Текст книги "Время неблагих. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Королева рыдала, обнимая горько плачущую Ильсору. Королева вообще ничего не могла говорить, ей было очень плохо, предельно. Даже благодать Ильсоры помогала слабо: Ильсора почти не светилась, её известие потрясло до глубины души.

Поэтому ими занялась Глейза. Подошла, обняла обеих – и, я думаю, она молилась про себя, потому что я на миг увидел тот самый световой поток через крышу вагона. Глейза лечила их горе, как боль – и похоже, её благодать действовала в полной мере. Через пару минут королева перестала выть и рыдать, выжигая силы, а Ильсора только всхлипывала у неё на груди.

Лэрик, бледный, но собранный до жёсткости, разговаривал с заозерским посыльным, статным мессиром средних лет в красивой куртке, похожей на мундир, даже с погонами, только без всяких нашивок.

– А как дядя умер? – спросил он. – Нам не писали, что болел…

– К сожалению, я не могу вам точно сказать, ваше высочество, – отвечал посыльный почтительно и скорбно. – Мы получили телеграмму, я заказал телефонный разговор со столицей, но, почему-то, разговор до сих пор не состоялся. Очевидно, какие-то проблемы со связью. Я знаю то, о чём нам телеграфировали, и то, что написали в газетах: государь скоропостижно скончался в десятом часу утра. В стране объявлен траур.

– А как здоровье тёти? – спросил Лэрик.

– Нам не сообщали, ваше высочество, – посыльный вздохнул. – Осмелюсь предположить, что вряд ли совершенно здорова. Может захворать от горя… беда-то какая… Ведь никто не ждал… молодой совсем был государь… Мы здесь потрясены все.

– Ладно, понятно, – Лэрик, кажется, уже собрался прощаться, но вдруг передумал. – Мессир, а Рэнг лично нам не телеграфировал? Мне или моей матери?

Посыльный взглянул виновато, развёл руками.

– Простите, ваше высочество. Ни о чём таком мне не известно. Мы получили телеграмму из министерства международных отношений, мне было приказано вам сообщить. Там указывалось, что его высочество особым распоряжением приказывает моим людям сопровождать вас до столицы. И всё. По крайней мере, к этому часу.

– Ну… хорошо. Благодарю, – Лэрик подал посыльному руку, и тот просветлел лицом. – Мы ещё не отправляемся. Я подумаю. Отдохните. Кавойе хотите?

Посыльный чуть не прослезился. Он устал, нервничал – и благодать Лэрика ударила ему в голову, как эль. Лэрик сделал знак проводнику:

– Пожалуйста, угостите мессира кавойе. Горячим. Ночь холодная, всё-таки… капельку рома можно, да? Мы вам благодарны, мессир, отдыхайте.

И кивнул нам с Рошером.

– Пойдёмте в купе к матери. Поговорить надо.

Но Глейза вышла в коридор и прикрыла дверь в купе.

– Не надо туда. Они спят, я их погрела немного. Мама совсем… плохо ей.

– Ясно, – Лэрик даже, кажется, обрадовался, что королева не будет участвовать в разговоре. – Значит, мы решаем. Что делать будем? Едем или не едем? Кузен даже не мяукнул в нашу сторону. Не ждёт?

– Сопровождать приказал, – сказал Рошер. – Зачем нас сопровождать-то? У нас есть охрана…

– Хоть бы два слова написал, – фыркнул Лэрик. – Наподобие: скорблю, там, вместе с вами, ля-ля-ля… Ладно, не мне, но матери-то… У неё брат умер же.

– А можно вернуться, да? – спросил я.

– Мама не простит, – сказала Глейза. – Нас там, похоже, не с оркестром ждут, но мы приедем на похороны. Мама дядьку всю жизнь очень любила. Если ей не дать попрощаться…

– И потом, – сказал Лэрик, – всем должно быть понятно: мы возвращаемся – и Валиена грохнут уже на вокзале. Второй раз они промашку не сделают, будьте спокойны.

– А так мы едем в гости к Рэнгу, – кивнул Рошер. – Которого даже добрая малютка упырём считает.

– И который уже точно попробует открутить тебе голову, – сказал Лэрик. – Ты ж ему мешаешь… а тормозов у него теперь нет, ну вот чувствую я так, хоть режь! Мы туда приезжаем – и мы у него в заложниках.

– Я же… – заикнулся я.

– Угу-угу, за нас со всем Заозерьем будешь драться, если что?

– Что же делать? – сказала Глейза. – Я вот ещё подумала… а нас приморцы через границу впустят? Если мы велим развернуться? Они не отметились, но тоже, я думаю, интересуются, что мы будем делать. А наш обратный путь через Приморье прямо сейчас – точно не согласован вообще ни с кем…

– А давайте останемся здесь пока? – сказал я. – Нас же палками не гонят? Может, к утру что-то прояснится.

– Ну вот да, жить тут останемся…

– Вот если бы мы знали… – и Глейза понизила голос до шёпота, – вот знали бы, где держат железных… Может, туда идёт железная дорога? Представляете…

Лэрик мрачно хохотнул:

– Конечно, представляю: рудник, каменоломни, вся эта гнусь… Железка, по которой возят руду оттуда, каторжников туда. И вдруг по этой железке королевский экстренный поезд подплывает! В Сердцах, Розах и коронах! Ведьмаки тут же и рехнутся…

Глейза нахмурилась, но спорить не стала – ну, правда, нелепо…

– Валиен прав, – сказал Рошер. – Давайте подождём утра? Несколько часов ничего не изменят же…

– Да, – сказала Глейза. – Чуть-чуть поспим, быть может?

Лэрик принял решение:

– Ладно. Раз вы все говорите… ну да, какой-то резон в этом есть.

И ушёл разговаривать с охраной и проводниками. А мы пошли в купе к Рошеру и Глейзе. Через десять минут вагон дёрнулся и неспешно покатился: поезд ставили в отстойник около пограничного пункта. На запасной путь.

Кто бы знал, насколько нестерпимо ждать неизвестно чего в поезде, стоящем на путях посреди леса… Граница. С одной стороны – небольшой заозерский посёлок, такой почти город, откуда приехал посыльный, с другой – совсем уж деревушка и очень суровая база приморцев. И мы между ними. Зависли.

И сил совсем нет. Даже разговаривать нет сил. Даже читать.

И в конце концов мы так и заснули – сидя в обнимку, глядя никуда. Маленько грели друг друга – а на большее нас не хватило.

Мы не проснулись даже когда поезд двинулся с места… наверное, стук колёс нас окончательно убаюкал. Потому что я понял уже потом: поезд шёл на юг – а мы спали как убитые, и сны нам не снились.

Глава 8

Меня разбудили громкие голоса. Я вздрыгнулся – и понял, что уже солнечное утро, а поезд-то идёт, и эта мысль кинула меня в жар от ужаса. И я вскочил с дивана, на котором спал, и осознал, что бранятся в коридоре вагона.

– Не смей со мной спорить! – надломленным, но громким голосом говорила королева. – Да! Это приказала я! Я вообще не понимаю, с чего это вам вздумалось загонять поезд на запасной путь!

– Нам очень не хочется туда ехать, – тихо сказала Глейза.

Меня просто по сердцу резануло.

Я встряхнулся, пригладил волосы и выскочил, понимая, что выгляжу, как чучело – но это было и не важно.

Королева в тёмно-синем бархате, за неимением траурного одеяния, видимо, стояла посреди коридора в величественной позе, как героиня оперы. А мои августейшие как всегда были в белом.

Наши – всегда в белом. Даже на кладбище. А Вирелла одета как заозерская принцесса, подумал я. Не как святоземельская королева. Ну да.

– Почему Рэнг не отправил нам телеграмму? – спросил Лэрик. – Как ты думаешь, мама?

– У него умер отец! – рыкнула Вирелла. – Сам подумай, сколько всего на него навалилось… О, Валиен… ты тоже участвовал в этом дурацком заговоре?

– В каком заговоре, государыня? – спросил я. Правда, удивился.

– Эти юноша и девушка, кажется, решили помешать мне проводить в последний путь единственного брата! – королева ткнула указующим перстом в августейших. – А вы с графом Рошером с ними заодно, как верные слуги короны⁈

Кошмарная ситуация. Я не мог их смешить сейчас.

– Мамочка, – сказала, подходя, бледная Ильсора, – не надо кричать, голова раскалывается.

Глейза сделала к ней шаг и положила ладонь на её лоб. Ильсора руку сестры не убрала, даже придвинулась ближе.

– Я боюсь за девочек, – сказал Лэрик.

– Ты думаешь, на Золотом мысу их съедят? – фыркнула Вирелла.

– Я тоже боюсь, – сказал я.

– Всё это глупости! – отрезала королева. – Мы задержались из-за вас, но к обеду будем на Золотом мысу. Я не желаю больше ничего слушать.

Вздёрнула подбородок и удалилась.

А я представил себе моих белых августейших в чёрной траурной толпе – и мне стало нестерпимо жутко. Кажется, Рошеру тоже: он прижал Глейзу спиной к себе – и вид у обоих был потерянный.

– Спасибо, – сказала Ильсора. – Легче.

– По крайней мере, мать не плачет, – сказал Лэрик безнадёжно.

– Лэрик, – сказал я тихо, – я научился это… драться… Даром.

Лицо Лэрика чуть ожило.

– Армию положишь?

Я пожал плечами.

– Древние клали…

Глейза то ли фыркнула, то ли проглотила смешок. А Ильсора подошла ко мне и заглянула в лицо.

– Это хорошо. Правда. Я всё помню, Валиен, честно. И я не буду капризничать. Мне страшно, я устала так…

– И я помню, – сказал я. – Я прикрою.

– Вот что надо было сделать, чтобы малютка поумнела, – вздохнул Лэрик. – Напугать её до полного ужаса.

– Она не поумнела, а притихла, – сказала Глейза. – Но пока и это хорошо.

Ильсора взглянула с укоризной, но спорить не стала. Мы вместе стояли в коридоре, очень рядом, касаясь друг друга плечами, и смотрели, как перед нами разворачивается Заозерье. Как на экране в светоленте.

Тут ещё стояла тёплая мягкая осень. Яркая-яркая: всё рыжее, всё жёлтое, всё багряное, я видел даже пурпурную листву на каких-то местных деревьях. В палисадниках придорожных посёлков правда цвели розы, хризантемы и что-то вьющееся цвета запёкшейся крови. Здесь любили флаги: не только на станциях, но и на переездах, у домов, иногда – цепочкой вдоль дорог флагштоки стояли рядами. Флаг Заозерья, такой же красный, как и у нас, вдруг показался мне каким-то зловещим из-за чёрного осьминога в белом круге.

– А раньше золотой был осьминожек, – сказал Рошер. – И на красном фоне прямо…

– И кудрявый, – чуть улыбнулась Глейза. – Более округлый. Ещё в позапрошлом году у них были такие, да, заяц? А эта чёрная тварь – угловатая, больше похожа на паука, а не осьминога. Зря это они.

– Может, им теперь паук больше подходит, – мрачно сказал Лэрик. – А может, это у них осьминог такой. Другой. Может, он Рэнга обозначает…

– А вот и он, – сказала Глейза. – Лёгок на помине. Смотрите, какая красота…

Таки да. У переезда через железку, на громадном щите, вроде рекламного, красовался портрет принца Рэнга, взирающего на бушующее море. Шторм не растрепал аккуратную причёску принца, а его физиономия, простецкая, скуластая и щекастая, с носом-уточкой и колючим взглядом, выглядела и отважно, и целеустремлённо.

Под портретом большими буквами, чтобы и из поезда можно было прочесть: «Сквозь бури – к солнцу!»

– У них специфическая пропаганда, – заметил Лэрик.

– А почему Рэнг? – спросил Рошер. – Они ж не сегодня эту красоту поставили. Почему не Гетвуд?

– Бедный дядька был не такой живописный, – сказал Лэрик. – Рэнг в него пошёл только щеками. Но вообще на траур совершенно не похоже.

– Флагов слишком много, – сказала Ильсора. – Замучаешься приспускать.

– Интересно, – сказал я. – А по нашим газетным фоткам он не до такой степени упырь. Наша пропаганда, выходит, его дорисовывает до белого голубя, а местные наоборот. Им будто нравится, что он упырь, они любуются именно этим…

– Как-то многовато Рэнга, – сказала Глейза.

Ещё один щит промелькнул на станции. Рэнг на портрете улыбался ослепительно и хищно, а подпись гласила: «Наш путь – справедливость!»

– Наши пропагандисты даром хлеб жрут, – усмехнулся Лэрик. – Вот как надо. Чтобы твоя морда – на каждом столбе и на любых воротах. И тогда подданные тебя заобожают, как миленькие.

– У нас же Святая Земля, а не этот край света, – сказала Ильсора. – Нашим не полагается вот так прям молиться на чью-то политическую морду, он же не святой!

А меня всё время за душу тянуло, тянуло… и вдруг как ударило!

– Слушайте, – сказал я, – а вот государь сказал «плохое время для королей»!

Все ко мне обернулись.

– А если мессир Гетвуд звал на помощь? – сказал я, цепенея. – Государя, нас… Государыня же говорила: он так просит приехать… И прислал много телеграмм… говорил: у нас хорошо, у нас хорошо, мягкая осень, розы эти… Может, ему было совершенно невозможно прямо сказать: у нас тут ад рядом, помогите?

Глаза Ильсоры снова наполнились слезами, и Глейза её обняла.

– А ведь запросто, – сказал Лэрик. – Когда малютка вчера в купе заскочила, кто подумал, что дядьку грохнули, признавайтесь?

– Я, – со вздохом признался Рошер.

– Грамотно, сюпруг. И я.

– Мне не пришло в голову, – сказала Глейза. – Слишком жутко.

– А я подумал только сейчас, – сказал я.

– Рэнг? – спросил Лэрик, глядя мне в глаза.

– Рэнг, – сказал я. – Всё уже заранее было готово. Поэтому все подворотни и заклеены его упырячьей мордой.

– Ну что ж, – обречённо сказала Глейза. – Значит, нам точно крышка.

– Нет, – сказал я. – Действуем, как говорили Лео и отец. Не геройствуем, осторожно и решительно. Каждое действие продумываем. И продержаться нам нужно до ночи. А ночью придёт Ричард. Мы же можем продержаться до ночи?

– А кто эти Лео и Ричард? – настороженно спросила Ильсора.

Зато у остальных заметно отлегло от сердца.

– Наши друзья, – сказала Глейза. – Да, может, до ночи и дотянем.

– Ну да, – сказал Лэрик. – Вряд ли прям сразу нас будут убивать…

– Если только Рошера, – сказала Глейза и обняла Рошера за плечи, прижалась всем телом.

И Рошер её обнял. Сказал нежно и грустно:

– Ну… освободишься, конфетка…

Прямо сразу её выбил из печали и страха: она ему врезала так, что он моргнул и дёрнулся.

– Только ляпни ещё раз эту глупость, сюпруг несчастный! Ещё и уши оторву тогда!

Осчастливила Рошера. По-моему, он вообще обо всём забыл в эту минуту, улыбка у него, во всяком случае, была совершенно восторженная. И при этом не идиотская. Его не из-за благодати растащило, а именно от слов Глейзы – по-настоящему, по-честному, по-человечески погрело.

А я подумал, что чувствую их благодать, всех моих августейших разом, даже Ильсоры, которая немного пришла в себя – но крышу не сносит, не пьянею, что-то изменилось. То ли в них, то ли во мне, то ли вокруг…

От этого разговора мы не то чтобы успокоились, но как-то примирились с происходящим. Даже планов не строили, потому что совершенно не представляли, что нас ждёт. Просто стояли рядом и смотрели, как мимо пролетает Заозерье.

С его мягкой погодой, розами и флагами с чёрной кляксой в центре.

Королева была права: поезд прибыл в столицу как раз к обеду.

Город оказался большой, больше, чем я ожидал, но словно не из нашего времени. Предместья – совсем деревня, какие-то лачужки, крытые чуть ли не соломой, зато в осеннем золоте сплошь, потом – громадный завод за глухим забором, трубы небо коптят и запах чего-то алхимического и горелого прямо вынудил нас закрыть окно. А дальше – городской центр, какой-то неухоженный и вызывающий разом. Заросший, как парк – и деревья делали его уютнее, увешанный флагами – и красное смешивалось с рыжей листвой…

Вокзал оказался большим и красивым, с башенкой в средневековом стиле, но обшарпанным зданием – будто именно со средних веков его и не красили, и не отмывали тусклых стёкол. Его оцепили – даже из вагонного окна мы увидели конных жандармов с красно-чёрными шевронами – но вокруг оказалась такая толпа, будто они тут, в Заозерье, тоже были в курсе про святоземельскую благодать и рассчитывали на капельку.

Королева вышла из купе в роскошном чёрном костюме и белоснежной блузе – очевидно, посоветовалась с камеристкой и они обе нашли что-то более траурное, чем синий бархатный туалет. Взяла себя в руки: лицо королевы было припудрено, следы слёз скрыли удачно, причёска ей шла – всё красиво и прилично. Вирелла всё ещё была очень красива. Но без очков видно, как у неё тяжело на сердце.

Королева – чёрная. Высочества – белые.

А на перроне прибытия дожидался караул в мундирах того зелёного цвета, который почти коричневый. И знамёна плескались, и по радиотрансляции врезали какой-то суровый марш, парадный, угрожающий даже, но категорически не траурный.

И под знамёнами нас встречали официальные лица.

Рэнг не прислал телеграмму, но на вокзал приехал. Не в костюме, а в таком же буром мундире, как и его солдаты или жандармы. С чёрно-красными осьминогами в петлицах, с чёрно-красным шевроном, тоже осьминожьим. И с настолько упырьей надменной мордой, что я даже удивился: почему он не пытается хоть как-то это скрыть, что ли… Всё-таки отец у него вчера умер, можно было бы скорчить печальную мину – хотя бы просто для приличия…

И вся свита Рэнга носила мундиры – кроме одного человека. Рядом с ним стоял живописный мужик, лет сорока или около того, коренастый, в гражданском, в шикарном прям костюме песочного цвета и тёмно-красном галстуке. Вся свита стриженая – ну что, не носить же локоны с мундиром! – а у этого буйные чёрные с проседью заросли на башке, чуть не дыбом стоят. И взгляд тёмных прищуренных глаз – цепкий и умный. Злой, но умный. На фоне обломов с тупыми мордоворотами этот тип показался мне почти симпатичным… нет, не так. Самым симпатичным из толпы.

Это если из окна смотреть.

Потому что на перроне всё изменилось. Мы подходили – и Дар разгорался, набирал силу, как пожар. Подошли ближе – а он – фухх! – и в горле, в груди, я весь горю. И вся эта банда для меня – как стеклянные.

Что я внутри Рэнга немедленно учуял, да почти увидел эту чёрную дыру, воронку в никуда – вообще не удивило. Что среди его прихвостней с такой же был каждый второй – ну понятно же! И никакого липкого мёда вокруг, никакой слякоти – они все горели сухим жаром, про который хотелось сказать «адский». Но вот тот, в гражданском…

Он тут был один настоящий. В нём бушевало натурально пламя Дара, даже я бы не сказал, что совсем уж грязное. Нет, ну коптило сильно… Но я его не чувствовал как последнюю гниду, скорее, как… не знаю… как змею, например. Как сильную хищную машину смерти, которая не для радости убивает, а пожрать. И пока Рэнг нас разглядывал как-то даже плотоядно, его этот некромант мне почти улыбнулся. Понимающе так.

Зато среди его свиты были такие, что улыбались. Сально. Учуяли благодать – и их так растащило, что они даже особой разницы не делали, между принцессами и Лэриком: всех троих высочеств облизали бы с головы до ног перед тем, как сожрать.

А Вирелла, мне кажется, растерялась. Потому что по протоколу, наверное, полагалось бы обняться и порыдать, если не с Рэнгом, то с Лигной, которая стала вдовствующей королевой. Но Лигны на перроне не было, а обниматься и рыдать с Рэнгом казалось совершенно невозможным. Легче с крокодилом обняться и поплакать.

Рэнг осклабился и сказал:

– Как я рад вас видеть, дорогая тётушка. Получилось так досадно и печально… батюшка вот умер, а как бы он тоже порадовался…

Вирелле стало худо. Просто ощутимо худо: дома-то упыри были свои, они её не трогали, она сама могла их натравить… а тут… тяжело впервые видеть упыря не со стороны хвоста, а со стороны оскаленной морды. Когда с клыков капает слюна, да ещё и с кровью, не дай Бог…

Принцессы обняли её с двух сторон. Рошер стоял рядом, почти смирно, как гвардеец в карауле. Рэнг любовался сценой, как живописным полотном.

– Может, хватит глазеть? – спросил Лэрик мёртвым голосом. – Матери тяжело разговаривать. Она всерьёз жалеет дядьку, она его любила. У вас есть место, где дама, которая больна от горя, могла бы отдохнуть с дороги?

– Лэрик, моя радость! – воскликнул Рэнг, а его рожа стала просто неприлично плотоядной. – Как ты вырос, надо же… зубки прорезались, да, белый принц? Рад тебе даже больше, чем кузинам, если это возможно…

– Ага, – сказал Лэрик. – Я тебе тоже страшно рад, ля-ля-ля, что там полагается по этикету, а сейчас вели мотор подать, матери плохо.

– Вы, белые, храбрые… – протянул Рэнг почти глумливо. – Храбрые и глупые. Фамильное.

И только тут меня учуял. Чутья вообще нет или отбито оно – по-моему, он не на Дар, а на мою физию отреагировал. Я чуть-чуть потерял контроль.

А Рэнг испугался. Вот реально: он не ожидал. Психанул. И так – раз! – обернулся к своему некроманту в гражданском, резко.

И тот ему что-то сказал еле слышно. Я не расслышал, во всяком случае.

– Ладно-ладно, – громко сказал Рэнг, – я всё понимаю. Пройдёмте к моторам, конечно.

Попытался благодушничать, но вышло фальшиво.

А некромант его улыбнулся мне уже откровенно. И весело: яркие зубы блеснули. И подмигнул.

Сильно меня удивил. Моим – вообще нашим – союзником не мог же быть никак. Но ладно: я ему немножко кивнул и улыбку так… обозначил.

А Лэрик, пока мы шли к моторам, незаметно нашёл и сжал мою руку. Его благодать отдавала горючкой и пеплом. Я спиной чувствовал принцесс, холодную звёздную ярость Глейзы и панический ужас Ильсоры, и думал: я ведь убью за них. Всерьёз. Никакой я не беленький птенчик. Если понадобится – буду драться с чётким и прямым намерением: убить гада, который творит зло.

В частности – который творит зло моим августейшим. Но есть ощущение, что не только им.

Как человека тяжело вылечить, вдруг подумал я. Ярко вспомнил, как Лэрик и Глейза лечили Аглира, их напряжённые осунувшиеся лица. Даже если на то Божья воля, даже если Господь помогает – как тяжело…

И как просто убить.

Огоньки свечей…

У меня душу резало, что спины девушкам и королеве прикрывают наши охранники-простецы. Страх за августейших и за Рошера, страх.

А ещё понимание и тихая ненависть.

Моторы у них были – чёрные «сполох-мотор» слегка уже устаревшего образца. Не в старом стиле, а старых моделей – широченные и без верха, двигатели слабоваты. Отчим называл такие «представительская калоша». Были неистово в моде лет пять назад, когда на таком же, только сливочно-белом, разумеется, любил выезжать Иерарх, приветствуя паству. Очень удобные для выпендрёжа калоши.

Но самое интересное – не моторы, конечно, а толпа, которая при виде Рэнга восторженно завопила и потянулась. Его оцепление их прямо силой сдерживало, жандармы держались за руки и спинами напирали, чтобы добрые подданные их не снесли, а добрые подданные лезли вперёд изо всех сил. У девиц вид был совершенно одержимый.

Лэрик быстро взглянул на меня, а я только чуть пожал плечами – я сам обалдел. У меня только было такое чувство, что благодать, помноженная на одержимость, тут совсем крыши посносила, как ураган. Какая-то тётка рыдала и тряслась, юные девушки с совершенно безумными лицами визжали так, что уши закладывало – и толпа ревела, как голодный зверь.

У нас-то бывало страшновато смотреть… здесь – не страшновато, а прямо жутко.

Но, судя по тому, как Рэнг встал в моторе и сделал им всем ручкой, улыбаясь во все зубы, сколько имел – ему всё очень понравилось. Прямо очень.

А мне понравилось, что у него хватило ума подать нам отдельный мотор. «Калоша» была широкая, мы кое-как разместились там, но эта теснота успокаивала даже королеву.

Хотя мы, конечно, смотрелись совсем не представительно. Кильки в банке. Хорошо, что принцессы такие тоненькие.

Рошер с переднего сиденья повернулся к нам, насколько смог.

– Держись, сюпруг, – сказал Лэрик. – Всё только начинается.