Текст книги "Волк в овчарне (СИ)"

Автор книги: Макс Мах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Волк в овчарне

Глава 1

Макс Мах

Волк в овчарне

(Гарри Поттер – детская версия)

Глава 1

Эрвин Грин по прозвищу Стилет не был монстром. Иногда он, правда, вел себя, как чудовище, но, в целом, Эрвин был всего лишь тем, кем он был: наемником и немного военным преступником. Так уж сложилась его жизнь, такова оказалась его судьба. Одна ошибка потянула за собой другую, а та следующую, и, в конце концов, получилось, как в поговорке: «коготок увяз – всей птичке пропасть». Сначала был спецназ ВДВ и Афган[1], потом с какого-то перепугу его занесло в Иностранный Легион[2], и все, собственно. Дальше ему было просто «не остановиться и не сменить ноги»[3]. Наемники редко могут остановиться и оглянуться. Пока позволяет здоровье и за эту работу платят хорошие деньги, никто никуда не уходит. И Эдик Гринев, ставший за бугром Эрвином Грином, не исключение. Когда-то, еще в советские времена, в фильме «Офицеры» один из героев сказал про себя, что есть, мол, такая профессия – родину защищать. Ну, а профессией Стилета была война со всеми ее ужасами и мерзостями. У Эрвина Грина ведь в послужном списке значились не только успешные рейды, кровавые расправы и блистательные операции. Полтора десятка ранений тоже, увы, входили в условия заключенных им когда-то контрактов. Неуязвимых солдат в спецназе нет и никогда не было. Уцелеть и не стать инвалидом – это удача, а боль, страх и помойки полевых госпиталей – это всего лишь издержки профессии, как и долгие переходы через джунгли и горы, через жаркие пески или малярийные болота. И все бы ничего, но нанимают диких гусей, по большей части, подонки, и задачи перед ними ставят соответствующие. Не каратели, конечно, – не приведи господь, – но операции против повстанцев, в особенности, если речь идет об Африке, мало чем отличаются от карательных экспедиций. Поучаствовал в одной такой, и вот ты уже военный преступник. А если в двух или трех? То-то и оно. И сам не думал, не гадал, а уже числишься в розыскных листах. Так это, на самом деле, и происходит, но, когда приходит понимание, оказывается, что поезд ушел, и ты по уши в дерьме. И, наверное, закономерно, что кончил Эрвин плохо. Был ранен в бою, брошен «соратниками» и, оставшись в одиночестве, долго и скверно умирал от полученных ран, забившись в зловонный отстойник канализационного коллектора. Мерзкое место, чтобы умереть, но Грин заслужил все испытанные перед концом страдания, хотя сам, разумеется, с этим никогда бы не согласился. Он не воспринимал случившееся с ним, как месть небес или воздаяние, поскольку не верил в то, что Добро всегда побеждает Зло, слишком много он видел в своей жизни примеров обратного. Раскаяние же претило Эрвину, поскольку ему была непонятна сама концепция покаяния и искупления, и он никогда не испытывал угрызений совести или чувства сожаления. И умер, как жил, оставаясь в душе все тем же монстром и подонком.

Тем более, удивительным оказалось для него пробуждение в незнакомом месте, в чужом теле и в крайне неприятной, хотя и до боли знакомой ситуации. Будучи отпетым материалистом, Эрвин не верил в загробную жизнь, хотя иногда и задумывался о возможности реинкарнации. Было любопытно, «посчитает» ли Сансара[4], что его грехи достойны того, чтобы переродиться шакалом или навозным жуком. Однако то, что с ним случилось, наверняка не было ни посмертным воздаянием, как его понимает церковь, ни результатом перерождения. Скорее это следовало считать переселением душ, но имелся нюанс. Его душа явно поменяла одно тело на другое, но при этом вынуждена была слиться, по крайней мере, на время с душой, обитавшей в этом теле прежде. Впрочем, ситуация изменилась достаточно быстро. Собственное сознание Эрвина осталось при нем, а вот сознание того, кому с рождения принадлежало это тело, выбили из него уже в присутствии нового хозяина.

Итак, Эрвин умер. Во всяком случае, в очередной раз потерял сознание и очнулся от боли и ужаса. Ужас, как он догадался несколько позже, принадлежал тому самому парню, которого уже в присутствии Эрвина неизвестные злодеи забили ногами насмерть. Так что боль, которую перестал чувствовать покойник, теперь целиком и полностью принадлежала новому хозяину тела. От нее он и отключился.

В себя пришел только через двое суток, – во всяком случае, так сказал ему санитар, – и место, где он очнулся, Эрвину решительно не понравилось. Это была больничная палата, но больница, – вот в чем дело, – явно принадлежала гребаному Третьему Миру. Впрочем, негров вокруг не наблюдалось от слова «совсем». На доброй дюжине железных кроватей, расставленных рядами в довольно большой, но порядком обветшавшей комнате со сводчатым потолком, лежали, – стонали, матерились, пердели и кашляли, – сплошные русаки. Говорили они по-русски, но на каком-то незнакомом Эрику диалекте. Собственно, о странном говоре больных и персонала он задумался несколько позже. Сначала ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержаться в сознании, изучить, хотя бы поверхностно, окружающий его «ландшафт» и обдумать в первом приближении ту жопу, в которую он угодил на этот раз. Честно сказать, думалось с трудом. Мысли путались, и в тот первый раз он ни в чем толком не разобрался. Сообразил только, что жив, но страшно избит, попил воды, поданной каким-то доброхотом, и тут же впал в беспамятство. В следующие четыре дня он приходил в себя еще, как минимум, три раза, и постепенно в его голове сложилась примерная картина происходящего с ним бреда.

Прежде всего, это было не его тело, и значит идея, мелькнувшая у него в голове в момент перехода из «смерти Там» в «жизнь Здесь», оказалась верной. Паренька, а он был лет на тридцать моложе Эрвина, действительно забили насмерть, и он «ушел», оставив в наследство Эрвину имя, знание языка, вернее, трех языков, и некоторые умения, которые еще следовало изучить. Язык, на котором здесь говорили, был похож на какую-нибудь поморскую гово́рю[5], – видел Эрвин когда-то документальный фильм о вологодских поморах, – но был разбавлен большим количеством старославянских архаизмов и заимствований из германских языков. Во всяком случае, в нем явно «потоптались» немцы, шведы и кто-то еще, кого он сходу не опознал.

Почившего в бозе паренька, а значит, теперь и самого Эрвина, звали Алексеем, а фамилия у него была Устюжанин. И это все, что было известно об этом несчастном. Эрвин даже своего точного возраста не знал, – вернее, не помнил, – не говоря уже о родителях и прочих родственниках. Определенно было известно лишь следующее. Алёкса Устяжан, – и откуда бы взяться такой форме имени? – знал три языка, причем его русский не смешивался с родным языком Эрвина, существуя как бы параллельно. Еще парень хорошо знал немецкий язык, но читал на нем скверно, и довольно свободно изъяснялся на польском, с трудом разбирая при этом даже печатный текст. Английский и французский языки принадлежали лично Эрвину, и получалось, что он нынешний знает пять языков, если считать русский язык за один, или даже шесть, если считать за два. Жил Алексей, однако, не в России, а в какой-то Гардарике, но ни о географии, ни об истории этого государства Эрвин ничего не знал. Было неизвестно так же, есть ли у него какое-нибудь постоянное место жительства, близкие или дальние родственники, друзья или, на худой конец, знакомые. В больнице для бедных, в которой оказался избитый до «полусмерти» Алёкса Устяжан, никто ничего про него не знал, даже его имени, пока он сам его не вспомнил. Однако из рапорта околоточного, любезно предоставленного ему милосердной сестрой, следовало, что били Устюжанина местные бандиты и, скорее всего, за дело, потому что просто так такие вещи не делаются. Чужака могли просто поставить на перо или избить, но забить насмерть – это было похоже на казнь, а не на обычное хулиганство. Наверное, поэтому, один из работавших в больнице санитаров, Акинфий, посоветовал Эрвину, как можно быстрее, покинуть Торговую сторону Хольмгарда[6] и уйти куда-нибудь за реку, а еще лучше, вообще, покинуть столицу.

– Из Хольмгарда тебе лучше бы уйти, – сказал он. – Узнают, что остался жив, придут и добьют.

– А куда идти-то? – тоскливо поинтересовался Эрвин, запертый в хилом теле жестоко избитого подростка и ничего не знавший об окружающем его огромном мире.

Был бы он в своем прежнем теле, вопросов бы не было. Солдаты везде нужны, да и выжить двухметровому бугаю, умеющему убивать, как дышать, намного легче. Однако, сейчас он был тощим оголодавшим дрыщом, у которого к тому же болело все, что только может болеть. И если этого мало, то Эрвин, который теперь Алекса, остался без половины зубов. Это он и так знал, ощупав языком полость рта, и в зеркало увидел, когда добрался до умывален. Впрочем, кроме отсутствия зубов, он о себе ничего путного не узнал. Волосы, вроде бы, светло-русые, остриженные под ноль уже здесь, в больнице, ну а внешность оценить было еще сложнее, поскольку лицо парня заплыло от множества синяков и было заклеено в нескольких местах медицинскими пластырями. Однако его новая внешность заботила Эрвина в самой малой мере. Куда важнее было состояние организма, а оно продолжало желать лучшего. Однако, держать его в больнице дольше необходимого, никто не хотел. Больница-то бесплатная, и одна единственная на огромную толпу страждущих, так что выписывать его надумали уже завтрашним днем. И поскольку идти Эрвину было некуда, вопрос его был вполне закономерным, но обращен был явно не по адресу.

– Я бы на твоем месте пошел на восток, – ответил ему, тем не менее, санитар. – Куда-нибудь на южный урал. Сейчас апрель. Здесь еще прохладно, а там уже, считай лето.

– Карту бы посмотреть… – тяжело вздохнул Эрвин.

– Это можно, – неожиданно кивнул Акинфий. – Подожди, паря. Сейчас схожу в книжную комнату. Там, вроде бы, есть атлас.

– А мне с тобой можно? – сразу же вскинулся Эрвин.

– А дойдешь? – Санитар смотрел на него с известным скепсисом. – Это, паря, под крышей. Выше пятого этажа.

Ну, да. Акинфий был прав. Шесть высоких этажей по крутым лестницам…

– Ты прав, – согласился Эрвин. – И знаешь, что. Мне бы еще лист бумаги и карандаш. Запишу, если что.

– Это можно, – снова кивнул санитар, усмехнулся и ушел в сторону лестницы, а Эрвин остался ждать в коридоре, сидя на старой исцарапанной и обчурханной деревянной скамье.

Что ж, в городе его по любому ничего не держало. От бывшего хозяина этого жалкого тела остались лишь общие знания, да и то не все, но не осталось практически ничего личного. Может быть, у него где-то есть родня, какие-нибудь друзья и знакомые, но Эрвин ничего об этом не помнил. И, значит, исходить следовало из того, что есть. А есть…

«Ничего у меня нет…» – констатировал он с тоской.

Одежда на нем была недорогая, но все-таки приличная, однако, она порвана во многих местах, и бог бы с ним, что вид, у него, как у бомжа, но, если он сейчас где-то в Гардарики, то есть, в Северо-Западной России, то в апреле здесь не только ночи холодные. В этих местах, насколько он помнил, и днем может быть нежарко. Это раз. Сам он избит, но, вроде бы, ничего смертельного, хотя это более, чем странно. Его же убили, разве нет? Но лекарь на утреннем осмотре сказал, что внутренние органы не пострадали и переломов нет. Только ушибы и гематомы… Эрвин не знал, как такое возможно, но факты упрямая вещь. Боли есть, что да, то да, но, в целом, состояние организма можно считать терпимым. Проблема только в зубах, но тут уж ничего не поделаешь. Пока не появятся деньги, протезов не сделать, так что с едой будут трудности, даже если он ее раздобудет. Однако и выбора нет. Акинфий прав. Отсюда надо уходить. Вот сейчас посмотрит на карту и поймет, где он находится и как далеко ему добираться до Екатеринбурга. По климату Южный Урал летом и ранней осенью место вполне кошерное, но странно, что Акинфий не предложил ему идти на юг. В районе Черного моря всяко будет теплее, на Нижней Волге тоже. Так отчего не туда?

Ответы нашлись в атласе. Судя по карте, страна, в которой оказался Эрвин, действительно называлась Республикой Гардарики, а он, стало быть, находился сейчас в ее столице Хольмгарде или по старо-новому в Господине Великом Новгороде. Страной городов Русь назвали древние норманны, которых затем в бесконечном множестве войн покорили северянцы, то есть новгородцы или, по-другому, северные русичи. В этом мире не осталось независимой Швеции и Норвегии, а о Финляндии никто даже не слышал. Зато здесь было Великое Княжество Литовское, которое тоже неоднократно бодалось с Гардарики, ничего, в результате, не приобретя, но зато потеряв по ходу дела Минск, Туров, Слуцк, Пинск, Новогрудок, Гродно, Вильно и Ковно и ужалось до территории Польши. Сохранился здесь и Хазарский каганат. Его Гардарика тоже успешно пощипала, прирезав себе обширные территории с такими крупными городами, как Любич, Чернигов и Киев. На востоке же Гардарика простиралась до Уральских гор, благополучно поглотив Булгарское и Уральское ханства. При этом, если верить легендам, сопровождающим карты[7], Гардарики являлась республикой, однако в бывшей Швеции, например, на автономных началах правили конунги и ярлы, а в Булгарии – ханы. Судя по всему, времена свободолюбивого и буйного новгородского Вече давно миновали. Теперь этим словом назывался парламент, а сенат скрывался под именем боярской думы.

Стало понятным и то, отчего Акинфий посоветовал идти на Южный Урал. На Черном Море сейчас было неспокойно. Там шел активный передел территорий между хазарами, русичами и литовцами, которые уже стали поляками.

«Что ж, Урал, так Урал…»

Впрочем, Екатеринбурга здесь не было, зато примерно в том месте, где он должен был быть, находился город Ревда[8] и еще с десяток городов и городков поменьше. Туда можно было добраться или по шоссейным дорогам или поездом, что показалось Эрвину куда более оптимальным решением, чем топать на своих двоих по обочинам дорог, надеясь поймать попутку и не влипнуть в неприятности.

«Значит, железная дорога…»

Расспросы санитаров и бедолаг, лечившихся в больничке, показали, что, если идти на запад, то выйдешь к реке и Старокаменному мосту. Это где-то час пути на твердых ногах и два часа в том состоянии, в котором находился Эрвин. За мостом же на 1-й Извозной улице при православном монастыре есть ночлежка для бездомных, и там же два раза в день выдают бесплатную еду. Утром кашу, а вечером – похлебку с горбушкой хлеба. Если же затем продолжить идти на запад к Новой Мельнице, – это уже часа четыре ходьбы, – то там есть языческий славянский храм, а при нем опять же ночлежка и волонтерская кухня, где в зависимости от времени суток накормят все теми же кашей или похлебкой. И уже оттуда, если свернуть на юг, за день можно добраться до железнодорожной станции Панковка, через которую грузовые составы идут с запада на восток, ну или наоборот. Но в Скандинавию Эрвину было не надо, а вот на Урал, возможно, очень даже. Все про все должно было взять дня четыре с двумя остановками в ночлежках и одной Христа ради в странноприимном доме при Спасо-Преображенском монастыре. Эти данные позволили Эрвину сверстать в первом приближении план «побега», и за оставшиеся до выписки два дня он выстирал свою одежду и, выпросив у сердобольной милосердной сестры иголку с катушкой черных ниток, зашил порванные места. Эти руки были конечно не такими ловкими, как прежние грабки Эрвина, но все-таки с грехом пополам они со своей задачей справились. Впрочем, его приготовления отнюдь не свелись к одной лишь починке одежды. Нашлось у Эрвина еще одно дело, которое стоило сделать до того, как он покинет больницу.

Суть в следующем. С тех пор, как он слез с кровати и начал, пусть и с трудом, перемещаться по больничным коридорам, Эрвин довольно быстро обнаружил, что вместе с телом и болью он получил в наследство от настоящего Алёксы Устюжанина некие не слишком впечатляющие, но все-таки настоящие сверхспособности. Парнишка оказался одаренным. Он неплохо видел в ночной тьме, переходя с обычного зрения на что-то сильно напоминающее зрение в инфракрасном диапазоне, и мог создавать на кончиках пальцев слабенькие электрические разряды. Ничего по-настоящему впечатляющего. Это были даже не молнии, а так голубоватые искры, как бывает, когда искрит плохой контакт. Способность на первый взгляд практически бесполезная, – ну, разве что, устроить короткое замыкание или вывести из строя простейший электрический прибор, – но, едва Эрвин понял, что это такое, как у него появилась одна крайне любопытная идея, которую, впрочем, следовало проверить, а уже потом радоваться.

Еще со времен своей боевой молодости, Эрвин умел воздействовать на акупунктурные точки[9]. Не иглоукалывание за неимением игл, но тем не менее, весьма эффективный способ лечить простуды, усыплять, когда мучает бессонница, и расслаблять тело без массажа. Делалось это симметрично двумя зажженными сигаретами, а точки находились, соответственно, на руках, – ниже локтя, – на шее и на плечах. Секрет был только в том, что надо было найти правильное место на коже и ни в коем случае не прижигать, а воздействовать на точку одним лишь теплом. Эрвина научил этому спецназер-еврей из Казахстана, собиравшийся после службы учиться на врача. А Боря Блювштейн, в свою очередь, приобрел этот полезный навык от какого-то китайца-эмигранта, сбежавшего в Союз от Культурной Революции[10]. Электрические разряды на кончиках пальцев теоретически могли стать в «умелых руках» отличным средством «уравнения в возможностях». На данный момент Эрвин был настолько слаб, что его едва не качало ветром, и все его неслабые навыки в рукопашке были для него сейчас бесполезны. То же самое можно было сказать и о ножевом бое, даже если бы у Эрвина был нож. Но ножа не было и не было даже самого захудалого ствола. Он был бы рад сейчас любому металлолому. Ему подошел бы даже японский Намбу тип 4[11] или Наган образца 1895 года, но ствола у него не было, зато имелось много проблем и, наверное, чтобы жизнь медом не казалась, у него был враг или, может быть, враги, которым он живой нахрен не сдался. И вот сейчас он шел проверять, не заменит ли ему акупунктура нож или кастет.

Он, конечно, не владел техникой «пяти пальцев»[12] и даже более того, Эрвин подозревал, что это, вообще, был киношный вымысел и ненаучная фантастика. Но он был хорошо знаком с приемами «правильного» боя, включая сюда и удары по болевым точкам. И, если ударить сейчас у него не получилось бы, он мог, – во всяком случае, мог попробовать, – коснуться пальцем одной из этих точек, совместив принципы акупунктуры и нанесения урона ударом. Только в место силы у него будет электрический разряд. Вот Эрвин и пошел по больнице искать кому бы устроить неприятности одним касанием пальца. Убивать он никого не собирался, но верхняя и нижняя губа казались ему гуманным паллиативом[13] причинению смерти. Однако, один раз он все-таки ошибся. Очень уж грязно сквернословил в его адрес мужик, которого Эрвин всего-навсего обездвижил на минуту с небольшим. Разволновавшийся Эрвин ткнул ругателя между бровей и, по-видимому, не рассчитал силы «удара». Он в тот момент еще не знал, что на нерве может резко усиливать вольтаж электрического разряда. Так что мужик свое получил, хотя, по большому счету, убивать его было не за что. Во всяком случае, Эрвин за ним смертных грехов не знал, но так уж вышло, убил.

Оставив убиенного на полу сортира, Эрвин отправился на выписку. Два дня экспериментов неплохо вооружили его для боя на короткой дистанции, но руки пока что двигались так себе, и было непонятно, успеет ли он в случае нужды ударить первым. Впрочем, Эрвин понимал правила игры. Сейчас он был никто и звать его никак. Ни силы, ни ловкости, ни зубов, да и здоровье так себе. Поэтому обычный гоп стоп[14] ему не подходил от слова совсем, но вот кража со взломом была, как вскоре выяснилось, вполне доступна.

Пока шел к реке, да и в заречье тоже, Эрвин внимательно изучал лавки на предмет, кого бы ограбить, и возможно ли это в принципе. И, как оказалось, не зря старался. В этом мире еще не изобрели электронных замков и не развесили везде, где можно и нельзя, камер видеонаблюдения.

«Страна непуганых идиотов», – констатировал Эрвин, в очередной раз не обнаружив, на задней двери лавки ни веб камеры, ни серьезной сигнализации.

Но грабить днем было бы глупо, так что днем он дошел до ночлежки на 1-й Извозной улице, съел там миску каши, выпил кружку горячего, но жидкого чая, и отправился к языческому храму. Оказалось, что это капище[15] Белобога и Чернобога[16]. Там уже в сумерках его накормили какой-то странной похлебкой из овса и капусты, но спать он у них не остался. Ушел обратно к православному храму, где видел днем лавку с товарами для путешественников. Она так, к слову, и называлась, однако дело не в названии, а в том, что было экспонировано в торговом зале. А там было все то, что могло бы пригодиться Эрвину по дороге на Урал. На задней двери висели серьезные амбарные замки, но вот дверь, ведущая с улицы в торговый зал, была закрыта на два английских замка и подключена к сигнализации. Расчёт был, по-видимому, на то, что на улице городовые и дворники, да и соседи могут выглянуть из окна, но в час ночи ни городовых, ни дворников, ни случайных прохожих на улице не оказалось. Витрина магазина была закрыта опускающейся металлической шторой. Темными были и витрины других лавок, а света от двух довольно далеко расположенных уличных фонарей было явно недостаточно. Так что, не считая того, что он вымотался физически и не по-детски пропотел, никаких других проблем у Эрвина не возникло. Сигнализацию он «убил» электрическим разрядом, а замки вскрыл найденной еще в больнице заколкой и украденным там же маленьким пинцетом.

К сожалению, денег в лавке не нашлось. Кассовый аппарат был пуст, а возиться с сейфом Эрвин не решился. Взял простую теплую куртку с капюшоном, свитер, охотничьи ботинки по размеру и штаны типа армейских, а еще рюкзак, шерстяное одеяло и спальный мешок, алюминиевые судки, стальные ложку и вилку, перочинный нож из тех, которые в его прошлой жизни называли швейцарскими, нормальный нож, – не финка, конечно, и не нож десанта, но тоже ничего, – ну и так по мелочам, что под руку попало. Он просто не хотел слишком долго оставаться в лавке и, наверное, был прав. Нечего проверять Удачу на вшивость. Поэтому все про все заняло у него максимум десять минут. Вещи запихал в рюкзак, как попало, и по-быстрому вымелся с места преступления. А складывался где-то через полчаса, в темном по ночному времени сквере, где его чуть было не прищучил какой-то подвыпивший бандюган. Одет сукин сын был, вроде бы, хорошо, но как-то так, что сразу понимаешь, это не добропорядочный обыватель, а именно что криминальный элемент. Судя по всему, он проследил Эрвина от лавки до сквера, – «Теряете хватку, господин Стилет!» – и решил взять на гоп стоп, тем более что думал о деньгах, а не о барахле. Впрочем, барахло бы ему тоже не помешало, помешал Эрвин, ударивши-таки бандюгана в точку, находящуюся между бровей.

С трупа он снял брючный ремень, наручные часы, портмоне с пятьюдесятью рублями мелкими купюрами, пригоршню мелочи, – в основном, гривенники и пятиалтынные[17], – настоящую бандитскую финку в кожаных ножнах, стальной портсигар с тремя сигаретами, бензиновую зажигалку, и наконец, главное, заряженный револьвер неизвестной конструкции и к нему десяток патронов россыпью. Рюкзак получился тяжеловат для его нынешних статей, так что Эрвину пришлось переодеться прямо в сквере, а свои старые вещи утопить в пруду. Но теперь у него возникла другая проблема. С утра полиция уже будет знать об ограблении лавки, а он в новых вещах определенного свойства, да еще и с рюкзаком будет выделяться на местности. Поэтому, как ни тяжело ему было, он ушел из этого района, двинувшись прямиком к железнодорожной станции Панковка.

В шесть часов утра пошел первый трамвай. И Эрвин отправился в путь. Для того, чтобы более или менее выдержать направление движения, он сменил три трамвая, и это оказалось очень удачно, потому что, с одной стороны, он давольно быстро добрался практически до самой станции, вернее до сортировочных путей, лишь кое-где передвигаясь пешком, а во-вторых, по дороге заскочил в несколько лавок, купив полкаравая белого хлеба, два кольца полукопченой колбасы, брусок сала, и пару бутылок минеральной воды, которую он сразу же перелил в литровую алюминиевую флягу. Вот с этим всем он и добрался до Сортировки, и там, найдя себе подходящее место, стал наблюдать за сцепщиками и слушать их разговоры во время перекура.

К вечеру он нашел себе поезд. Товарняк шел на восток, но тот конкретный вагон, в который ему удалось буквально просочиться через не до конца закрытую дверь, был набит ящиками и брезентовыми мешками со всякой всячиной и конечным пунктом для него значилась именно Ревда. Совпадение показалось ему благоприятным знаком, и, забравшись в дальний угол вагона и загородившись стеной ящиков, Эрвин «свил» себе гнездо и, буквально свалившись от усталости, отключился, как позже выяснилось, на трое суток. А разбудили его какие-то железнодорожники, за каким-то хером открывшие опломбированный вагон. Мужиков было двое, и, вполне возможно, что они собирались грабануть перевозимый в вагоне груз.

Поезд стоял. Дверь была сдвинута и оттуда из вечерней полумглы ощутимо задувало холодным ветром.

– Ты кто такой! – орал на Эрвина мужик в ватнике, покачивая в руке разводной ключ.

В распахнутом ватнике видна была черная железнодорожная тужурка.

– А ты кто? – вопросом на вопрос ответил Эрвин и поморщился от неприятного запаха.

Судя по всему, пока он спал, – А сколько времени, интересно, он спал? – его организм сам по себе сходил и, возможно, не один раз и по малой, и по большой нужде. На самом деле, Эрвин даже не расстроился. С ним за его средней продолжительности жизнь много чего случалось. И сходить под себя, сидя в засаде, это даже не приключение, тем более, не камуфлет[18], а всего лишь факт биографии. В данный момент его больше беспокоили эти двое, и вопрос сейчас был лишь в том, валить их сразу или попробовать договориться? Эрвин, хоть и военный преступник, никогда никого не убивал просто так, тем более, преднамеренно. Вернее, почти никого, если быть точным в деталях. Так что ему не хотелось сейчас брать на душу еще один грех, но идиоты сами подписали себе смертный приговор, когда решили его ограбить и выбросить из вагона посередине нигде, о чем сами же ему, гадливо ухмыляясь, и сообщили. Попытку вырубить его ударом разводного ключа по голове Эрвин пресёк на корню, застрелив слишком близко подошедшего к нему железнодорожника. А вот второго он убивать сразу не стал. Этого Эрвин допросил и узнал от него много интересного, но вряд ли хорошего. Во всяком случае, для самого Эрвина все это звучало едва ли не как траурный марш.

Оказывается, их поезд стоит в ожидание встречного состава, потому что здесь не разъехаться, и стоять по обыкновению собирается долго. Обычно с той стороны пропускают три-четыре эшелона и только после этого дают зеленый свет составу, идущему с запада. Сейчас поезд действительно стоит «посредине нигде». Они миновали Верховажье[19] и им еще 150 километров стучать колесами до Киземы и еще столько же до Котласа[20], а вокруг северная тайга, реки и озера, сопки и полно хищников: медведи, волки, росомахи, ну и так по мелочи. Но тут важны были топонимы.

– Котлас? – переспросил Эрвин. – Но это же не южный Урал!

То ли он что-то перепутал, то ли пока находился в отключке, вагон прицепили к другому составу, но сейчас он находился в тысяче километров от Новгорода на границе Вологодской и Архангельской областей. В этом мире они назывались пятинами[21], но географический и практический смысл от этого не меняется. Из поезда ему придется уйти и дальше топать через тайгу, и лучше не в Котлас, где его, возможно, уже будет ждать полиция, а куда-нибудь на юг. Вернее, на юго-восток, чтобы где-нибудь через триста-триста пятьдесят километров выйти к верховьям Северной Двины и дальше двигаться вдоль реки. Других ориентиров не было. Был компас, но отсутствовала карта…

Что ж, если бы не слабое здоровье, поход через хвойные и смешанные леса, – да еще и в мирное время, – был бы неплохим отдыхом. Сейчас это было куда более проблематично. Однако, выбирать не приходилось. Он, конечно, отволок трупы железнодорожников куда-то в кусты под насыпью и даже смог, используя разводной ключ, как рычаг, закрыть дверь вагона, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что надолго его интрига не затянется. Форы у него сутки-двое, максимум, три дня. Двойное убийство – это вам не фунт изюма, и убийцу станут искать. Так что теперь только вперед и не оглядываться, потому что, на его удачу, они не будут знать кого именно разыскивают, как не знают и того, в какую сторону он отправился. А значит, прежде всего, ему надо скрыть следы. Поэтому, как только Эрвин доплелся до первого попавшегося ручья, он вошел в воду и пошел вверх по течению. Идти было трудно. Нарастающая боль во всем теле мутила сознание, но он шел. Сжав зубы, через силу, через не могу. Шел и шел, пока не сообразил, что сводящий его с ума зуд в деснах вызван тем, что у него растут новые зубы. Следовало, наверное, удивиться этому странному факту и конечно же порадоваться, – все-таки с зубами лучше, чем без них, – но у него не было сил ни на то, ни на другое. Он всего лишь постоял минуту, переводя дыхание, а потом вышел на берег и метров сто шел в обратную сторону, чтобы затем снова войти в воду. Он путал следы так, как их когда-то учили. Входил в воду и выходил из нее, пока не набрел на другой ручей, ну или мелкую речушку, с которой сливалась его прежняя дорога. В результате, до рассвета, – еще спасибо, что он видел в темноте, – Эрвин прошел километров десять-одиннадцать, но от чугунки отошел максимум на пару километров. Ему надо было бы постираться и согреться, но на это не было времени. Он только отдохнул часа два, то впадая в полудрему, то просыпаясь рывком, попил воды и снова пошел вперед, держа курс прямо на юг. Впрочем, местность была довольно-таки пересеченная, так что идти приходилось отнюдь не по прямой, а так, чтобы, вообще, можно было как-нибудь пройти, не слишком сильно удаляясь от избранного направления.

Ближе к полудню, он вышел к речке побольше, пошире прежних и поглубже, но все еще не настолько глубокой, чтобы нужно было плыть. По ней Эрвин прошел примерно километр вверх по течению и остановился, обнаружив нечто вроде небольшой заводи, скрытой от противоположного берега кустарником и ельником. Там он развел наконец костер, постирался, чуть-чуть поел, мелко накрошив себе немного подсохшего хлеба и четверть круга колбасы, запил водой из ручья и, забравшись в спальный мешок, завалился спать. Спал, впрочем, плохо. Боль во всем теле, зуд в деснах и голод мешали заснуть по-настоящему. И все-таки Эрвин отдохнул и, напившись воды раз уж не мог нормально поесть, отправился в дорогу.