Текст книги "Две консервы не желают нормально сдохнуть (СИ)"
Автор книги: Максим Бугаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 17
К тому моменту, как мы прибыли на СТО там уже жизнь начала кипеть с новой силой. Куча новых лиц, но нужного нам человечика не было. Его отвезли к местную больничку. А в какую именно мы узнали после душевной беседы с владельцем СТО.
К слову, мужик с нами разговаривал через зубы, даже после того, как я признался, что, будучи порядочным человеком его сейф трогать не стал, хоть и небольшой соблазн был. Про то, чем его сотрудники занимаются в рабочее время мы говорить не стали. Я понимал, что толку от этого – ноль.
Напоследок владелец это чудесного заведения ещё хотел нам выставить счёт за порчу инструмента, включая его издержки в связи с временной нетрудоспособностью пару человек из его персонала. Возможно, после таких душещипательных и трогательных речей Ярослав Бочкин и почувствовал бы себя немного виноватым, но вот Сергей Мартынов был совсем иного мнения.
Короче говоря, разговор с владельцем этого прекрасного заведения закончился обменом любезностей и пожеланиями как можно быстрее сдохнуть друг другу. Ах да, и до кучи ещё можно приписать запугивание со стороны владельца нас его хорошими друзьями – вампирами. Я это запомнил.
Усевшись снова в машины, мы поехали по нужному адресу. Благо, с нами были местные гиды, которые прекрасно знали дорогу.
– А ты говорила ты бесполезная, – усмехнулся я, устраиваясь поудобнее в пассажирском кресле, – Чтобы мы без тебя делали? Кто бы нам дорогу указал, да подсказал, где искать.
Роза только в ответ выругалась. Но спустя пару секунд, как завела мотор, она нашла для меня пару нормальных слов, без ругательств.
– Поэтому я и решила, что уж вы-то точно меня возьмёте в свою компанию. Только на будущее: за парочку хороших слов, похвалу и лесть в мой адрес прогибаться под тебя не стану. Можешь не мечтать.
О чём она думала, фиг знает. Что вкладывала в свои слова, как их понимать, для меня тёмный лес. Очевидно, что это был какой-то намек на какие-то обстоятельства, но мне не хотелось во всём этом разбираться. У меня своих забот полон рот. Разница в менталитете восприятия мира, на этом и точка.
– Роза, слушай, пока мы в дороге, не расскажешь мне про ту троицу, что заявилась к нам. Больше всего меня интересует тот мужик в синем пиджаке, остальные постольку-поскольку. Как его звать и кто он такой?
– Халва.
– Прости, что?
– Халва его звать.
– Понял. И какой статус у этого Халвы среди вампиров? Как-то у меня картина не сходится. Босс никогда не идёт в первых рядах – для этого есть шестёрки. Но с этой компанией всё было иначе. Те хлыщи, что маячили за его спиной, выглядели куда жидковато на его фоне.
Роза сбавила скорость на повороте и аккуратно вкатила тяжелый багги в узкий переулок.
– Халва – сильный и опытный боец, – ответила она без тени иронии. – Сильнее его у вампиров нет никого. Он правая рука Малины, занимается «срочными делами». Как раз вроде вашего случая. Тебе, Бочка, считай, крупно повезло, что ему не дали закончить. Он бы не остановился, пока каждую кость в твоём теле не переломал.
Какая приятная новость. Похоже, я умудрился нажить себе во враги типичного психопата. А с такими кадрами искать взаимопонимание или выходить на двухсторонние договорённости – занятие абсолютно бессмысленное.
– Настолько у него дурной характер?
Девушка пожевала губами, подбирая нужные слова:
– Халва с виду вроде нормальный и уравновешенный тип, только это всё иллюзия. Он реально на всю голову больной ублюдок. Что за тараканы ебутся в его башке вообще никому не известно.
Дальше от Розы я слышал только трёхэтажные маты со всеми подробностями про семью Халвы: кто его рожал, кто зачал, кто головой на землю ронял и всё в таком духе. Если собрать всё воедино и дать характеристику этому человеку литературным языком: Халва был непредсказуемым, коварным, злопамятным и необычайно жестоким. То есть милашка ещё тот. Который никогда не упускал возможности почесать об кого-то кулаки. Любил он подобным заниматься, прям за уши не оторвать. Для него насилие – это не просто обязанность, а искреннее удовольствие и стиль жизни.
Подобное только лишний раз подтверждало первоначальную мысль, что с Халвой нужно было что-то решать. Естественно, если я вообще планировал и дальше задерживаться в этом городе.
Вот только в собственных планах я сам до сих пор толком не разобрался. Моя настоящая цель была совсем в другом. Мне нужна была хоть какая-то зацепка, хоть одна здравая ниточка, ведущая к «Снежной Королеве». Этот чёртов экспресс, который пару веков назад рассекал по марсианской ветке, давно уже может быть похоронен на какой-то свалке металлолома или вообще ушёл в переплавку.
А что делаю я? Играю в местных авантюристов. Ещё и в качестве лидера новосозданной группы. Полный абзац! Скажи мне кто-то об этом раньше, рассмеялся бы ему в лицо. Посмотри прежний я на себя сейчас, руками бы ухватился за голову. Где логика, в чём смысл?
И по итогу что? Если найду ниточки, нужно ли мне в таком случае всех тащить за собой? Согласятся ли они и надо ли это мне? По идее Лидия ведь приняла решение стать авантюристкой не по зову души, а чтобы мы спокойно свалили из этого места. У неё, насколько я понял, есть свои планы, куда дорогу держать. И как в таком случае поступить с Розой и Шипом? Получается, мы просто ими воспользуемся, а они опять останутся не у дел? Как-то не по-человечески получается. Все мы прекрасно знаем, какая эта штука жизнь: каждый пользуется друг другом и взбирается вверх по головам. Только вот могу ли я сейчас сказать такое про самого себя? Раз об этом думаю, то мой внутренний кодекс и человечность ещё при мне.
Через несколько минут мы подъехали к какому-то заводу. По крайней мере, именно такое впечатление у меня создалось из того, что я видел перед собой.
Не могу сказать, что он был именно мусороперерабатывающим, но мусора и металлолома на подступах хватало с избытком. Куда ни посмотри. Удивительно, что тут дорога ещё есть.
Сам завод накрывал массивный купол. По глухому шуму, доносящемуся снаружи, я понимал: там внутри до сих пор идёт какой-то непрерывный процесс.
Направь меня кто в такое место, оказавшись здесь один – я бы решил, что надо мной просто издеваются или глупо пошутили. Развернулся бы и уехал. Но нет, так бы я совершил ошибку. Честно говоря, я совсем иначе представлял себе больницу. Но Розе виднее, она местная.
В итоге Громозека остановился у какой-то второсортной проходной. Одноэтажное затасканное здание, которое я с ходу принял бы за обычный КПП для рабочих. Но ни хрена. Только когда мы подкатили вплотную, я разглядел на этом здании вывеску. На белом фоне едва проступал красный медицинский крест, почти полностью занесённый песком.
Я уже собрался выходить из машины, как меня внезапно остановил вопрос Розы:
– Бочка, а почему у нас на флаге такое странное насекомое? Это что вообще такое?
Она как-то слишком резко и совсем не по теме перескочила. Я даже сначала не понял, к чему вообще этот вопрос, но всё же ответил.
– Это не насекомое. Это графическое изображение носорога.
– А что такое носорог? – искренне удивилась девушка.
– Животное такое. Обитает на Земле, в основном в Африке. У меня на родине есть одна хорошая пословица: если у носорога плохое зрение, то это уже проблема тех, кто встал у него на пути. Вот я, долго не думая, и решил поставить его эмблемой на наш флаг.
– Так этот твой – носорог, он крутой?
– Можно и так сказать. Он не король зверей, не знаменитость и не тот, о ком постоянно говорят. Но в то же время – единственный в своём роде. Его узнает каждый. При одном только взгляде на него понятно, что это ходячий танк, на пути которого никому не хочется вставать. Внешне он непривлекательный, но это его вообще не заботит. Ему хорошо самому с собой, и всё.
Роза уважительно закивала головой. Не знаю, кого она там себе в деталях представила, но я пообещал, что обязательно покажу ей этого зверя. В принципе, дело двух секунд – вбить в сеть слово «носорог». Для меня без проблем. А вот Роза, скорее всего, даже написать правильно это слово не сможет. Хотя есть голосовой ввод…
– А почему у нашего флага жёлтый цвет? Ты извини меня, Бочка, но жёлтый цвет – это как… словно кто-то помочился на него.
Я снова замер, уже занося ногу из машины, и развернулся к девушке.
– Слушай, ну ты прямо нашла время, честное слово. Жёлтый цвет – это вообще цвет лидера. В спортивных соревнованиях есть такое понятие: жёлтая майка лидера. Чтобы все понимали, кто лидирует в эстафете или других гонках, на них надевают жёлтые майки. И вообще, что у тебя за ассоциации такие глупые? Золото тоже жёлтого цвета.
Роза скривилась:
– Нет, ну золото не просто жёлтое, оно жёлто-красное.
– Ну раз ты так говоришь, – тяжело вздохнул я, – то, следуя твоей логике, замечу, что и моча тоже не ярко-жёлтого цвета. Она тоже может быть жёлто-красной или вообще разных оттенков.
Роза прыснула от смеха и быстро отвернулась к окну.
Я же наконец вылез из машины и рукой взъерошил волосы на голове, всё ещё пребывая в лёгком шоке от того, с кем мне приходится иметь дело. Но потом, порассуждав уже как взрослый человек, утихомирил пыл. По сути, предо мной сидела семнадцатилетняя девчонка с явным провалом в образовании и кругозоре. Вроде и взрослая уже, а повадки совсем пацанские. Оно в принципе и понятно почему. К этому просто нужно было относиться снисходительно с моей стороны, а не глаза выпячивать на лоб.
На улице, долго не совещаясь, я предложил простой и понятный расклад. Внутрь идём только мы с Шипом.
Девчонки были ни к чему. Намного спокойнее, если они останутся в машинах. В случае чего всем будет намного лучше, если они будут находиться в относительной безопасности. Да и дело предстоит иметь с кончеными ублюдками, так что их присутствие там абсолютно необязательно.
Только кто меня слушал. Лидия вообще это восприняла как вызов и теперь для неё было “делом чести” лично наказать своего обидчика. В общем костюмчик охотника за головами она уже примерила на себя и никто не в праве был её остановить.
Роза же, в отличие от Скворцовой, такую глупость пороть не стала. Она была на все сто один процент согласна, что всем будет спокойнее, если она останется присмотреть за машинами. Девочка прекрасно понимала, чем всё может обернуться, и лезть на рожон вопреки здравому смыслу не собиралась.
Был ли у нас план? Дудки! Мы даже обговаривать свои действия особо не стали – просто ввалились через входную дверь. Ну, вы поняли: наш главный покровитель – слабоумие.
Скворцову и Шипа было не остановить. Так что вот такой из меня лидер. Прямо пять баллов. Даже не смог остановить горячие головы, которые меня особо и не слушали.
Молодость, что тут скажешь.
Мерный звон колокольчика известил о посетителях эту… этот… Да как это место вообще назвать?
Для больницы – слишком громко сказано. Поликлиника сюда тоже не годилась. Больше всего это заведение напоминало ветеринарный кабинет.
Всё чисто, стерильно. Можно сказать, даже красиво, как в парикмахерской. Только вот медицинского оборудования нигде не видно. Если, конечно, не считать стеллаж с ценниками на различные препараты да регистрационную стойку, за которой стояла со слишком ярким макияжем женщина в белом халате.
Остановив Лидию и Шипа я всё же вышел вперёд, беря инициативу на себя. Не хватало сейчас этим двоим ещё ляпнуть что-то невпопад. Они то сейчас чувствуют себя ковбоями, рейнджерами с дикого запада, явившимися за Неуловимым Джеком. Для полной остроты ощущений осталось только нашим авантюристам купить ковбойские шляпы, платки, клетчатые рубашки и пару револьверов. Ах да, ещё и научить их из них стрелять. Ну а так, в принципе, как говорится, дело в шляпе.
Я подошёл к стойке и вежливо улыбнулся, изобразив на лице максимальную озабоченность.
– Добрый день. Мы к вам по делу. Понимаете, у нас такая ситуация… Наши друзья попали к вам. У одного пробита нога, в области бедра, а у второго – подозреваю, что перелом правой руки. Мы очень за них переживаем и принесли кое-какие деньги от босса, чтобы они смогли расплатиться с вами за лечение.
Женщина за стойкой медленно оторвала взгляд от планшета с видео, оглядела нашу троицу с ног до головы и слегка приподняла нарисованную бровь.
– Ты кто такой, мальчик? Что за чушь ты городишь? Ничего поумнее придумать не мог?
По её интонации стало понятно: раскусила на раз-два. Оно и неудивительно. И только я собрался выкручиваться и сочинять что-то более правдоподобное, как в разговор бесцеремонно вмешался Шип.
– Хорош умничать, тётя! Сыч с Талькой у вас, так что не выёживайся. Мы тут по делу.
И, даже не оборачиваясь в её сторону, уверенно попёр прямо в единственный коридор.
В очередной раз я получил ощутимый щелчок по носу своего самолюбия. С чего я вообще взял, что смогу правильно общаться с местными, абсолютно не зная их внутренней кухни? Возомнил себя слишком взрослым и умным, решил, будто мне виднее, как действовать. А парень наглядно показал, кто из нас двоих настоящий сопляк.
Справедливо. С его точки зрения, всё логично: мне на вид больше двадцати лет не дашь. Ему – двадцать пять. Я – «консерва», без роду и племени по местным понятиям, а он коренной бродяга этих песков. Так что, в принципе, всё вполне очевидно. К тому же мы ещё между собой толком не разговаривали насчёт нашей группы. Допускаю, что Шип роль лидера уже примерил на себя. И я только поддерживаю его инициативу, если он не будет мешать.
* * *
Вот уже больше часа я искал по подземелью этого Сыча. Того самого мудака, которому я в подвале СТО проткнул ногу. Теперь, кто бы меня самого нашёл тут.
Под действием препаратов и с медицинским экзоскелетом ноги он довольно шустро мог перемещаться на своих двух. Точно сказать не могу, каким образом он учуял нас: то ли в окно увидел нашу машину, то ли услышал нас, но в “палате” мы его не застали. Его дружок, находившийся вместе с ним быстро его сдал одним своим только взглядом на открытое окно.
Мы с Шипом тут же сиганули в окно за ним, прекрасно видя силуэт этой хромоножки. Поначалу я не понял, куда он так спешит: всё равно с его ногой далеко от нас не уйти, но когда он нырнул в люк на территории завода, тогда мы и почуяли неладное.
Спустившись за Сычом, через некоторое время до меня дошло, в каком подземном лабиринте я оказался. То есть под землёй была целая сеть туннелей, ходов, технических карманов и сооружений разного типа, в которых я заблудился мгновенно.
Сначала я бежал за звуком удаляющихся от меня шагов хромоножки, но когда их упустил, понял, что дело плохо. С Шипом мы разделились глупо: он почему-то решил, что знает как срезать путь и отправился наперерез, через какое-то ответвление.
И вот я уже какое-то время слоняюсь под землёй, постоянно натыкаясь на тупики и закрытые двери. Топографическим кретинизмом я никогда не страдал и всегда прекрасно ощущал направление… По крайней мере, так мне казалось до этого момента.
На самом же деле мы сели в лужу. Ну, по крайней мере, я – уж точно. Хорошо ещё, что Лидия не последовала нашему примеру и не нырнула в этот подземный Деринкую.
Ладно, отставить панику и наговаривать на себя. Это ведь техническое сооружение. По стенам идут кабели и трубы, а значит, нужно просто найти план и свериться по нему, чтобы понять, как отсюда выбраться. Идти «всегда наверх» здесь не получалось: ходы на перекрёстках вроде поначалу и брали задел вверх, но потом неизменно уводили ещё глубже.
В очередной раз поднявшись по лестнице и снова упёршись в спуск, я плюнул на всё и решил спускаться до упора. Из тех соображений, что раз кто-то прорыл такой длинный ход вниз, значит, там должно быть что-то важное. Машинный зал или что-то наподобие.
Во всех коридорах мне попадались только глухие таблички: «Участок 14-7» или «Участок 15-2», но как ориентироваться по этой системе координат, я понятия не имел. А вот в техническом помещении – компрессорной или насосной – план схемы связей обязан висеть просто по технике безопасности.
Странно, но путь закончился у узкого вертикального колодца с вмонтированными в стену скобами. Поколебавшись, я всё же полез вниз. Освещения в шахте практически не было, фонаря под рукой – тоже. Единственным источником света оставались редкие тусклые диоды, которые лишь обозначали контуры, не давая сгинуть в кромешной тьме.
Когда руки и ноги уже окончательно забились от напряжения, подошвы наконец ощутили твёрдую поверхность. Дверь. Я дёрнул тяжёлую ручку и шагнул в просторное помещение…
Нет, это был тоннель. Причём весьма впечатляющих размеров. А когда под ногами помимо мелкого гравия я разглядел массивный рельс, у меня аж сердце ёкнуло.
Глава 18
Интересное местечко я обнаружил. Тоннель с единственным монорельсом по центру. Слишком большой для стандартного метро и маленький для скрытой военной переброски.
Присев на корточки, я начал искать глазами маркировку на самом рельсе. Ничего. Надо найти стык: у основания края точно должно иметься хоть какое-то идентификационное клеймо. Пройдя метров пять и носками ботинок разбивая слежавшийся гравий, я наконец наткнулся на нужный стык. Опустившись на колени, принялся разгребать мелкие камни руками, чтобы добраться до заветной метки.
Только недавно я просил судьбу подать мне знак или подсказку, где искать дальше. И, похоже, мои скромные молитвы были услышаны. До конца не уверен, но маленький проблеск надежды появился.
Мои поиски маркировки усугубляли ржавчина и отсутствие нормального источника света. Всё вокруг утопало в полутьме. Как ни старайся, нормально ничего не разглядеть – ближайшая тусклая лампа висела в паре метров от меня.
Провозившись возле стыка минут пять, я так и не понял, есть ли тут литое клеймо или лазерная зазубрина. Пальцами на ощупь за что-то зацепился, но разглядеть детально не смог. Мало ли: может, просто капли металла при отливке или въевшийся нарост.
Делать было нечего. Оставалось либо искать другой стык прямо под лампой, либо подниматься наверх за фонариком и спускаться обратно. Идея с возвращением была отличная, но из той же серии, что и совет: «Если вы заблудились в лесу – просто идите домой».
Может быть, это действительно судьба? А почему бы и нет? Не стоит отбрасывать даже такие мысли. Меня тыкают носом в нужную улику, а я просто не способен сообразить, как ей воспользоваться.
С этими мыслями я ещё добрых полчаса двигался по огромному тоннелю в неизвестном направлении. Как назло, по пути не попалось ни единой двери, ни технических отводов – вообще ничего, кроме вентиляционных шахт, пауков и многоножек. С крысами тоже не повезло. Ни одной. Понятно, что это Марс и всё такое, но этих тварей подобные мелочи обычно не смущают.
На самом деле отсутствие крыс наводило на весьма неприятные мысли. Получается, в этом месте разжиться съестным – вообще не вариант, раз даже хвостатые здесь не водятся. То есть подобное можно было бы воспринимать как мощный индикатор: этот корабль окончательно пошёл ко дну.
Но не всё так просто. Наверху точно есть люди, а вместе с ними – тонны мусора и отходов. А там, где люди, там и еда. Да и сам тоннель не выглядит заброшенным. Согласен, от былого технического величия тут мало что осталось, но в остальном не возникало сомнений: этим местом всё ещё пользуются.
И если крысы сюда не спускаются, вывод напрашивается сам по себе: в этой подземной кишке регулярно происходят не слишком приятные вещи – точечные сбросы газа, ультразвук или скачки радиации, от чего у любых мелких животных моментально отбивает охоту устраивать тут гнёзда.
Внезапно глаза выхватили впереди странный, неестественный блеск металла. Слишком яркий. Тусклый свет одинокой лампы отражался от глянцевой поверхности чего-то небольшого.
Подойдя ближе, я разглядел лежащий прямо на гравии предмет. Мужская сумка. Блестела её массивная металлическая пряжка. Рядом аккуратной стопкой были сложены вещи: сменная одежда, плотный рюкзак, свёрнутая палатка, пластиковый контейнер со съестными припасами и телефон. Допотопный – точно такой же, какими пользовались местные.
Всё это добро оставили здесь недавно. Максимум пару суток назад, не больше. Небольшой налёт пыли уже успел осесть на ткани, но…
Тут я обратил внимание на смятый пластик контейнера для еды быстрого приготовления. Рядом несколько окурков и пара разорванных пакетиков от сахара и растворимого кофе. Чуть дальше пластиковый стаканчик. И вот именно он меня больше всего заинтересовал.
Подняв его, на кромке использованной пластиковой тары увидел следы от губной помады. Интересно: одежда мужская, сразу понятно, но следы помады…
Фонарик! Мне нужен источник света. Телефон. Пусть он и заблокирован, но фонарь на нем можно без проблем включить. Наверное.
Зря только переживал. Телефон оказался не заблокированным. На дисплее горело извещение от несколько входящих не открытых сообщений. Включив фонарик гаджета, я онемел на некоторое время. Стаканчик у меня в руке! Теперь все можно было прекрасно рассмотреть. Синяя принт на внешней стороне и надпись: «Я унесу тебя с собой, товарищ. Твоя Снежная Королева».
И это было не всё. Теперь, при свете я внимательно рассмотрел и использованные пакетики от сахара и кофе. На всём этом мусоре был синий логотип экспресса «Снежная Королева».
От возбуждения и прилива восторга захотелось закурить. Но и здесь – точно в цель. Ничего мне не мешало осуществить задуманное. В сумке сигареты, зажигалка, электронные карты-ключи, свидетельство на имя Радиона Ничейного и пистолет. Мне очень хорошо была известна эта модель. Гагарин 17. Надежная и безотказная машинка, с магазином на пятнадцать патронов 9х25мм и двумя реактивными 12х49.
Из чистого любопытства я посмотрел на рукоять пистолета, ища его год выпуска. 2051 г. Вот это сюрприз. Да этому старичку больше, чем мне. Но выглядел он ухоженным смазанным и рукоять даже не была слишком затёртой.
Когда неожиданно в руке завибрировал телефон, у меня чуть сердце не остановилось. Сообщение открылось произвольно из-за того, что я встряхнул рукой.
«1032 километр, 19:20»
Адресовано это было не мне, но прочёл всё же я.
Прикурив зажигалкой чужую сигарету и выпустив дым, теперь мне нужно было как поступить со всем этим. Экспресс «Снежная Королева»! Моя цель номер один, вот так нежданно и негаданно сама плыла ко мне в руки.
Кто же на небесах меня так любит и отчего такой фарт? Госпожа Удача не просто поцеловала меня в лоб, чуть ли не за пазуху себе засунула. Ну а как это всё ещё можно было объяснить?
Откровенно признался даже когда выкурил до конца сигарету, я все равно не мог поверить, что мне настолько подфартило. Это было за гранью моего понимания. Я ведь себя уже несколько раз похоронил, когда раздумывал над тем, как мне найти этот чертов экспресс, оставшийся где-то на задворках прошлого. У меня не было ни единого намека, в какую сторону вообще смотреть и где искать. Единственное, что мне было известно, это только та информация, которая была актуальной на 2094 год. Всё!
Даниил Угрюмов был не слишком разговорчивым стариком. Он наверняка вообще предпочитал больше общаться со стенами своей лаборатории, чем с людьми. Выудить из разговора с ним, что-то стоящее и полезное было ещё той задачей. Даже когда вопрос касался дела.
Очень хорошо помню его физиономию. Словно видел его совершенно недавно. Его фамилия полностью соответствовала его образу. Замкнутый, неразговорчивый и вечно себе на уме человек. А иногда, даже когда он говорил, понять его было совершенно нереально.
Я был первым продуктом проекта «Октябрь». Не подопытным и не экспериментальным. Надеюсь, в этом плане объяснять не надо, что все тяготы и невзгоды кто-то до меня испытал на собственной шкуре. Не завидую я тем людям, честное слово.
Оглядываясь назад, могу вот что сказать: Даниил Угрюмов, один из уважаемых профессоров, отмеченный как лаурет Первого Потока, в лаборатории Комитета государственной безопасности, с самого начала зашёл не с того конца. В первом отделе питали иллюзии, будто можно просто взять взрослый человеческий мозг и пересадить его в уже готовую, выведенную в автоклаве суррогатную оболочку. В гомункула. Это был полнейший провал, закончившийся ворохом списанных отчётов и летальным исходом подопытных добровольцев. Биология реагировала однозначно: мгновенное отторжение, распад нейронных связей и мучительная смерть на операционном столе.
После нескольких лет провалов, выговоров и взысканий, Угрюмов не сдался, а сменил концепцию. Завидую упорству этого фанатика. Скорее всего, он для себя решил: что если нельзя перенести разуму новую форму за один шаг, его нужно обмануть. Перестраивать организм постепенно, шаг за шагом, модуль за модулем.
Технология требовала погружения в специальную биологическую капсулу – герметичный автоклав с питательной гелевой средой, где ткани не просто приживались, а буквально вырастали заново. Ровно двести сорок восемь отдельных процедур. Двести сорок восемь хирургических и биохимических вмешательств, за время которых у меня последовательно заменили, пересобрали и заново подсоединили к центру каждый сустав, каждую мышцу, связку и внутренний орган.
Так что если меня спросить, знаю ли я что такое настоящая боль, то мне будет что ответить на этот вопрос.
Единственное, что профессор оставшимся от старой жизни пинцетом не смел трогать – это головной и спинной мозг. Моя память, мой опыт, мои рефлексы и личность майора Красного Знамени остались неизменными, намертво впаянными в центральную нервную систему. Зато периферическую нервную сеть, весь этот сложнейший кабельный коллектор, пронизывающий тело, проложили с нуля, обеспечив идеальную проводимость импульсов и мгновенный отклик.
В итоге из автоклава Комитета вышел уже совершенно другой биологический объект. Когда я впервые после завершения финального цикла посмотрел в зеркало медицинского бокса, оттуда на меня взглянул четырнадцатилетний подросток. Свежая кожа без единого шрама, идеальные суставы, молодая дыхалка и кости, не знавшие ни переломов, ни износа. Идеальное, абсолютно новое тело, внутри которого сидел тертый, циничный человек, проживший приличный срок.
И вот в тот момент я впервые задался настоящим вопросом для себя. А стоило ли оно того?
Первую сотню процедур, а возможно меньше, или больше, я помнил ещё кое-как. Но потом, было ощущение, что нахожусь в кошмарном бреду. Только после я узнал, что одновременно со мной было ещё трое таких как я, добровольно вступивших в эксперимент «Октябрь». Никто из них не выжил. Как однажды обмолвился Севашко Константин Григорьевич – «сорвало чердак». И он даже не понимает, каково это.
Глаза удаляют или блокируют одним из первых шагов, чтобы отсечь лишние нейронные импульсы. Ты просто висишь в плотном, тяжелом геле, который заменяет воздух: он нагнетается прямо в лёгкие через трубки, и каждый вдох ощущается так, будто ты захлёбываешься тёплым киселем.
Боль! Не тупая или острая, а методичная, системная. На протяжении пары месяцев.
Отдельная тема про то, что профессор Даниил Угрюмов не использовал глубокий наркоз – нервная система должна была оставаться в микротонусе, нужно было отслеживать каждый отклик. Тебя не режут в привычном смысле. Тебя разбирают. Ты чувствуешь, как отключается и вскрывается очередной сектор: сначала гаснет чувствительность в пальцах, затем следует вспышка судороги, от которой зубы крошатся о загубник, и глубокое, нутряное жжение, когда биосинтезатор вытравливает старую ткань до самой кости, чтобы насадить на неё новую матрицу.
Двести сорок восемь этапов. Двести сорок восемь погружений на самое дно, где нет ничего, кроме твоего разума и боли.
В какой-то момент теряется чувство времени и собственного объема. Мозг, привыкший контролировать каждый шаг и оценивать обстановку за доли секунды, оказывается заперт в куске мёртвого мяса, которое режут, перекраивают и сшивают заново. Ты не помнишь, какой сейчас год, день или час. Остаётся только темнота, ритмичный гул насосов автоклава за стенкой и тихий, ровный голос искусственного интеллекта, помощника профессора Угрюмова из динамика, подсчитывающий процент приживаемости очередной мышцы.
Ужас приходит не тогда, когда режут, а в паузах между операциями. Когда боль утихает, и ты осознаешь, что у тебя больше нет старых рук. Нет старых шрамов от осколков, нет привычной тяжести в плечах. Есть только чужое, не сформированное до конца тело, которое восстанавливают по искусственной биограмме.
А когда гель наконец откачивают из лёгких, и ты делаешь первый настоящий вдох очищенным лабораторным воздухом, сознание отказывается принимать увиденное. Ты открываешь глаза, смотришь на свои руки – маленькие, узкие, с тонкой детской кожей – и понимаешь, что сорокадвухлетний ты, теперь в теле четырнадцатилетнего мальчишки. И все двести сорок восемь кругов ада были пройдены только ради того, чтобы получить этот идеальный, неприметный инструмент, который ещё нужно настроить и отточить до заданного стандарта.
Вообще не понимаю, как я не сошёл сума, как и мои коллеги. Повезло. Других объяснений у меня нет.
И всё это было ради одной операции, которую разработал первый отдел. Ах да, не всё. Впереди меня ещё ждала кабала с дрессировкой и обнулением моего сознания. Тоже есть что вспомнить, да вот как-то совершенно не хочется. Но куда от этого деться.
Схема с двойным дном памяти – отличный ход для шпионского фантастического детектива, проблема в том, что мне пришлось это всё испытать на себе.
Легенду про Ярослава Бочкина – сироту, выпускника спартанского интерната и идейного гражданина Союза – мне вбили под кору с хирургической точностью.
Первую неделю на Марсе я был искренне уверен, что меня зовут Ярослав Бочкин.
Я помнил каждый день проведенный в интернате, запах казенного хлора, свой класс, преподавателей, воспитателей, строевые смотры и въевшиеся в память лозунги. Это была идеальная, цельная биография. Я мыслил как Бочкин, дышал как Бочкин и был готов выполнять любые приказы вышестоящих товарищей с ревностным запалом молодого дурака. Мне дали ложную личность – гладкую, как полированный пластик, без единого шрама и сомнения.
В области затылка у меня была вшита микроскопическая термочувствительная капсула. Личная разработка товарища Угрюмова и Белкина. Своеобразный биохимический предохранитель.
Семь дней. Ровно столько потребовалось, чтобы капсула под постоянным воздействием естественной температуры человеческого тела постепенно размягчила свои стенки и растворилась в кровотоке, выбросив в нейронную сеть нейтрализующий состав.
Разблокировка не была болезненной – скорее, похожей на то, как после долгой слепоты резко сдёргивают плотную повязку. Ложная память о спартанском интернате не исчезла, но мгновенно истончилась, превратившись в паршиво состряпанный суррогат, в фальшивку из ведомственного архива. А из-под нее мощным, непрерывным потоком хлынула настоящая база.
