геологи, картографы и географы могли бы с этим спорить, однако Деррида говорит: как бы мы ни пытались объективировать Землю, она всегда ускользает от этого. Она коллапсирует в нечто невидимое, что невозможно описать, но что одновременно участвует в наших процессах познания. Земля функционирует как двойник нашей субъектности. Это превосходство Земли, ее способность выпадать из объективации описывал еще Гуссерль – и Деррида, конечно, следует за ним:

Единство Земли здесь основывается на единстве и единичности темпоральности, «базисной формы», «формы всех форм». <…> Мир, не являющийся фактичностью вот этого исторического мира, как часто напоминает Гуссерль, есть почва почв, горизонт горизонтов, и именно к нему возвращается трансцендентальная незыблемость, приписываемая Земле, оказывающейся, таким образом, лишь ее фактичным признаком[181]181
  *Деррида Ж. Введение. С. 104.


[Закрыть].

Интересно, как Деррида развивает эту мысль в контексте письма. Вспомним, что говорил Юк Хуэй: именно письмо как техника позволяет нам «гарантировать абсолютную традиционализацию объекта, его абсолютную объективность». Письмо работает с внешним, а сама запись, в отличие от непосредственного опыта, дает возможность зафиксировать объект. Поэтому, с одной стороны, Деррида пишет о преодолении любой объективации, но, с другой стороны, сама запись как техника фиксации и дистанцирования оставляет нам некоторую надежду на описание и понимание Земли (неслучайно Деррида говорит, что «наука о пространстве существует лишь в той мере, в какой точка отсчета этой науки не есть в пространстве»). Он замечает:

Действительно, геометрия есть наука о том, что <…> есть абсолютно объективно, о пространственности как поле согласия с другими людьми. Но если объективная наука о земных вещах возможна, то объективная наука о Земле как таковой, о почве и основании всех предметов так же радикально невозможна, как наука о трансцендентальной субъективности. Трансцендентальная Земля не есть предмет и никогда не сможет им стать; и возможность геометрии строго дополнительна невозможности того, что можно назвать «гео-логией», объективной наукой о самой Земле[182]182
  Там же. С. 102.


[Закрыть].

На самом деле в эти слова Деррида вложил больше различных смыслов, чем может показаться на первый взгляд.

Первое: наука успешно изучает «земные вещи» – явления, объекты и процессы, которые можно объективировать, измерить и описать. Однако Земля как таковая – не просто планета или объект исследования, а трансцендентальное основание, на котором покоится вся научная деятельность, – принципиально выходит за пределы объективного знания. Это связано с ее уникальной ролью как горизонта, внутри которого становятся возможными все другие вещи и процессы.

Второе: Земля в данном контексте понимается не как физический объект (почва, скалы или геосфера), а как нечто, что делает возможным саму идею объективности. Это похоже на концепцию трансцендентальной субъективности у Гуссерля, которая также никогда не становится объектом – она является условием возможности восприятия, мышления и познания. Аналогично трансцендентальная Земля – это не предмет, а предпосылка, основа для всего, что становится предметом.

Третье: «Гео-логия» как попытка создать науку о самой Земле, ее трансцендентальной сущности, невозможна, потому что Земля как основание всегда ускользает из категорий объективного описания. Любое научное описание Земли неизбежно превращает ее в объект среди других объектов, игнорируя ее трансцендентальную природу. Это похоже на то, как трансцендентальная субъективность не может быть постигнута методами, которые она сама делает возможными.

Четвертое: Геометрия в данном контексте символизирует способ фиксации и концептуализации пространства. Она возможна благодаря тому, что мы опираемся на Землю как на устойчивое основание. Однако сама Земля как трансцендентальное основание остается за пределами этих построений. Деррида говорит, что возможность геометрии (как объективного знания о пространстве) прямо пропорциональна невозможности геологии (как объективного знания о самой Земле). Геометрия возникает как техника, выносящая наше представление о Земле вовне, но при этом не раскрывает ее сущности.

Итоги: феноменологии Земли

Валерий Подорога в «Метафизике ландшафта» сказал: благодаря феноменологии мы можем воспринимать Землю как Другого. Это один из важных уроков феноменологического восприятия Земли. Три «версии», которые нам предоставили Гуссерль, Мерло-Понти и Деррида, демонстрируют различные стратегии:

Антикоперниканский поворот Гуссерля: Земля как Перво-Ковчег и основание опыта;

Мерло-Понти: Земля как плоть мира и трансцендентальная геология;

Деррида: невозможность объективной науки о Земле.

Не будем повторять, что скрывается за каждым из этих тезисов, однако обратим внимание вот на какую деталь: везде нам встречается попытка взаимодействия с наукой. Иногда это критика, иногда – диалог. Так или иначе, научное рассмотрение Земли тревожит всех трех авторов. Гуссерль говорит о Копернике, Мерло-Понти – о географии и объективности, а Деррида вообще описывает апологию невозможности научно обратиться к Земле (геометрия, но не геология). В этом можно увидеть притяжение, которое есть у геофилософии по отношению к наукам о Земле. Коммуникация различных дисциплин встречается нам не впервые: еще Шеллинг видел геологию как историю нашей планеты.

Взгляды изменились, однако научная и философская проблематика вокруг Земли сохранилась. Феноменологи возвращают философии Земли ее научную вписанность, за рамками которой остается ее поэтическое и художественное существование. Дело не в иррациональной коммуникации, как это было у Подороги, а в смене самой рациональности, в том числе научной, обращенной к геологии, географии и геометрии. В одном Подорога был точно прав: Земля есть вечный Другой. Она спутник нашего любого опыта, вне зависимости от того, где он происходит: в лаборатории, горной местности, под водой или в городе. Феноменология Земли – это феноменология начала, ставящая под вопрос многие привычные нам категории: объективность, телесность, пространство и время.

В завершение отметим: первые геофеноменологи заложили фундамент для многих других авторов, которые появятся в наших следующих сюжетах. Земля стала более научной в философии, отойдя от поэтичности, которую придали ей Ницше, Хайдеггер и некоторые другие авторы. Как это становление повлияло на Карла Шмитта, Бруно Латура и Джеймса Лавлока – узнаем в следующих сериях (лекциях).

Лекция 7
Бруно Латур и Джеймс Лавлок: Земля, жизнь, организм

Итак, нам предстоит обсудить работы Бруно Латура и Джеймса Лавлока, а также теорию Гайи, которую разработал Лавлок, а переосмыслил Латур в своем курсе лекций о новых климатических режимах. Размышления о теории Гайи можно резюмировать тремя словами: Земля, жизнь, организм – это ключевые понятия, идеально отражающие суть идеи.

Наш разговор продолжается в русле антикоперниканской линии, которая начинается с Гуссерля. Для него этот поворот связан с поиском оснований, укорененных в планетарном покое и противоположных субъективной замкнутости. Лавлок и Латур каждый по-своему развивают эту линию. Лавлок указывает, что, несмотря на уникальность атмосферы и жизни Земли, человечество все еще сосредоточено на себе. Латур в свою очередь критикует философскую метафору коперниканской революции за то, что она сделала субъекта центральной точкой всех размышлений, заставив вращаться мир и философию вокруг него.

Напомню, что для Гуссерля «поворот коперниканского поворота» не отрицает научных достижений Коперника, но предлагает переосмыслить их интерпретацию. Гуссерль отвергает стремление вернуть человеку центральную роль во Вселенной. После коперниканской революции, которая открыла бесконечность внешнего, человек пытался отыскать бесконечность в себе самом – внутреннюю – и тем самым незаметно строил новый антропоцентризм. Схожая мысль звучит и у Лавлока, который говорит о «незамечании» окружающего мира: люди Нового и Новейшего времени склонны игнорировать то, что выходит за рамки субъективных границ. О похожем говорит и Латур, критикуя «неуклюжую» метафору коперниканского поворота за ее появление в философии. Латур пишет, что эта метафора стала одной из причин того, что человеческий ученый, познающий субъект, оказался универсальной точкой отсчета для познания мира и природы.

Важно подчеркнуть, что для Лавлока и Латура антикоперниканская линия сочетается с постгуманистическим взглядом. Латур называет свои лекции Facing Gaya, что отражает важное смещение акцента: из состояния, где человек сосредоточен на себе, к состоянию, где он оказывается перед Землей. Этот подход открывает новую перспективу, в которой Земля воспринимается уже не как фон человеческой деятельности и истории, а как самостоятельный актор. Но как мы можем выйти за пределы собственной замкнутости и рассмотреть Землю как автономное основание всего живого?

Что такое теория Гайи?

Начать подробный рассказ о Лавлоке и Латуре я хотел бы с теории Гайи. В чем ее суть? Кем является ее создатель – Джеймс Лавлок? Как он пришел к созданию своей теории? Давайте разберемся.

Кто такой Джеймс Лавлок? Лавлок – британский химик, эколог и независимый исследователь. Прожил он целых 103 года (1919–2022). Лавлок изучал химию в Манчестерском университете, а позже получил медицинскую степень (это добавило в его академический арсенал биологию с физиологией). Зафиксируем этот момент, потому что Земля для Лавлока тоже часть иммунологической проблематики. В целом медицинский бэкграунд сыграл важную роль в том, как формировался подход Лавлока: в будущем он будет рассматривать Землю как организм, сравнивая ее с живым существом, способным к саморегуляции. А еще в 1950-х годах Лавлок проводил эксперименты с животными, исследуя биологические процессы. Один из необычных эпизодов его научной карьеры – замораживание мозга хомяков с целью изучения восстановительных функций тканей. Звучит жутковато, и все-таки Лавлок оставил эти эксперименты, решив, что они бесперспективны.

Разработка гипотезы. Предположение о Земле как супероорганизме зародилось у Лавлока, когда он работал в NASA. В 1960-е годы перед ним стояла задача оценить вероятность существования жизни на других планетах Солнечной системы и разработать инструменты для анализа химического состава их атмосферы. Лавлок должен был определить наличие концентраций элементов, которые могли бы указать хотя бы на минимальную биологическую активность на этих планетах.

Однако Лавлок пришел к выводу, что Земля является единственным местом, где возможна жизнь (здесь прослеживается в будущем излюбленный Лавлоком «антропный принцип»). Атмосферы Венеры и Марса показались ему слишком стабильными и однородными, что свидетельствовало об отсутствии биологических процессов. В то же время атмосфера Земли, насыщенная кислородом, углекислым газом, метаном и азотом, демонстрировала динамическое равновесие, характерное для живого организма. Это наблюдение как раз и натолкнуло Лавлока на мысль, что Земля сама поддерживает жизнь, активно изменяя свои процессы для сохранения биосферы и живой среды.

Это забавный поворот: работа требовала от Лавлока одних выводов, а он пришел к совершенно другим. Да еще и опубликовал заметку со своими «анти-наблюдениями» в журнале Nature. Конечно, после этого Лавлока никто не ждал в NASA.

Название. Поначалу теорию Гайи все называли гипотезой (именно этот вариант можно встретить во многих исследованиях по теме). Само название предложил писатель Уильям Голдинг, автор знаменитого романа «Повелитель мух». Гайя отсылает к древнегреческой богине Земли Гее, которая, согласно мифам, была прародительницей всех живых существ. Гея родила бога неба Урана, а позже помогла своему внуку Зевсу свергнуть жестокого Хроноса. Это имя хорошо отражает суть идеи Лавлока: Земля есть древняя, живая и непрерывно действующая сила, которая поддерживает жизнь на протяжении веков.

Лавлок выдвинул важную для геофилософии идею: Земля не является набором изолированных организмов. Напротив, самые различные организмы и экосистемы связаны между собой, и планета функционирует как единая живая сверхсистема, поддерживающая жизнь через сложные взаимодействия между биосферой, атмосферой, океанами и геологическими процессами. Сейчас уже можно утверждать, что теория Гайи значительно повиляла на разные экологические дисциплины, и в том числе – на новую философию природы, о которой будет говорить Латур. Определение Земли, которое дает теория Гайи, будет для нас базовым в этом сюжете: саморегулирующаяся система, организм, одновременно единый и множественный в своих связях.

Маргаритковый мир

Лучше всего теорию Гайи объяснял, конечно, сам Лавлок. Для этого он использовал модель маргариткового мира, которая наглядно иллюстрирует процессы саморегуляции, лежащие в основе теории Гайи. В своей книге «Новацен» Лавлок делится размышлениями по поводу будущего Земли и заодно кратко описывает маргаритковый мир:

Звезда, подобная нашему Солнцу, постепенно нагревает планету маргариткового мира, пока та не становится теплой настолько, что вся ее поверхность заселяется одним видом – черными маргаритками. Черные маргаритки поглощают тепло, поэтому хорошо произрастают при низких температурах. Однако есть мутантные белые маргаритки, которые отражают тепло и, когда температура повышается еще больше, начинают разрастаться. Таким образом, планета охлаждается белыми маргаритками и нагревается черными. Простой цветок способен регулировать и стабилизировать окружающую среду в планетарном масштабе. <…> Увеличьте эту модель в масштабе, включив в нее всю флору и фауну Земли, и вы получите систему, которую я назвал Гайей[183]183
  Лавлок Дж. Новацен. Грядущая эпоха сверхразума. СПб: Издательство ЕУСПб, 2022. C. 84.


[Закрыть].

Также есть отличная схема, показывающая, как работает эта модель:

В этой схеме ключевую роль играют два актора – белые и черные маргаритки. Их взаимодействие с окружающей средой поддерживает хрупкий баланс. Черные маргаритки поглощают тепло, способствуя нагреванию планеты, тогда как белые маргаритки тепло отражают, способствуя ее охлаждению. Взаимодействуя, эти виды стабилизируют температуру.

Лавлок считает, что процессы нагревания и охлаждения играют ключевую роль в поддержании баланса Земли. Он предупреждает: если потепление продолжится, экосистема, выступающая регулятором этого баланса, может перестать справляться, что приведет к катастрофическим последствиям, угрожающим земной жизни. Мы видим здесь амбивалентность: теория Гайи говорит о значительной автономности Земли, но, с другой стороны, силы саморегуляции и «выживания» не бесконечны. В этом смысле модель маргариткового мира весьма поэтична: цветы помогают планете жить, однако они остаются цветами – хрупкими и изменчивыми. Как было у Шеллинга: грусть всех цветов…