Текст книги "Волк в овчарне (СИ)"

Автор книги: Макс Мах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

– Если собираешься объясниться мне в любви, то ты опоздала, – ухмыльнулся Эрвин. – У меня уже есть девушка.

– Дурак! – фыркнула Грейнджер, но глазки ее при этом блеснули вполне недвусмысленно, и щечки порозовели.

«Ну уж нет, – открестился мысленно Эрвин. – Только Блэк, только хардкор!»

– Я тебя внимательно слушаю, – сказал он вслух, когда они уселись в кресла в дальнем углу гостиной.

– Я видела…

– Можешь не продолжать, – остановил ее Эрвин.

Паранойя или нет, но некоторые слова вслух лучше не произносить.

– Я хочу научиться…

– Это непросто, – покачал головой Эрвин. – Это не то же самое, что чары с помощью палочки.

– Но это возможно или это один из тех Даров, о которых говорят аристократы?

«Умная девочка, – отметил Эрвин. – Наверное, все-таки нашла правильную книжку».

Был соблазн сказать ей, что да – это редкий наследственный Дар, но Эрвин вспомнил, что у них еще вся жизнь впереди, и ему совсем не помешает команда, состоящая из правильно воспитанных, толковых людей.

– Это редкий талант, – подтвердил он ее предположение.

– Но, – внес он уточнение, – его можно развить.

– Что ты потребуешь взамен? – нахмурилась девочка.

– Прежде всего, ты должна понять, что эта способность идет в комплекте с определенными знаниями и умениями, которые в свою очередь требуют для овладения ими немалое время и значительные усилия. Если добавить к этому, что это действительно семейный секрет, то мне понадобится от тебя контракт на служение или вассальная клятва.

– Но вассалитет – это же средневековье! – попробовала возразить девочка.

– И да, и нет, – пожал плечами Эрвин. – Иди в библиотеку, Грейнджер, и найди там какую-нибудь книгу о Контрактах, Клятвах и Присягах. Я точно знаю, что такие книги там есть, и странно, что обучение в Хогвартсе не начинается с изучения этих тем. Но что есть, то есть. Иди в библиотеку, Гермиона, возьми книгу, прочитай и обдумай прочитанное. Если возникнут вопросы, подходи, попробую на них ответить, но в любом случае, тому, о чем мы только что говорили, я буду обучать только под контракт или присягу. В противном случае мне нет смысла напрягаться.

– Хорошо, – кивнула девочка. – Я поняла. Пойду искать и читать.

«Значит, решила не шантажировать, – понял Эрвин. – Правильное решение, и девочка хорошая…»

Что ж, принятое им спонтанное решение казалось теперь вполне логичным. К окончанию школы имело смысл создать себе свою собственную команду. Поттер для этого не подходит. Он друг и к тому же потенциальный лорд. Лонгботтом тоже не в масть. Он пока еще не друг, но уже и не человек из толпы. Однако Невилл тоже наследник. Так что эти двое просто друзья. Белла – невеста, потом, может быть, даже жена. А вот команда – это нечто другое, и, возможно, сегодня Эрвин положил начало ее формированию. А пока суд да дело, все вернулось на круги своя. Они учились, тренировались и прочее, и прочее, однако Эрвин ни на мгновение не забывал о Беллатрикс.

Характер их отношений все еще не был окончательно определен. Они больше не целовались, но продолжали встречаться и гулять вокруг замка или вокруг озера, держась за руки. В плохую погоду, – а осень брала свое, и в Шотландии начались проливные дожди, – они проводили время, сидя на широком подоконнике одного из окон на седьмом этаже. Место это было красивое, но заброшенное. То есть, ни грязи, ни пыли с паутиной здесь, разумеется, не было, поскольку чистоту и порядок в этой части замка поддерживали домовики, но ощущение запустения и покинутости буквально витало в воздухе. Зато здесь они были одни и могли говорить буквально обо всем, о чем придется и захочется. Но именно из-за того, что их разговоры предполагали известную долю откровенности, в какой-то момент Эрвин понял, что в рассказах Беллы о себе и своем доме присутствует слишком много хорошо замаскированных недосказанностей. Умолчания не бросались в глаза, и, скорее всего, будь он обычным мальчиком, Эрвин наверняка не обратил бы на них внимания. Однако он и сам лукавил, рассказывая о себе, ведь его настоящая история имела мало общего с той легендой, которую он мог предложить девочке. Так что, зная, как это бывает, – вернее, как это делает он сам, – Эрвин заметил, что в рассказах Беллы присутствует слишком много мелких нестыковок. Однако, то, что она рассказывает ему не все или же маскирует выдумкой правду, какой бы эта правда ни была на самом деле, не отменяло того факта, что Белла ему нравилась. И он совершенно не собирался рвать отношения из-за такой ерунды. Мало ли какие события в жизни древней семьи не подлежат огласке, так что требовать теперь от девочки полной искренности? Но искренность искренности рознь. Эрвин чувствовал, что Белла правдива и искренна настолько, насколько позволяют ее обстоятельства, и это было настолько похоже на то, что происходит с ним самим, что он не мог на нее за это обижаться. Впрочем, похоже, это было обоюдным решением. Временами ему казалось, что девочка знает и понимает гораздо больше, чем говорит, но отвечает вежливостью на вежливость, не задавая вопросы, на которые ему будет трудно ответить. Но бывают и другие вопросы.

– Хотела спросить, где ты берешь зелья?

Вопрос напрашивался и, в конце концов, прозвучал.

– Сам варю?

– Что?!

Где-то в середине ноября, застукав Беллу со всеми признаками тяжело протекающих месячных, – а регулы у нее начались, как раз в октябре, – Эрвин отлучился, как он сказал, буквально на десять минут, а вернувшись, незаметно для окружающих сунул в руку девочки крошечный фиал. Она коротко взглянула на свою ладонь, в которой лежал флакончик с пятьюдесятью милилитрами, – чуть больше 1.5 унции, – некоей фиолетового цвета жидкости, и, ничего не сказав вслух, вопросительно посмотрела на своего, скажем так, друга.

– Прими, – беззвучно шевельнул губами Эрвин. – Поможет.

Удивительно, но она ему поверила и выпила снадобье. И ровно через десять минут у нее исчезли все негативные ощущения и резко поднялось настроение.

– Что это было? – чуть позже спросила она Эрвина.

– Зелье для девочек, которые тяжело переносят критические дни…

– Серьезно? – удивилась Белла. – Ты держишь у себя такое снадобье? Зачем?

– Подумал о тебе, – не стал скрывать Эрвин, а девочка залилась румянцем. И в самом деле, обсуждать свои месячные в обществе как-то не принято. Но Эрвин на ее то ли негодующий, то ли растерянный взгляд, только пожал плечами, и оставил свой поступок без комментариев. Однако не преминул чуть позже передать Беллатрикс еще несколько флакончиков.

– Два в день, – сказал, передавая. – Один утром после сна, второй – вечером, часа за два до того, как ляжешь спать.

Будучи Алексеем Устюжаниным, Эрвин не только варил это зелье, но и регулярно снабжал им поручика Гришу и некоторых других дам, и поэтому доподлинно знал, что оно поистине волшебно. Однако в магической Британии ничего подобного отчего-то не было, хотя все ингредиенты в том или ином виде существовали. Не было здесь Прострела Пятнистого, – росшего исключительно на болотах Карелии, – так была какая-нибудь другая местная травка, и всех дел, что надо внимательно читать травник и правильно понимать прочитанное. Эрвин читал и понимал, оттого и сварил снадобье не хуже, чем получалось это у него в Гардарики. Беллу же это снадобье должно было сильно удивить. Еще бы, девушка семьи Блэк и не имела дела с таким зельем. И все-таки она продержалась до декабря, и спросила Эрвина только перед Рождеством, когда он презентовал ей сладкий сироп с лимонным привкусом, помогавший от мигрени.

– Хотела спросить, где ты берешь зелья?

– Сам варю?

– Что?!

– Белла, я сам их варю, – улыбнувшись, объяснил Эрвин. – Построил себе лабораторию и варю.

– А рецепты? – Это был лишний вопрос, чистокровные маги о таком не спрашивают. Не принято.

– Белла! – покачал он головой.

– Извини!

– Никаких извинений! – отмахнулся Эрвин. – Это из семейного гримуара. Вот выйдешь за меня замуж, тогда научу.

– Замуж – это серьезно, – посерьезнела девочка.

– Так и фамильный гримуар – это серьезней некуда.

– Согласна, – несколько разочарованно вздохнула Белла. – Лабораторию покажешь?

– Пошли! – пригласил он ее.

Зельеварней он с ней вполне мог поделиться, но только с ней.

– Можешь пользоваться, – повел Эрвин рукой, демонстрируя свое тайное королевство, – но только ты одна. Гринграсс и Паркинсон только под непреложный обет. Мне, а не тебе.

– От меня тоже потребуешь? – насупилась девочка.

Все-таки они втроем, – Блэк, Гринграсс и Паркинсон, – были лучшими в высокой науке зельеварения, как минимум, среди всех учеников с первого по третий курс. Кроме Бойда, разумеется, но он был, вообще, вне конкуренции.

– Нет, от тебя я ничего не потребую, – улыбнулся Эрвин. – Ну, может быть, один страстный поцелуй…

– То есть, простого поцелуя тебе мало?

– Это не требование, – покачал головой Эрвин, – это мечта. Можешь не целовать. А лабораторией можешь пользоваться. От тебя мне клятвы не нужны. Все на доверии. Одна просьба: не пытайся вскрыть вон тот ящик.

– Твои личные секреты? – понимающе ухмыльнулась Белла.

– Кое-какие ингредиенты, элексиры и снадобья, наличие которых я бы не хотел афишировать, – объяснил Эрвин. – Кроме того, некоторые из них крайне опасны. Я имею в виду, по-настоящему опасны.

Девочка внимательно посмотрела на него и перевела взгляд на предмет разговора, казавшийся настолько обыкновенным, насколько это только возможно. На самом деле, этот деревянный ящик являлся продвинутым – дальше некуда, – сейфом с дополнительной функцией охлаждения и стазиса. Он был двойным, дубовым снаружи и кипарисовым внутри. Собственно, кипарисовые дощечки, последовательно вымоченные в полудюжине зелий, являвшихся редкими или редчайшими даже в Гардарике, Эрвин притащил с собой из квартиры в Ниене точно так же, как гвоздики из зачарованного на прочность лунного серебра. Уже здесь, в Шотландии, он вырезал на внутренней поверхности этих плашек славянские рунные цепочки и только после этого сколотил ящичек, покрыв его наружную поверхность тремя слоями специального лака и зачаровав «чарами старухи Авиновой». Сломать этот своеобразный сейф было крайне сложно, открыть, не повредив целостности, еще труднее. При этом и унести его не получится, потому что основание этого кубика с длиной грани семьдесят сантиметров прижималось к каменному полу так, как если бы «сейф» весил десять тонн, и никакие Левиоссы на него при этом не действовали. А внутри сейфа-холодильника сохранялась постоянная низкая температура и действовала гардарикская магия Стазиса.

Внешний, дубовый ящик был попроще. Досочки были выпилены на заказ в магловской столярной мастерской, и куб собирался с помощью деревянных штырей и прочих магловских штучек, но без единого гвоздя. Даже «дверка» была не на петлях, а крепилась каким-то иным хитрым способом. Так что ящик этот собирался и разбирался на раз, но не все было так просто. Досочки были пропитаны особым составом, сваренным уже здесь в Шотландии, а все крепления зачарованы с помощью все той же «ведьминской магии». Это были не слишком сильные чары, но на них не действовали знакомые английским магам заклятия-деактиваторы. Просто чужая магия, которую еще попробуй заметь, если не был с ней знаком заранее. Вот этот ящик Эрвин и попросил Беллу никогда не трогать без спросу, и, к ее чести, к «сейфу» она ни разу не прикоснулась, хотя уже с января начала активно пользоваться лабораторией. Сначала одна, а позже, – и, разумеется, под клятву на крови, – вместе с подругами. Но и про награду не забыла. То, что Эрвин ничего с нее не потребовал ни за доступ в лабораторию, ни за те волшебные снадобья, которыми он ее теперь регулярно снабжал, – это его дело, но он озвучил свое пожелание, и это уже была ее проблема. Решила она ее достаточно просто, но в своей несколько радикальной на взгляд Эрвина манере. Не то, чтобы он жаловался, вовсе нет, но такого он, разумеется, не ожидал.

Примерно через неделю после того, как он показал ей свою лабораторию, в очередное ненастное, – с ледяным ливнем и шквальным ветром, – воскресенье Белла предложила ему пройти в лабораторию. И там для начала, между ними состоялся довольно странный разговор.

– Это не экспромт, – сказала девочка. – Я все обдумала и решила, что нужно попробовать, чтобы было о чем думать дальше.

– Извини, Бел, но я ничего не понял, – признался Эрвин.

– Если ты умен настолько, насколько я думаю, то сейчас все поймешь, – улыбнулась Белла. – Но предупреждаю. Будь осторожен и не перегни палку!

Что она имела в виду, Эрвин действительно понял буквально через минуту. Понял бы и быстрее, но был ошеломлен ее поступком настолько, что не сразу смог собрать в кучку разбегающиеся, – кто куда, – мысли.

Между тем, Белла отошла от Эрвина к стоящему у дальней стены рабочему столу и стала раздеваться. То есть, сначала он об этом не знал, полагая, что девочка за каким-то бесом снимет только мантию, но его ждал сюрприз. Похоже, Блэк задумала показать ему настоящий стриптиз. И вот что примечательно: раздеваясь, она пристально наблюдала за Эрвином, который удержался от падения челюсти только огромным, поистине нечеловеческим усилием воли. Что именно ее интересовало, он тогда не понял. Возможно, его первая реакция, но, может быть, и не первая, и не реакция. Тем временем Белла наконец разделась и оказалась перед Эрвином в тех самых штучках-дрючках, которые, верно, купила в магазине эксклюзивного женского белья во время их первого побега в Лондон. Ну что сказать. Даже с поправкой на возраст, а Белле в январе как раз исполнилось двенадцать, это было феерическое зрелище. Она и так-то была хороша собой, выглядя весьма женственно и, пожалуй, даже сексапильно, – насколько это вообще возможно для девочки-подростка, – но в черных кружевных бра, трусиках и поясе с чулками она была просто неотразима. Выглядела она явно старше своего возраста, во всяком случае, плавность линий и выраженность округлостей указывали где-то лет на четырнадцать, а, может быть, и на пятнадцать, но никак не на одиннадцать или двенадцать.

– Нравится? – коротко спросила она.

– Нет слов! – честно признался Эрвин.

– Дальнейшее снятие покровов не предполагается, – внесла она ясность, – но страстный поцелуй за мной.

Она сама подошла к ошеломленному Эрвину, положила руки на плечи и, приподнявшись на носочки, запрокинула голову, подставляя губы под поцелуй. Кто кого должен был целовать и насколько страстно, Эрвин спрашивать не стал. Целовал он, отвечала она, а страсть появилась как-то сама собой на исходе первого поцелуя и была обоюдной. Итак, первый поцелуй прошел на ура, но закончился раньше, чем хотелось бы. Просто воздуха в легких не хватило, а дышать носом они оба то ли забыли, то ли посчитали неприличным, но зато сделав глоток воздуха, – словно вынырнув на поверхность из глубины черного омута, – они слились во втором поцелуе. И вот он уже был по-настоящему страстным, и, к счастью, не последним. Дальше все развивалось по хорошо известному сценарию. Эрвина заводили не только поцелуи, но и прикосновения к нежной коже Беллатрикс, ее запах, ее тихие, но, тем не менее, вполне различимые стоны. Однако, и ее, похоже, накрыло неожиданно мощной волной страсти. Девочка, словно с цепи сорвалась, и, как правильная женщина, – в ее-то годы, – начала раздевать партнера. И не успокоилась пока не раздела до трусов, по ходу дела позволив Эрвину снять с себя бюстгальтер. Грудки у нее оказались действительно маленькие, но уже вполне сформированные. Твердый размер А[6], и целовать их было… Ну что тут скажешь! Все у них шло почти по-взрослому, но до известного предела. Целовать ее набухшую киску через мокрые от любовных соков трусики было можно, но снять их с нее оказалось невозможно. То же и с его членом. Она вполне осознанно мяла и ласкала его через ткань трусов, но спустить их не пробовала сама и не позволила ему. Тем не менее, от перенапряжения и долгого воздержания Эрвин кончил прямо в трусы и был этим крайне смущен, но девочка, к его удивлению, отнеслась к его проколу с пониманием. Однако пятно на трусах стало знаком к прекращению «безобразий». Оба они, похоже, поняли, что зашли несколько дальше, чем планировалось, и, отвернувшись друг от друга, стали поспешно одеваться.

[1] Так у Набокова: Гумберт Гумберт.

[2] Гардарикская поговорка.

[3] Чертёж участка местности, выполненный глазомерной съёмкой, с обозначенными важнейшими объектами. Поясняющие дополнительные данные, которые нельзя изобразить графически, записываются в «легенду» на полях или обороте чертежа.

[4] Британская пинта равна 568,261 миллилитра.

[5] Велесова ночь – славянский праздник, который тaк же проводится в ночь с 31 октября на 1 ноября и связан с языческим богом Велесом, покровителем скотоводства, богатства и подземного мира. Этот праздник отмечает переход из лета в зиму и приближение холодного времени года.

[6] Если кто не знает, в России – это 1 номер.

Глава 11

Глава 11

В течение следующих четырех месяцев ничего подобного между Эрвином и Беллой больше не происходило. Они по-прежнему выходили на совместные прогулки или часами трепались, сидя на подоконнике, но даже не целовались больше и о том, что произошло между ними, в лаборатории Эрвина, ни разу не заговорили. Девочка явно не желала обсуждать случившееся, а Эрвин молчал из соображений такта, так как понимал, что в тот день она зашла куда дальше, чем позволяли воспитание и приличия, и, как минимум, на три шага дальше, чем планировала сама. В общем, все вернулось на круги своя, и время Эрвина было занято собственной учебой, воспитанием и обучением Поттера, – раз уж сам взвалил на себя этот тяжкий груз, – и еженедельными встречами с Беллой, которые зачастую завершались в лаборатории, куда они приглашали теперь, – от греха подальше, – подруг Беллы со Слизерина и друзей Эрвина с Гриффиндора. И вот тут его как раз ожидали неожиданные открытия. Во-первых, что-то «такое» стало происходить между Поттером и старшей Гринграсс, а во-вторых, Паркинсон явно положила глаз на скромнягу Лонгботтома. Впрочем, чему удивляться. Оба являлись завидными женихами. Наследники двух не самых последних чистокровных родов и не уроды какие-нибудь, не приведи господи, не дураки и не обделены магией. Вернее, не обделен был Поттер, в котором уже были видны задатки будущего сильного мага. Невилл в этом смысле Поттеру сильно уступал, но зато у Паркинсон магическая сила только что из ушей не лилась. Ей достаточно было и того, что Лонгботтом маг и внешность имеет вполне приемлемую. Рослый мальчик, который по всем прикидкам должен был со временем потерять детскую пухлость и вырасти, если и не в гиганта, то уж точно в крупного мужчину, каким, как говорят, был его отец. В общем, внешне все шло своим чередом без эксцессов и прочих «нежданчиков». А между тем, сложившаяся в школе ситуация была не так, чтобы проста и нормальна. Что-то затевалось, и у Эрвина сложилось впечатление, что затевает это «что-то» никто иной, как Дамблдор, и все это каким-то боком касалось Мальчика-Который-Выжил. Во-первых, несмотря на многочисленные просьбы друзей, Поттера не отпустили из Хогвартса на рождественские каникулы, а ведь его официально приглашали к себе Бойды, Лонгботтомы и Малфои. Во-вторых, в подарок на Рождество Поттер получил от анонимного доброжелателя мантию-невидимку. И все бы ничего, но Поттер знал, кем был великодушный человек, подаривший мальчику его собственную вещь. Это все так его возмутило, что никуда он в этой мантии тогда не пошел, – типа, на зло маме отрежу уши, – а спустя почти три месяца, то есть проявив недюжинное терпение и осторожность, вывалил на Эрвина целую тонну «кирпичей».

– Эрвин, ты ведь мой друг? – спросил он как-то вечером в конце марта.

– Решай сам, – пожал плечами Эрвин, который ни к кому в друзья не навязывался, но и сам никогда не спешил объявлять кого-либо своим другом.

– А сам ты, как считаешь? – настаивал его сосед.

Было очевидно, что Поттер готовится раскрыть перед Эрвином очередную тайну Мадридского двора. И не то, чтобы Бойду это было так интересно, но, судя по всему, это было важно для самого Гарри, а потому ответ мог быть только положительным, тем более что с поправкой на разницу в возрасте все так и обстояло: друзья. По-другому их отношения вряд ли назовешь.

– Да, я считаю тебя своим другом, – сказал Эрвин.

– Я тоже считаю тебя своим другом! – почти торжественно объявил Поттер. – Мне, Эрвин, знаешь ли, не с кем больше поделиться, но, наверное, друга я могу посвятить в свою тайну.

«Патетика наше все», – тяжело вздохнул Эрвин, ожидая оглашения кучи детских секретов, но он ошибся. Это были совсем не детские секреты, и они были чреваты многими проблемами, о которых Эрвин догадывался, но только в общем плане.

– Я тебя внимательно слушаю, – сказал он вслух то единственное, что вполне подходило к данному моменту.

– Прочти это, – протянул ему Поттер сложенный в несколько раз пергамент.

Эрвин взял документ, развернул, прочел и, честное слово, едва не упал со стула, на котором сидел. Это было нечто из разряда «этого не может быть, потому что не может быть никогда».

«Гарри! – писал Чарльз Поттер в сопроводительном письме к своему завещанию. – Полагаю, теперь, когда ты читаешь это письмо, ты достаточно взрослый, чтобы знать, что жизнь – это не черно-белый рисунок, и сможешь понять мотивы моих и не только моих поступков. В любом случае, вот что ты должен знать. Мой сын Джеймс Поттер так и не состоялся, как человек, ответственный за свои поступки, навсегда оставшись избалованным подростком без царя в голове и не повзрослев даже тогда, когда женился и стал аврором. Он не должен был жениться на твоей матери, но, женившись, не имел права пренебрегать своими обязанностями мужа и будущего отца. Однако человек так легкомысленно отнесшийся к своему долгу перед Семьей и Родом, просто не мог быть ни хорошим сыном, ни любящим мужем, ни заботливым отцом. Мне тяжело об этом писать, поскольку Джеймс мой сын, ребенок, которого мы с его матерью ждали, как благословения небес, но сейчас речь не обо мне. Сделанного не воротишь, а вот исправить кое-какие ошибки, совершенные моим сыном, я все еще могу.

Итак, Джеймс. В тринадцать лет он влюбился в одноклассницу-маглокровку Лилиан Эванс. Во всяком случае, он считал, что это любовь. Чем это было на самом деле, я не знаю. Возможно, род психического недуга, проклятие или сглаз, но он буквально сходил с ума от любви к этой девочке и, совершив целый ряд совершенно не красящих его поступков, добился от нее, если не ответной любви, то, как минимум или же максимум, – тут как посмотреть, – согласия выйти за него замуж. Они поженились сразу же по окончании школы, а через два года родился ты. Поскольку оставлять наследником Джеймса я не мог и не хотел, выбор был невелик: оставить все тебе, как внуку по мужской линии. Говорить об этом с сыном было бесполезно, влияние на него Дамблдора, идеи которого он разделял, сделало его человеком, с которым обсуждать такого рода вопросы было просто невозможно, и тогда я обратился к твоей матери…»

– Гарри, ты уверен, что мне следует это читать? – спросил Эрвин, откладывая письмо.

Даже то, что он успел прочитать, выставляло отца Гарри Поттера в чрезвычайно неприглядном свете, но хуже было другое. Дед ни разу не назвал своего сына отцом Гарри, а вот Лили матерью назвал.

– Читай! – хмуро кивнул Поттер.

– Ну, смотри…

Эрвин снова взял в руки пергамент и продолжил чтение.

«Твоя мать человек гораздо более вменяемый, чем мой сын, трезвомыслящая и неглупая молодая женщина. С ней я обсудил вопрос о назначении тебя наследником, но в ходе этого разговора всплыла нелицеприятная правда. Ты, Гарри, не сын Джеймса. Я не могу судить твою мать слишком строго, такое случается даже в хороших семьях, но, судя по всему, мой сын пренебрегал своим супружеским долгом, проводя время в веселых компаниях и в компании веселых девиц. Надеюсь, ты уже достаточно взрослый, чтобы понять, что именно я имею в виду. Честно говоря, мне совершенно непонятно его поведение. Так долго и с таким трудом добиваться девушки только для того, чтобы, в конце концов, ею пренебрегать? Но, к сожалению, она была важна ему, по-видимому, как ценный приз, а не как человек, с которым он бы хотел создать семью…»

Письмо было длинным и сложным для чтения, поскольку писал его немолодой разочарованный в жизни маг своему на тот момент совершенно неразумному внуку. Суть же истории сводилась к следующему. Отцом мальчика был не Джеймс Поттер. Лилиан родила его от Сириуса Блэка и честно призналась в этом Чарльзу Поттеру. А тот, прижатый к стенке отчаянием, предложил молодой женщине сделку. Даже у светлых волшебников старые семьи хранят множество секретов, оставшихся с тех времен, когда магия не делилась на светлую и темную. В общем, у Поттеров в их фамильном гримуаре был описан весьма проблемный с точки зрения современной морали ритуал, безыскусно называвшийся «Ритуалом Замены Крови». Когда-то он был разработан для того, чтобы вводить в Род, как родных, усыновленных детей. Собственно, это Поттер старший и предложил матери Гарри, только усыновлять он собирался не мальчика, а саму Лили. Разумеется, Чарльз опасался, что маглорожденная колдунья, воспитанная в духе идей Великого Светлого, на это не согласится. Кровавый ритуал, принесение жертв, то да се, но он не учел силу материнской любви, и Лилиан Поттер стала Поттер даже больше, чем, если бы Чарльз был ее отцом. После проведения ритуала она стала дочерью Чарльза, а Гарри незаконнорожденным сыном Лили Поттер и Сириуса Блэка. И теперь Поттер старший, в свою очередь, усыновил и узаконил Гарри. Вот почему Гарри спросил тогда Эрвина о чистокровности! В новых обстоятельствах он стал именно что чистокровным и смог без затруднений стать лордом-наследником. Афишировать эти факты не стоило, да и не имело смысла, но они объясняли то, с какой легкостью кольцо наследника приняло «полукровку» Поттера.

«Но если Сириус отец Гарри…»

– Как думаешь, Сириус знал? – спросил он Поттера.

– Знал, – кивнул Гарри.

– С чего ты взял? – удивился Эрвин.

– Есть мамин дневник, – объяснил Поттер. – Показать я тебе его не смогу, он зачарован на крови, так что строчки могу видеть только я, но пересказать содержание все-таки могу. Не все…

Мальчик покраснел и отвел глаза. Видно, в своем личном дневнике Лили Поттер не стеснялась описывать вещи, как они есть. А о том, что, возможно, читать его будет ее сын-подросток, не подумала.

– Он знал, – снова заговорил Поттер. – Она ему сразу сказала.

– А Джеймс?

– Вот он как раз этого не знал. Ему о проведении ритуала не сообщили, а я после этого стал похож на Поттеров. Черты же Блэков у Джеймса тоже были, его мать, моя бабушка, в девичестве Блэк. В общем, меня еще тогда представили магии Рода, и она меня признала. У Джеймса не было повода подозревать, что я не его сын, тем более что он редко бывал дома, а когда все-таки приходил, ни я, ни мать его особенно не интересовали. У него на стороне была другая женщина, и, возможно, где-то живет-поживает мой единокровный брат… Ну или сестра. Может быть, даже одного со мной возраста и учится сейчас в Хогвартсе или пойдет в школу в следующем году…

«Ничего себе поворот! – восхитился Эрвин. – Прямо-таки французский роман или болливудский фильм…»

– Будешь искать?

– Нет, зачем? – пожал плечами Поттер. – Может быть, когда-нибудь, когда вырасту, а пока зачем он мне? Его мать, Эрвин, в отличие от меня знала, что ее любовник погиб и не один, а вместе с женой, и я остался круглым сиротой. Понимаешь, о чем я?

Эрвин понимал. Нормальный человек, если она действительно была нормальной женщиной, навел бы справки о судьбе Гарри. Все-таки условный брат ее сына или дочери, но она, судя по всему, в знакомстве с Поттером была не заинтересована…

«Стоп! – оборвал Эрвин цепочку неуместных мыслей. – Не заинтересована? У нее же бастард Поттера, и она наверняка не знает, что Джеймс не был наследником…»

– Я вот что думаю, – сказал он вслух. – Скорее всего, она объявится ближе к твоему совершеннолетию и попробует отжать, как минимум, часть наследства. Бастард или нет, но ее сын или дочь несут в своих жилах кровь Поттеров. Но, возможно, она уже знает, что опоздала. И не исключено, что директор оттого и не спешил рассказывать тебе, что там и как с твоим наследством.

– Похоже, это мой случай, – невесело усмехнулся Поттер. – Я все никак не мог понять, чего он так взбеленился, когда узнал, что я надел кольцо наследника? Думаю, он знает, о ком идет речь, и хотел этому кому-то помочь за мой счет.

– Это возможно, – согласился Эрвин. – Но сейчас нам все равно этого не узнать. Разве что, давай посмотрим на других первокурсников, вдруг найдем кого-то похожего на тебя или на Джеймса. Но я хотел сказать о другом. Если Сириус твой отец, и знал об этом, то странно как-то выглядит вся эта история с предательством Поттеров. Допустим, Джеймса он мог разлюбить, ревновать к твоей матери, даже ненавидеть, если тот вел себя по отношению к ней так, как пишет твой дед, но как же твоя мать и ты?

– Последняя запись в дневнике приходится на середину сентября 1981 года, – Поттер сидел напротив Эрвина, хмурый и несчастный. – Мать знала, что их ищет Волан-де-Морт, и откуда-то знала, что причина конкретно во мне, – сукин сын искал отчего-то именно меня, – а Джеймс отказывался уехать за границу или хотя бы переправить туда меня и маму. Она нервничала и даже написала, что Поттер и Дамблдор сговорились подставить их, то есть ее и меня, под удар… Я когда читал, сначала не понял, а сейчас до меня дошло. Она писала и весной, и летом, и тогда в сентябре, что Джеймса дома не бывает целыми днями, он то на службе в Аврорате, то с этой женщиной, то пьет в компании друзей, среди которых кстати больше не было Сириуса. А она со мной вынуждена сидеть в доме в Годриковой впадине, потому что выходить на улицу ей лично запретил сам Дамблдор. Для ее же блага сам понимаешь. Но сейчас я думаю, а что, если они хотели, чтобы эта сволочь напала только на меня и на мать? У Поттера была другая женщина и другой ребенок… Возможно, чистокровные… Понимаешь, о чем я? Нас принесли бы в жертву, а наследник древнего рода Поттер погоревал бы, погоревал, да и женился, но не срослось. Что-то пошло не так, и он погиб первым. А по поводу Блэка… Она его в дневнике называет С. Я, когда читал, не сопоставил одно с другим. К тому же письмо деда я прочел сразу, а дневники начал читать только на каникулах. Мать написала, что С. готовит побег… Значит, они тогда все еще были вместе…

– Он мог предать Джеймса, хотя это и не сильно вяжется с их декларируемой дружбой, – согласился с логикой Поттера Эрвин. – Наверное, при определенных условиях мог бы пожертвовать и твоей матерью, но я не верю, что он предал бы тебя.