Текст книги "Волк в овчарне (СИ)"

Автор книги: Макс Мах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

– Мне нравишься ты, – признался Эрвин, решив на этот раз «не робеть и не тормозить», – но это платье тебе действительно идет.

– Ого! – ничуть не смутившись, подняла Белла изящную бровку. – Это вы, милорд, объяснились мне сейчас в любви?

– Да, миледи, – улыбнулся ей Эрвин, – все обстоит именно так. И, если это вас не пугает, я бы высказался более определенно.

– Высказывайтесь! – разрешила Блэк.

«Даже так?» – Эрвин был по-хорошему удивлен.

Похоже, не только он запал на нее, но и она тоже влюбилась. Правда, возникал вопрос, а могут ли девочки в этом возрасте влюбиться по-взрослому? Однако, если память ему не изменяет, нимфетке Губерта[3] тоже было где-то лет одиннадцать-двенадцать, и мужик с ней даже спал. А он, Эрвин, все-таки не сорокалетний Губерт, а вполне себе ровесник красивой девочки Беллатрикс.

– Я… – В этом месте следовало сыграть некоторую нерешительность. – Я люблю вас, миледи.

– Это ведь не шутка? – нахмурилась Белла.

– Я могу поклясться! – совершенно серьезно заверил ее Эрвин.

Ему нравилось, куда именно свернул их разговор, но он понимал, разумеется, что идет по тонкому льду. При всей ее серьезности, при всем ее не детском уме, Беллатрикс все еще оставалась ребенком, маленькой девочкой, в крайнем случае девочкой-подростком со всеми вытекающими из этого факта следствиями.

– Ты же понимаешь, что это крайне серьезное заявление? – Она, что удивительно, не смутилась и не покраснела, стояла и смотрела ему прямо в глаза.

«Ну и поворот!» – отметил Эрвин краем сознания, но только краем, потому что мозг его был занят сейчас совсем другими вопросами.

– Я готов попросить у леди Вальбурги твоей руки… – сказал он, раскрывая перед ней свои только что возникшие, но, тем не менее, далекоидущие планы. – Или ты уже с кем-то помолвлена?

– Нет, Эрвин, – покачала головой Белла, – я ни с кем не помолвлена, и бабушка знает, что я выйду замуж только за того, кого выберу сама.

– Так выбери меня! – предложил Эрвин, ощущая, что проваливается в бездну, но ничуть не сожалея о своем спонтанном броске в неизвестность.

– Я подумаю…

Наверное, разочарование слишком отчетливо отразилось на его лице, потому что в следующее мгновение девочка шагнула к Эрвину и коротко поцеловала его в губы. Не клюнула и не «чмокнула», как это водится у молодых да ранних, а поцеловала по-настоящему. Очень по-взрослому, хотя и коротко.

– Я не сказала «нет», – улыбнулась она, отступая от Эрвина. – Но брак – это слишком серьезный вопрос, чтобы решать его вот так сразу, с сейчас на сейчас.

– Не думаю, что хочу рожать пока мне не исполнится хотя бы двадцать, – уточнила она свою позицию после короткой паузы.

Прозвучало совсем не по-детски, не детским был и взгляд Беллы. Были бы они оба взрослыми, Эрвин сказал бы, что это был многообещающий взгляд, такой, после которого начинаются отношения. Не помолвка или свадьба, а именно отношения, подразумевающие близость.

«Умереть не встать!»

– Еще один поцелуй? – осторожно, чтобы не вспугнуть удачу, спросил Эрвин, которому страсть как хотелось сейчас поцеловать Беллу.

– Хорошо, – улыбка стала еще шире, – но не увлекайся. Сможешь?

– Давай проверим, – ответно улыбнулся Эрвин, делая шаг навстречу.

Было ужасно волнительно обнять девочку за плечи и, опустив голову, впервые осознанно поцеловать ту, которая ему так понравилась. Разница в росте заставила Беллу приподняться на носочках и немного запрокинуть голову назад, так что Эрвин перенес свои ладони с плеч девочки на ее спину, вернее на лопатки. И надо сказать, его жаром окатило, едва он обнял ее и прижал к груди. Ну а когда, его губы коснулись ее губ, он и вовсе был вынужден срочно брать себя в руки, иначе мог случиться конфуз. Еще не хватало упереться своим вставшим в стойку членом ей в живот!

Целоваться Белла умела, что было более, чем странно, учитывая кто она и где воспитывалась, но не Эрвину на это жаловаться. Главное, поцелуй был именно таким, каким он его себе навоображал, и жалеть можно было только о том, что поцелуй этот не предусматривал продолжения. Они лишь постояли пару мгновений, уже разорвав поцелуй, но еще не отстранившись друг от друга, и, оставив произошедшее без комментариев, не сговариваясь предпочли промолчать и, вызвав домовика, отправиться на прогулку.

Гуляли долго. Посидели в кондитерской, уплетая запредельно вкусные пирожные. Сходили в кино на «что-то там про любовь»[4]. Прогулялись по набережной Виктории[5] и совершили дерзкий набег на магловские магазины. А там среди прочего наткнулись на конфекцион[6]. Вернее сказать, это был магазин женского белья. Кое-что «неприличное» было выставлено даже в витрине, так что Эрвин вполне насладился выражением, возникшим на лице Беллы, когда она увидела манекены, наряженные в кружевные трусики и прозрачные бюстгальтеры. Это зрелище дорогого стоило. Смущение, переходящее в стыд, и в то же время восторг и вожделение, от которого вспыхнул огонь в серых глазах девочки. Белле было, разумеется, неудобно. И вообще, то есть, в целом, поскольку все это, по-видимому, шло в разрез с ее строгим воспитанием, – да еще и нежный возраст в придачу, – и, в частности, ведь рядом с ней в этой пикантной ситуации оказался мальчик. Эрвин все понял правильно, и тут же сказал, что сюда он с ней конечно же не пойдет. Лучше пока сходит в магазин спорттоваров, но попросил при этом ни в чем себе не отказывать, протянув девочке довольно-таки толстую пачку пятидесятифунтовых банкнот. У Беллатрикс магловских денег оказалось совсем мало, – и откуда бы им взяться? – так что до этого момента везде, где следует, расплачивался Эрвин, но идти с ней в магазин женского белья, – и еще не факт, что там держат ее размер, – было бы явным перебором. И вот вопрос, как так-то? Смущение смущением, но ведь деньги взяла без возражений и в магазин пошла едва ли не танцующей походкой. Но вскоре возник еще один не менее интересный вопрос, что одиннадцатилетняя девочка может так долго делать в бутике, торгующем, скажем так, эксклюзивным женским конфекционом? Сорок минут! Ебать-колотить!

«И что, черт возьми, она могла себе там купить?»

Для бра, вроде бы, рано. Если что и есть, то не так, чтобы много, и бюстгальтер пока не нужен. Пояс с чулками, трусики, комбинация? Ночнушка или пеньюар? Бог весть, что ей там могло приглянуться, но деньги она Эрвину не вернула, и значит все потратила.

«Хочу это увидеть!» – решил он.

И не сами неглиже, бог бы с ними, а ее в них! Полураздетую, совсем раздетую, одевающуюся или раздевающуюся… Но пока об этом можно было только мечтать.

[1] Говядина Веллингтон (англ. beef Wellington) – праздничное блюдо из говяжьей вырезки: мясо, запечённое в слоёном тесте.

[2] Клофелин с 1990-х годов используется злоумышленниками в преступных целях: при его добавлении в прохладительные и особенно в алкогольные напитки, выпивший такой напиток человек часто теряет сознание в результате гипотензии, что позволяет преступнику его обокрасть или произвести со своей жертвой другие криминальные действия. При этом отравление клофелином (и другими психотропными веществами) нередко приводит к смерти. Такие криминальные действия квалифицируются как разбой, отравление фармацевтическими препаратами – распространённое преступление, и первым препаратом, использованным с такой целью, был клофелин

[3] Роман Набокова «Лолита».

[4] Предполагаю, что смотрели они «Красотку», проникнув в зал с помощью магии.

[5] Набережная Виктории занимает два километра между Вестминтерским мостом и Блэкфрайерс.

[6] Конфекцион – магазин или его отдел, торгующий готовым платьем и бельем.

Глава 10

Глава 10

Ночью, лежа в постели, Эрвин задумался о том, что, черт возьми, с ним происходит?

«Ты что, друг, в самом деле влюбился в одиннадцатилетнюю пигалицу?»

Получалось, что так оно и есть. Все, как положено: расстроенные чувства, учащенное сердцебиение и прилив крови к лицу и не только к лицу… Желание видеть ее… И желание иметь. Все по-взрослому, но она-то ребенок, а он все-таки не сраный Гумберт Гумберт[1] с его страстью к нимфеткам. Вон их сколько вокруг! Есть и вполне оформившиеся девицы с четвертого или пятого курса. Однако для него они просто красивые девочки. С теми, кто постарше, – с шестого, скажем, или с седьмого курса, – можно было бы, конечно, замутить, но это не любовь. Это обычное внимание к сексуально привлекательной фемине. Чистая физиология, чуть подкрашенная социализацией и романтикой. Желание есть, а чувств особых нет. А вот с Беллой все иначе. Половой интерес, разумеется, присутствует, но он вторичен и является производным от чувств. Любовь земная, кто бы что ни говорил, она, блядь, ни разу не платоническая, она всегда имеет сексуальный подтекст. Любить и не хотеть предмет любви – это извращение. Хотеть можно и не любя, но, где любовь, там и страсть, влечение, желание и все прочее в том же духе. И это, в сущности, аксиома, но есть нюансы.

Белле Блэк всего одиннадцать лет, и она, по сути, все еще ребенок. Вопрос, однако, звучит несколько иначе. Для кого она, мать вашу, ребенок? Для сорокашестилетнего Эрвина Грина? Для двадцатитрехлетнего Алексея Брянчанинова? Или для одиннадцатилетнего лорда Бойда? Если на то пошло, Эрвин и сам еще мальчишка, и не будем забывать, что возраст согласия – это изобретение нового времени, и не факт, что он соблюдается в сообществе магов. Всего двести-триста лет назад в той же магловской Англии выдать десятилетнюю девочку замуж за сорокалетнего мужика было обычным делом, если, конечно, найдете такого «старого» жениха. Не доживали тогда мужчины до такого преклонного возраста. Но речь не о них, а о женщинах. Когда они выходили замуж, в каком возрасте начинали трахаться и рожать. У Блэков кстати совсем недавно, чуть ли не поколение или два назад, тоже был такой случай, но тому Блэку было, вроде бы, тринадцать. Смутно помнилось, что будущая королева Марго, сиречь Маргарита Неварская тоже начала свою сексуальную жизнь раньше, чем у нее случились первые месячные. Так что, у всех по-разному. Все это несколько утешало Эрвина, примиряя его с внезапно вспыхнувшим чувством к девочке Беллатрикс.

Впрочем, молодой организм не только хотел, он еще и мог. Мог, например, заснуть вопреки обуревавшим Бойда тяжелым мыслям и спать потом мог до побудки, организованной Эрвину каким-то хитрым артефактом, заменяющим магам магловский будильник. И опять-таки, что значит молодость! Вскочил, как в задницу ужаленный, разбудил Поттера, умылся, собрался и вперед. Разминка, пробежка, холодный душ…

– И нечего, Поттер, орать, как резанный. Ничего с тобой не случится. Это всего лишь холодная вода. Ты же хочешь быть здоровым и сильным? Вижу, что хочешь! А раз так, нужно, друг мой, закаляться. Здоровье само к тебе, Гарри, не придет и силу с собой не притащит! Так что, давай, Поттер! Вперед и с песнями!

Видит бог, Поттер старался. Да и Эрвин не зевал, претворяя в жизнь главный лозунг всех отцов-командиров: не можешь – научим, не хочешь – заставим. И, похоже, Мальчик-Который-Выжил начал понемногу осознавать, что учеба во всех ее проявлениях – это не временные обстоятельства, а факт его жизни, распланированной Бойдом на много лет вперед. Понял, принял, – ну или смирился с тем, что есть, – и зашагал куда велено, постепенно втягиваясь в процесс «перековки сарафана в доспех»[2], и даже делал на этом тернистом пути очевидные успехи. И это хорошо, поскольку времени на уговоры и понукания у Эрвина попросту не было. Он ведь сам тоже учился, как проклятый. Ему жизненно важно было вжиться в этот новый для него мир, причем вжиться по-настоящему, стать в нем своим, а значит, понять, как устроено общество в магической Британии и как оно стало именно таким, каким стало. А это означает, что Эрвину предстояло перелопатить огромное количество разнообразной литературы. История, этикет, книги Родов и Семей, писаные законы и негласные правила, и, разумеется, периодика, как старая, так и новая, и не только английская, к слову сказать. Французская, немецкая и русская, – спасибо знанию языков, – была тоже востребована. Правда, читал ее в Хогвартсе, похоже, весьма ограниченный круг лиц, если кто-то читал вообще. Многие газеты и журналы выглядели так, словно их не касалась рука человека, и это не удивительно. Во-первых, английские маги были ленивы и не любопытны, а во-вторых, зачем англичанам, – и неважно маги они или маглы, – знать иностранные языки? Разумеется, исходя из особенностей их жизни, маги по необходимости изучали латынь, которую в большинстве своем, тем не менее, знали с пятого на десятое, и еще, пожалуй, староанглийский. Однако уже древнегерманским и древнескандинавским владели всего лишь считанные единицы, а ведь на этих языках были написаны многие магические книги, не говоря уже об исторических хрониках и личных дневниках магов прошлого. И к слову сказать, этих языков Эрвин не знал, – в Гардарике учили древнеславянский и старофранцузский, – и сейчас он спешно пытался наверстать упущенное. Другим, может быть, знание языков и без надобности, а ему в самый раз, потому что, усвистав из Гардарики и став из молодого мужчины «юным пионером», Эрвин решил, что жить теперь будет долго и счастливо, никому не подчиняясь, но и не делая никому зла, если, конечно, они этого не заслужили. Ну а чтобы претворить этот план в жизнь, надо было многое знать и еще больше уметь. Поэтому Бойд не только читал, учил и запоминал. Он вовсю упражнялся, ежедневно кастуя палочкой, как минимум, час-полтора, и не забывая при этом выделить время на восстановление и поддержание прежних отнюдь не лишних навыков.

Однако, если найти заброшенный класс, в котором можно отрабатывать чары и трансфигурацию, совсем несложно, – замок-то огромен и заселен едва ли на треть, – то получить доступ в зельеварню, прочно оккупированную сукой Снейпом, невозможно в принципе. Так что пришлось Эрвину оборудовать собственную зельеварню. Хорошо хоть, что, отправляясь в Хогвартс, он взял с собой все необходимое, включая кое-какие алхимические приблуды. Однако поиски подходящего для лаборатории места заняли довольно много времени, и это при том, что у него хватило ума найти в старом издании «Истории Хогвартса» план-схему замка. Кроки[3], а это были именно они, были выполнены достаточно грубо и не покрывали всей территории школы, но зато на этой своеобразной карте были представлены кое-какие помещения, о которых обитатели Хогвартса даже не подозревали. Забросили еще в давние времена и забыли за ненадобностью.

Одно из таких помещений как раз удовлетворяло требования Эрвина, как по размерам и уединенности, так и по скрытности. Там, на вершине давным-давно никем не посещаемой Дозорной башни, Эрвин разместил привезенное в Хогвартс оборудование, спрятав и заперев вход в лабораторию с помощью найденного в хранилище Бойдов древнего артефакта. Теперь у него появилась возможность варить все подряд, и первым, что он сделал в этой своей личной зельеварне, стали два «чисто женских снадобья». «Песнь Фрейи» действовала, как легкий наркотик, снижая напряжение, поднимая настроение и чуть-чуть демпингуя женское либидо. Ничего аморального, но, если дойдет до дела, элексир может поспособствовать получению девушкой настоящего удовольствия от секса. Все остальные зелья, так или иначе связанные с женскими надобностями, Эрвин принес с собой из Гардарики, а вот это снадобье отчего-то не взял. Впрочем, на всякий случай он сварил еще целую пинту[4] снадобья, уменьшающего неприятные ощущения во время регул. Ему это было уже без надобности, – его Гриша осталась в другом мире, – но Белле в будущем может понадобиться, а может быть, нужно уже и сейчас. Иди знай, начались у нее уже месячные или нет?

«Спросить, что ли? А морду лица не набьет?»

Однако, если с зельеварением и традиционной местной магией все как-то устроилось, то вот с гардарикской боевой волшбой дела обстояли хуже некуда. Ее просто негде было тренировать. В особенности это касалось огня. Лед еще так-сяк можно было опробовать даже в помещении обычного размера. Ментальные посылы получалось отрабатывать на других учениках, но вот огонь… Во-первых, опасно. А ну как полыхнет в полную силу? А во-вторых, для огненных конструктов просто не было достаточно места. Их бы следовало отрабатывать над гладью воды, но Черное озеро не подходило из-за близости к Хогвартсу. Днем многие увидят его экзерсисы, ночью тем более. А между тем, огненный бой являлся наиболее эффективным оружием из всех возможных. И в том, что это так Эрвин смог убедиться вечером 31 октября.

Хэллоуин странный праздник, и праздник ли, это вообще? В Гардарике его не отмечали, – там Велесова[5] ночь была не слишком популярна, – а Эрвин Грин слышал про Хэллоуин лишь краем уха. Где наемники, и где маскарад? В общем, Эрвин ничего особенного в этом дне не находил, но раз вся школа празднует, то почему бы и нет. Однако возникал вопрос, что празднуем: Хэллоуин или победу над Тем-Кого-Нельзя-Называть? Но, если второе, то отчего бы не помянуть по такому случаю тех, кто отдал за эту победу свою жизнь, оставив сиротой собственного сына? Но, нет. Не вспомнили. Ни за завтраком, ни за обедом, ни за праздничным ужином никто даже не поминал Поттеров, ни взрослые, ни дети, никто. Один бедный Гарри сидел за столом хмурый и нисколько не веселый. Ему как раз было о чем жалеть и кого оплакивать. Грустный день, особенно теперь, когда он наконец узнал, что отец его не наркоман, а мать не шлюха. И при всем при том именно Поттер заметил, что за факультетским столом отсутствует Гермиона Грейнджер. Только он один вспомнил, что ее не было и за обедом, а всем остальным было, вроде бы, пофиг.

Девочка, конечно, проблемная, кто бы спорил. Мало того, что маглокровка, отличница и книжки читает, – единственная гриффиндорка кстати, кого Эрвин постоянно встречал в библиотеке, – так еще и активна не в меру. На уроках руку тянет, лезет ко всем с советами и помощью, когда ее об этом не просят, и делает замечания, словно это ее обязанность. Потому и друзьями-подругами не обзавелась, а вот недоброжелателей нажила за эти два месяца, что называется, выше крыши. Слизеринцы ее презирают, потому что «места своего не знает» да еще и права качает, а привыкшие к бардаку и безделью гриффиндорцы – потому что храбрые и благородные хорошо учиться в массе своей не приучены, не умеют и не любят, – а многие и неспособны, – ну а честность им нужна лишь для того, чтобы прямо сказать: «правила и предписания нам не указ». Другое дело, что отсутствие девочки умудрились прошляпить и Минерва Макганагал со старостой Перси Уизли, в обязанности которых как раз и входит следить, чтобы с детьми ничего не случилось.

Так вот, пока выясняли между собой, опрашивая девочек-соседок Гермионы по дортуару, пока соображали, что надо бы, наверное, сообщить декану, прибежал профессор Защиты от Темных Искусств и, проблеяв, что в школе тролль, упал в обморок. Началась паника, и всем сразу стало не до Девочки-Которая-Где-то-Там, поэтому Поттер решил идти за ней один, – типа, предупредить, что в школе тролль, – и тут уже Эрвин не смог не поддержать инициативу своего друга-приятеля, но заставил, раз уж так, идти с ними Рона Уизли, являвшегося так сказать виновником торжества. Это он обидел Гермиону, бросив в ее сторону несколько резких и несправедливых, но главное, обидных слов. И это именно из-за него она весь день проплакала в женском туалете на втором этаже. Так что пусть теперь искупает свою вину, и идет вместе со всеми искать Грейнджер.

О том, что делать этого не следовало, Бойд, увы, подумал только тогда, когда они вляпались по самое, «не могу». Толку от Уизли, как с козла молока. Впрочем, справедливости ради следует заметить, что перед «лицом» тролля все балласт: и Рон Уизли, и Гарри Поттер, и талантливая Гермиона Грейнджер. Нечего им было противопоставить этой машине убийства, так что пришлось отдуваться за всех одному Эрвину. Однако сделать что-нибудь путное с помощью волшебной палочки он не мог. Просто не умел, потому что тупо не успел научиться ничему пригодному для боя с троллем. Оставалось огненное или ледяное копье, но про лед, к сожалению, достоверно не было известно, пробьет ли он толстую шкуру людоеда. А вот огонь прожжет ее наверняка, и значит выбора, на самом деле, не было. Тролль приближался, круша все на своем пути, снося умывальники и туалетные кабинки, а, между тем, Поттер и компания находились как раз где-то там, то ли в одной из кабинок, – откуда Гарри пытался достать впавшую в прострацию девочку, – то ли в углу под раковиной, то ли всего понемножку. Бросив быстрый взгляд за спину, Эрвин убедился, что никто за ним не наблюдает, и, более не медля, метнул в тролля огненное копье. С левой руки, но достаточно сильно. На полигоне в офицерском училище в Ниене он пробивал таким копьем трехсантиметровой толщины броневую плиту. Голова тролля оказалась менее прочной, чем броневая сталь, а мощность копья гораздо выше, чем следует. Все-таки сказывались общая растренированность Эрвина и разница в характере магических потоков. В результате, на такой короткой дистанции копье не пробило голову монстра, а снесло ее напрочь, заодно отбросив крупное и наверняка тяжелое тело назад, так что обезглавленный тролль болидом вылетел из женского туалета в коридор. Дверь-то он перед этим вышиб вместе с куском стены, так что проем оказался достаточно широким, чтобы пропустить через себя эту гору мертвого мяса.

«А не слабо так!» – изумился Эрвин, но все обстояло не так хорошо, как ему показалось в первый момент, потому что вылетевшее в коридор огромное зеленовато-серое тело едва не пришибло спешащих на шум битвы профессоров Макганагал и Снейпа. Впрочем, не зашибло, а жаль, даже при том, что Макганагал тетка, в сущности, неплохая, в смысле не вредная, к тому же какая-никакая, а родственница Бойдам. Но не заслужила она пока его любви и уважения. И заслужит ли когда-нибудь, один большой вопрос.

Естественно, эти двое не удосужились спросить, что, черт возьми, здесь произошло, а сразу ринулись метать громы и молнии. Судя по всему, их возмутило то, что Бойд и невовремя вылезший из-под раковины Уизли не выполнили приказ директора и не ушли вместе со всеми в факультетскую гостиную. Однако изложено все это было так, что Эрвин мог честно сослаться на то, что ничего из их инвектив не понял. Ну, он им так, собственно, и сказал.

– Ничего не понимаю, – почти честно признался он, выслушав поток сознания декана Гриффиндора и наполненные сарказмом и откровенными оскорблениями вопли декана Слизерина.

Одна несла какую-то безумную хрень, смысла которой Эрвин так и не разобрал, хотя слушал ее спич добрых десять минут, другой – был не лучше, но злее. А тут еще подоспели Флитвик и Дамблдор, и, если бы Эрвин не остановил первых двух, то вторые два легко втянулись бы в бессмысленное сотрясение воздуха, тем более что на шум из дальней туалетной кабинки появились еще двое гриффиндорцев. И все это рядом с обезглавленным трупом горного тролля. Проблему надо было решать и решать быстро, и уж точно не детскими методами. Эрвин прекрасно знал великое правило всех конфликтов: кто первым крикнет «Держи вора!», тот и прав. Поэтому сразу после «ничего не понимаю», он взялся переводить стрелки.

– Господин директор!

Надо было остановить Грейнджер, которая в связи с полным отсутствием опыта взаимодействия с окружающей действительностью решила взять всю вину на себя. Решила и с рвением, достойным лучшего применения, бросилась воплощать свое решение в жизнь. Вот тут Эрвин и вмешался. Цапнул ее за узкое плечико, сжал так, чтобы впредь неповадно было встревать в разговор взрослых людей, и, отправив к себе за спину, перехватил инициативу.

– Господин директор! – обратился он к Дамблдору. – Я хотел бы внести ясность в то недоразумение, которое едва не стоило жизни нам четверым.

Он был сейчас в меру напорист и демонстрировал уверенность в себе и способность, если что, вынести конфликт за пределы школы. И вот, что удивительно. Он ведь ничего такого вслух не произнес, – ни обвинений, ни угроз, – но интонация и взгляд сделали это вместо слов.

– Слушаю вас, мистер Бойд!

Что ж, это была победа. Маленькая, скромная, но крайне важная, поскольку Эрвин получил возможность высказаться.

– Благодарю вас, господин директор! – легкий поклон, почти кивок, и все присутствующие поняли, что с директором говорит сейчас не «мистер Бойд», а «лорд Бойд». – Прежде всего, мне хотелось бы знать, откуда в школе взялся тролль? Ответ на этот вопрос, я думаю, открывает и тут же закрывает любую дискуссию о дисциплине. Кто привел в школу тролля? Мог ли он проникнуть в охраняемый замок сам? Какие меры были приняты для локализации проблемы и ликвидации чудовища?

– И в самом деле! – всполошилась вдруг Макганагал, по-видимому, сообразившая наконец, какого уровня пиздец едва не случился с ее учениками, а также с ней самой и со всей школой. – Откуда в Хогвартсе Тролль?

В принципе, на этом можно было закрыть тему, но Эрвин решил, что неплохо будет, если декан Гриффиндора в полной мере осознает свою ответственность за случившееся. И он рассказал всю историю так, как знал ее сам. Рон – малолетний идиот, но это не повод выводить его из-под удара. Гермиона – дура, не умеющая жить в социуме, но зато переживающая из-за каждой нелестной характеристики. Поттер… Даже трудно определить этот синдром героя. Откуда бы ему взяться, если мальчишка вырос среди маглов? Но, возможно, все дело в гипертрофированном чувстве справедливости и долга, однако Эрвин воздал должное и Поттеру, и Уизли, и Грейнджер. Возможно, поэтому вопрос о нейтрализации тролля ему удалось перевести в ответное оскорбление. Снейп не удержался и все-таки спросил, кто же на самом деле завалил монстра, на что Эрвин ответил, не задумываясь:

– Вы, профессор. Вы что забыли, как, рискуя жизнью, защищали нас от злобного тролля?

Вопрос был провокационный, и все это поняли, включая Дамблдора, который и хотел бы, наверное, вслед за Снейпом наехать на Эрвина и заодно на всех остальных, но учтя репутационные потери, которыми грозила огласка этой истории, все-таки промолчал. Умный старик. Знал, когда следует придержать коней. Так что участники событий отделались испугом разной степени тяжести, но никаких репрессивных мер по отношению к ним предпринято не было. Хотя и ответов на свои вопросы Эрвин тоже не получил. Историю замолчали, пыль замели под ковер, и все, как будто, остались при своих. Однако Эрвин вынес из этих событий весьма поучительный урок. Он окончательно решил для себя, что с Уизли ему не по пути. Не постеснялся и не счел за труд вправить мозги Гермионе Грейнджер, и начал, наконец, понимать те странности в судьбе Поттера, которые не только его возмутили, но и насторожили еще в первые дни учебы.

Рону он очень резко, хотя и без хамства, высказал свои претензии, предупредив, чтобы он больше не приближался ни к Поттеру, ни к Грейнджер. Причем сделал это при свидетелях и в присутствии Мальчика-Который-Выжил, сделав при этом акцент на том, что за два месяца учебы Уизли умудрился спровоцировать, как минимум, семь столкновений со слизеринцами, а крайним каждый раз отчего-то оказывался именно Гарри. В конце концов, даже в той истории с метлами и напоминалкой Невилла инициатором ссоры был тоже Рон, и он же больше всех на Гриффиндоре завидовал Поттеру, получившему место в команде по квиддичу и ставшему обладателем собственной дорогущей метлы. Эти обвинения вызвали у рыжего гневные возражения, но Эрвин своего добился. Поттер над сказанным задумался и посмурнел. Так что, желая закрепить успех, – типа куй железо, пока горячо, – Бойд коснулся еще одной нелицеприятной темы.

– Вот ты, Рон, все время звездишь, что твои родители были лучшими друзьями Джеймса и Лили Поттеров, – сказал он, буквально в последний момент успев заместить слово «пиздишь» на слово «звездишь», – а почему тогда альбом с колдографиями его родителей подарил Поттеру Хагрид, а не твоя матушка?

– Не знаешь? – продолжил он бросать свои инвективы, тем более что поблизости оказалась Макганагал, до которой он тоже хотел кое-что довести. – Тогда, может быть, ты знаешь, отчего они не взяли опеку над Гарри, когда он остался сиротой? Тоже не в курсе? Но, надеюсь, вы хоть посылали Поттеру поздравительные открытки на Рождество и на день рождения? Что скажешь, Гарри? Поздравляли?

– Меня никто никогда не поздравлял, – подтвердил мальчик худшие подозрения Эрвина, а декан пошла от этих слов красными пятнами. Очень удачно получилось.

Однако, этот разговор имел и другие последствия. Ночью, когда, по идее, Эрвину следовало спать, он сообразил, наконец, что болталось у него все время где-то на краю сознания.

«Кладбище! – понял он. – Кладбище в Годриковой впадине! Надо сводить мальчика на могилы родителей, от других-то этого не дождешься!»

Сказано – сделано, и в ближайшее воскресенье они вдвоем с Поттером сбежали из Хогвартса и, вызвав «Ночного рыцаря», поехали туда, где родился Гарри и где он стал сиротой. Посмотрели на коттедж Поттеров, прошлись по улицам деревни и, в конце концов, оказались на кладбище перед могилами Джеймса и Лили Поттер.

***

Хэллоуин 1991 года и последовавшие за ним события привели к тому, что Поттер окончательно и бесповоротно уверился в том, что у него есть друг и что это именно Эрвин Бойд и никто другой. С этого момента с ним стало проще иметь дело, и, вообще, мальчик явно стал меняться к лучшему. Изменения произошли и с Гермионой Грейнджер. Кажется, девочка прониклась словами Эрвина о ее поведении, поняла необходимость перемен, – если, разумеется, она хотела стать настоящей ведьмой, – и принялась за дело. Для начала она вообще перестала поднимать на уроках руку и отвечала теперь только на заданные ей лично вопросы, и помогала другим ученикам исключительно тогда, когда они ее об этом просили, – а они ее, разумеется, просили, потому что она, и в самом деле, была превосходной ученицей, – но вот списывать по совету Бойда она больше не давала никому и никогда. Не понимаешь материал, попроси о помощи. Не попросил, сам себе злобный буратино. Это можно было считать большим педагогическим успехом, если бы не одно «но». После событий в женском туалете поведение Грейнджер не просто кардинально изменилось в отношении окружавшего ее социума, оно поменялось в лучшую сторону и по отношению к Эрвину. Достаточно было заметить, какими глазами она на него теперь смотрит. Вывод напрашивался, она видела, как Бойд убил тролля. Видела и впечатлилась. Но до полной победы разума над инстинктами было еще далеко. Охотничьи повадки никуда не делись, хищник остается хищником даже если охотится не за косулей, а за новыми знаниями. Она продержалась четыре дня, но все-таки подошла к Эрвину с сакраментальным «нам нужно поговорить».