Текст книги "Волк в овчарне (СИ)"

Автор книги: Макс Мах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава 2

Глава 2

Крепостица отставного бригадира Михаила Борисовича Каратая стояла на левом берегу реки Сухоны. На самом деле, это был не настоящий острог, а бывшая торговая фактория, но купцы ушли из нее в поселок, расположенный в десяти верстах ниже по течению, а никому не нужный «замок» занял бывший командир артиллерийской бригады, записав эту заимку на себя. Что за история скрывалась за этим поступком, Эрвин, разумеется, не знал, но предполагал, что генералы уходят в северную тайгу, чтобы жить там бобылем[1], не от хорошей жизни. Однако для него самого встреча со стариком была чистой воды удачей, потому что разом решала все его тактические задачи, а может быть, и часть стратегических. В любом случае, ему нужно было место, где бы он смог «отлежаться», поправляя здоровье, и адаптироваться к новым реалиям, имея в виду и тело, и место. А здесь ему были даны и стол, и кров, и масса возможностей, которые оставалось лишь претворить в жизнь.

Дом у бригадира был хоть и старый, но все еще крепкий, сложенный из лиственничных бревен. На втором этаже находилось несколько комнат, но использовались сейчас только две: большая, служившая старику спальней и кабинетом, и комната поменьше, в которой жил теперь Эрвин. Отмыв в ней полы и окно, проветрив ее и протопив, они со стариком отремонтировали в четыре руки старую мебель, – кровать, два сундука, стол и два табурета, – и комната сразу же получила жилой вид. На самом деле, Эрвину было не до роскоши, куда важнее было найти свое место, откуда не прогонят, и узнать то, чего он прежде не знал.

Магия, география и история Гардарики, местная литература и искусство – все это являлось для Эрвина настоящей Terra incognita[2]. Накачать мускулы и восстановить боевые навыки он мог и сам. Математику, физику и химию на школьном уровне он помнил плохо, но в достаточной мере, чтобы не чувствовать себя полным неучем. Впрочем, кое в чем он разбирался просто превосходно. Во взрывотехнике, прикладной астрономии и механике огнестрела, и еще в массе других больших и малых предметов, которые должен знать опытный спецназер. И все это были, разумеется, полезные навыки, даже если конкретно сейчас все, кроме астрономии, было неактуально. Насущным же было восстановление формы.

Конечно, Алёкса Устяжан был тем еще слабосилком, да еще и покоцанным к тому же. Но это было поправимо. Комплексы физических упражнений Эрвин помнил, как отче наш. Метание ножей и топора тоже хорошее дело, как и закаливание или плавание. Правда, плавать старик рекомендовал в лесном озере, расположенном в паре километров на юг от заимки. Сухона в этих местах была не только широка, но также имела быстрое течение. Так что прежде, чем лезть в реку, следовало окрепнуть и восстановить навыки пловца. Ну, этим Эрвин, собственно, и занимался, хотя и пытался не только жить для себя, но и помогать Каратаю. Дров нарубить он пока еще не мог, но пытался. А еще поднимал воду из колодца в жестяном ведре, подметал и мыл полы, помогал с починкой тех или иных вещей, взял на себя работу с самогонным аппаратом и через день дежурил по кухне. Готовить Эрвин умел и любил, но следует отдать должное и старику. Тот в этом деле был тоже совсем неплох. Если Михаил Борисович пек пирог с зайчатиной, то Эрвин отвечал ему картофельным салатом с мясом куропатки, и так во всем, со щами, мясными и «куриными» бульонами, ухой или расстегаем. Вообще, если мука была, как узнал Эрвин, покупной, то с мясом и рыбой у них на заимке все было в полном порядке. В реке за полчаса-час можно было наловить достаточно щук или окуней с лещами, чтобы обеспечить на пару дней двух мужчин ухой и жареной рыбой. Кроме того, кое-что они коптили. Для этого годились, в первую очередь, язь и налим, но как-то раз, – это случилось через неделю после подселения, – они поймали двухсоткилограммового сома, и вот это уже был полный фейерверк. Тут тебе и уха, и шашлык, и настоящий копченый деликатес. Впрочем, не рыбой единой жив таежный житель. Силки, расставленные вокруг острога, едва ли не каждый день поставляли двум бобылям зайцев, глухарей, рябчиков или куропаток в ассортименте. Понятное дело перепадало и жившему на заимке коту и трем огромным волкодавам, охранявшим погост.

– А на большую дичь пойдем, когда окрепнешь, – объяснял ему Михаил Борисович за вечерним чаем. – Вот оклемаешься, мил-друг, и пойдем в тайгу дня на два. Кабан нам нужен, но, если попадется олешек или лосяра с юга забредет, мы тоже жаловаться не будем. Опять же, волки, рысь или медведь. За их шкуры в фактории хорошо платят. А нам надо будет прикупить для тебя одежду, опять же соль, перец, сахар и крупы… Много чего.

Эрвин уже знал, что три четверти территории острога, не занятой строениями и хозяйственным двором, были превращены в огород. Немного картофеля, – основное картофельное поле располагалось за южной стеной, – морковь, капуста, свекла и лук с укропом и петрушкой. Когда он спросил об этом, Михаил Борисович объяснил, что, имея собственные овощи, мясо и рыбу, жить получается совсем недорого. У него, конечно, есть военная пенсия, но деньги нужны для другого. Дом все время требует починки. Гвозди и прочий скобяной товар стоят гроши, но уже за стекло приходится платить втридорога. Любые промышленные изделия, – патроны, порох и гильзы, одежда, чугунные и железные трубы для водопровода, – и, вообще, все, что завозится издалека, те же соль, перец и лекарства, обходятся в этих местах совсем недешево. И единственное, чем можно укрепить бюджет, это копченое мясо, – особенно, если это медвежатина, – меха и шкуры животных. Волчьи и медвежьи шкуры продаются на ура, а за зимний мех рыси или за росомаху, куницу или, если свезет, горностая платят просто бешеные деньги. Заячий и лисий мех, как и бобровый, стоят много меньше, но их и добывать куда проще.

– Одному тут сложно развернуться, – пыхнул трубкой старик. – Даже если подстрелю медведя, как я его потащу? Раньше у меня лошадь была, тогда было проще. Если приживешься, к зиме купим лошадку. Зимой меха лучше… Но медведь… Медведь – это серьезный зверь. Охотился когда-нибудь?

– Не помню, – пожал Эрвин плечами, но на медведя он действительно никогда не охотился. На львов – было дело, носорога еще как-то завалил, но это все экзотика, а здесь проза жизни. – Но готов попробовать.

Однако первый опыт пришлось отложить на потом. Эрвин все еще был слабоват не только для охоты на медведя, но и, вообще, для серьезной охоты. Синяки почти сошли, боли посещали его теперь лишь от случая к случаю, и Эрвин даже немного «оброс жирком», набрав какие-нибудь полкило живого веса, но его мышцы по-прежнему были далеки от нормы, не говоря уже об оптимуме. Поэтому вместо охоты, они с дедом отправились на лодке в Сельмингу[3], лежавшую в десяти верстах ниже по течению. Сельменга была большим селом, в ней обосновались фактория «Северного Торгового Соглашения» и скупочная артель «Кооперации Белозерской Половины[4] Бежецкого Ряда[5]». Там же раз в месяц, в последнее воскресенье месяца, открывалась ярмарка. На ярмарку они с бригадиром и отправились. Лодка у Михаила Борисовича была большая и оснащена довольно сильным мотором. А на продажу они везли четыре больших мешка мягкой рухляди[6], два бочонка с мясом сома горячего копчения, и несколько кабаньих окороков. Еще было три оленьих шкуры, и Эрвину оставалось лишь дивиться, как старый бригадир смог их добыть в одиночку. Пушнину, шкуры и копченую сомятину взяли у них артельщики, а кабаньи окорока они продали оптовику с низовьев Сухоны.

– Это мы удачно расторговались, – усмехнулся старик, пересчитывая ассигнации. – Пошли теперь закупаться.

И они пошли вдоль торговых рядов, высматривая нужные им товары. А нужны им были соль, чай и табак, патроны к двустволке двадцатого калибра и к охотничьему карабину, мука, гречневая и пшенная крупа, керосин и свечи. Ну и одежда для Эрвина. Все-таки он был сильно выше старика, но зато, скажем так, порядком уже.

Ярмарка не произвела на Эрвина особого впечатления, он лишь в очередной раз и на ясную голову убедился в том, что это другой Мир, и при всем внешнем сходстве Гардарики – это не Россия. И дело не только в языке, но и в психологии. В традициях, в исторической перспективе. Россия, как это понимал Эрвин, это, прежде всего, Московия, то есть, Московское государство. Византийская религия при сильном и непосредственном влиянии Азии. А Гардарики – это Господин Великий Новгород, то есть торговая республика наподобие Венеции или Генуи. Олигархия вместо царя, вече и свободные «фермеры»-кулаки вместо подчиненных царю бояр и крепостных, и открытые врата в большой мир, – Ганзейский союз[7], морские походы в Англию и Голландию, колонии на чужих берегах, – а не стена, которой Россия отгородилась от Европы. И даже Петр I внес вместе с реформами массу проблем, одной из которых являлось уничтожение традиций северного кораблестроения, заменив его жалкой пародией на Голландию. В те времена, когда Эрвин был еще Эдиком, он любил читать всякое разное, и среди прочего прочел статью об архангельских поморах. Они торговали с Англией и Голландией, плавая в эти европейские страны на своих собственных, построенных на архангельских верфях кораблях, говорили по-английски и были абсолютно свободными людьми. В той истории Москва разгромила Новгород и Псков, уничтожив там древние республики, а в этой Новгород подмял под себя Москву. И результат Эрвину понравился.

Сейчас они находились в деревне, находящейся, прямо сказать, в жопе мира. И, однако же, поселок был застроен крепкими, по большей части, двухэтажными домами, деревянными, но под черепичными крышами. Улицы были довольно ровные, проезжая часть, где двигались, как запряженные лошадьми телеги, так и внедорожники, как минимум трех классов, – легковые, полугрузовые и грузовые, – являлась обыкновенным засыпанным гравием проселком, но вдоль домов были проложены дощатые пешеходные дорожки. В лавке при фактории можно было купить радиотелефон, телевизионную антенну и сами телевизоры нескольких марок, не говоря уже о магнитофонах, проигрывателях и радиолах. Там был выставлен даже персональный компьютер, и это, не считая таких простых вещей, как хорошее женское белье, косметика и презервативы. А вот в лавке у кооператоров имелся аптечный киоск, в котором, как и в Америке его прежнего мира, продавались сигареты. Выбор алкоголя у кооператоров тоже был лучше, и они продавали такие продукты, которые нужны людям, вроде бригадира. Мука трех сортов, крупы пяти видов, сахар рафинад, соль, приправы, включая черный перец, макароны, сухое молоко, кофе, чай и табак, и много что еще.

По улицам ходило довольно много молодежи, что означало отсутствие видимого оттока активного населения, одеты люди были разнообразно и добротно, и, вообще, эта вологодская таежная деревня больше напоминала какой-нибудь городок на Аляске или на севере Канады, чем русскую северную деревню, какими их помнил Эдик Гринев. Во всяком случае, уровень и качество жизни здесь, в этом Мире, были выше, чем в его прежнем. И словно в подтверждение его мыслей рядом с причалом для лодок и катеров приземлился гидросамолет. Он был похож на французский SCAN 30, но явно был современнее той старой лицензионной лайбы[8]. А перед самым отъездом из Сельминги туда прилетел красный геликоптер довольно-таки экстравагантного вида, принадлежавший Управлению Главного Лесничего.

«И это, мать ее, глухомань!» – недоверчиво посмотрел Эрвин в сторону радиомачты, на которой кроме нескольких радиоантенн была установлена тарелка спутниковой связи.

«Лепота!»

***

Иногда, – сначала чаще, а потом все реже, пока вовсе не сошло на нет, – Эрвин спрашивал себя, с какого бодуна Каратай впустил его в свою крепость и зачем после этого пригласил остаться здесь жить. Ведь он был для старика чужим человеком, пришедшим из неоткуда, и с неизвестными намерениями. Ну, ладно, не забоялся он незнакомца при первой встрече. Эрвин выглядел тогда, как живой труп, а у старика в остроге три волкодава и огнестрел. Но револьвер, как вскоре узнал хозяин, имелся и у вышедшего из тайги человека. А еще этот бродяга оказался магом. И, тем не менее, бригадир принял его по-людски. Помог и не стал сразу же спихивать заботу об Эрвине на местные власти. Мог ведь отвезти на лодке в Сельмингу и передать лесничим, но нет, сам впрягся, а потом и вовсе предложил войти в компанию. Однако со временем Эрвин понял, что старик его не боялся, поскольку владел боевой магией, а позже, разобравшись с тем, кто есть кто, понял, что ни грабить его, ни убивать Алёкса не станет. И это было истинной правдой. Эрвин мог запросто убить человека, но только тогда, когда «цель оправдывала средства», а здесь никакой такой цели не наблюдалось, и, напротив, ему в его положении осесть на этой заимке было в самый раз. У него ведь не было каких-либо особых целей в большом мире, и более того, никого в Гардарики не зная и не умея правильно прочесть ситуацию, он вполне мог влететь в большие неприятности при первой же встрече с «активным» населением. А тут на заимке Каратая Эрвин мог жить, не оглядываясь. Жить, поправлять здоровье и восстанавливать свои прежние кондиции, но не только. Живя в «жопе мира», он мог спокойно учиться, обретая власть над магией, о которой ничего пока толком не знал, и, вообще, ему не мешало бы просто вжиться постепенно в образ потерявшего память парнишки из Новгорода Великого, чтобы, когда придет время, быть готовым принять любой вызов. Впрочем, он не собирался торопить события, решив, что нашел себе занятие и место жительства, как минимум, на пару-другую лет. Так все, на самом деле, и вышло.

К началу осени он с грехом пополам набрал-таки среднестатистически необходимый при его росте вес, нарастил в первом приближении мышечную массу и мог теперь, не запыхавшись, и дров наколоть, и десяток ведер с водой из колодца поднять и перетащить, куда сказано, на кухню, к примеру, или в баню. Научился кое-чему по хозяйству, – вязать сети, выделывать мех из шкурок пойманных или подстреленных животных и много что еще, – помог старику с подготовкой дома к зиме, крышу там починить, ставни навесить и заделать щели в оконных переплетах, и со сбором урожая овощей подсобил. А еще сходил с Михаилом Борисовичем пару раз в Сельмингу, – соли-то на обработку шкур уходит много[9], – и в первом приближении понял, как работает его магия. Здесь ему сильно пригодились техника аутотренинга, которой он в свое время овладел исключительно для релаксации и «успокоения нервов», и медитация, которой он начал заниматься от нечего делать во время долгого перерыва в миссиях, взятого для залечивания ран. Сейчас же, он достаточно быстро понял объяснения старика и смог «сосредоточиться» на своем Даре. Всего-то и надо было, что пару раз войти в транс, а почувствовав магию, нашел способ ею манипулировать. В его воображении магия представала в виде трех видов газа или чего-то в этом роде: красноватого, как вино, разбавленное водой, нежно зеленого, словно молодая трава, и голубого, каким бывает летнее небо. Эти эфирные субстанции, – ну, пусть это будут разноцветные газы, – свободно проникали в его тело извне и наполняли его самым причудливым образом. Эрвин видел себя как бы со стороны и так же, как это сделал бы случайный свидетель, наблюдал за тем, как подплывают к нему невесомые разноцветные облачка, чтобы тут же, нечувствительно пройдя сквозь кожу, впитаться в эпидермис, кости и сухожилия, во внутренние органы, в его кровь и плоть. Проникая внутрь его тела, они окрашивали те или иные его участки в свой цвет, но, если в одном и том же месте появлялись два разных облачка, краски не смешивались, а создавали странный узор из двух или трех цветов. Итак, одни области его тела имели однотонную окраску, другие были украшены разноцветными узорами, но это был всего лишь первый уровень созерцания. Дальнейшее наблюдение показывало, что меняются и сами цвета. В некоторых местах, например, светло-красный превращался в другие более насыщенные варианты красного цвета. И более того, в каждом таком «регионе» постепенно возникала некая структура, похожая на внутреннее устройство нервной ткани: тела «клеток», соединенные между собой «аксонами»[10] и «дендритами»[11] нервных связей. Цветные линии связей пронизывали все тело, и, если исследовать возникшую структуру, легко было обнаружить три больших центра: рубиновый внутри сердца, темно-бирюзовый в глубине мозга и малахитовый в районе солнечного сплетения. И ко всем трем этим «центрам» тянулись извне линии «потоков». Эрвин буквально видел беспрерывное движение чего-то, что можно было считать «силой», внутри этих магических каналов.

Разумеется, это был всего лишь образ, созданный его воображением на основе того, что рассказал ему о магии Михаил Борисович, и того, что он сам ощутил внутри себя, уйдя в глубокий транс. Вообще-то, Каратай был его описанием сильно удивлен, поскольку рассказывал о магии совсем другими словами.

– Это ты сильно выступил, – покачал он головой, выслушав рассказ Эрвина. – Получается, что ты, как бы, видишь магические ядра, потоки и распределение магии в твоем собственном теле. Попробуй теперь этим воспользоваться. Представь себе, что «зеленое» смешивается с красным и собирается на кончиках пальцев.

– Желтое? – не понял Эрвин.

– Нет, – покачал головой старик. – Это не так работает. Вообще-то, мало кто что-то там видит. Большинство магов просто ощущают. И это чисто магическое шестое чувство. Ты же… Ну, думаю, у тебя синестезия[12] особого рода, когда ощущения магии превращаются в зрительные образы. Если ты видишь цвета и формы, попробуем этим воспользоваться. Соедини два цвета, не смешивая, и собери максимум этого нового феномена на кончиках пальцев правой руки. Будешь готов, скажи.

Задание оказалось непростым, но не сказать, чтобы чрезмерно сложным. Через десять минут в ногтевых фалангах пальцев возникли крошечные, но плотные веретенообразные клубки, сплетенные из красных и зеленых нитей.

– Что теперь? – спросил, скосив взгляд на старика.

– Стряхни это с пальцев, – предложил бригадир. – Ну, как воду стряхивают.

Ну, он и стряхнул. Три сосны, росшие на берегу реки, смело огненной волной так, что даже пней не осталось, только туча пепла над быстрой водой…

– Однако… – констатировал старик. – Это как это, вообще?

– Так как-то, – пожал Эрвин плечами. Он и сам был впечатлен, если не выражаться матом.

– Повторить сможешь? – спросил через минуту Михаил Борисович.

– Попробую, – неуверенно предположил Эрвин.

На этот раз клубки сплелись куда быстрее, чем при первой попытке. Три минуты, и всех дел. Волна огня прошлась над рекой, вскипятив метров сто быстрой воды.

– Ширина полосы от метра до десяти, – подытожил старик эту новую попытку. Метров на сто, пожалуй. Как раз до середины реки[13]… Страшная сила!

Что ж, старик был прав. Это было что-то с чем-то, вот так вот стряхнуть с пальцев нечто, что сопоставимо с напалмовой струей, выпущенной огнеметным танком.

«Умереть не встать! – покачал он мысленно головой. – Я монстр! Я настоящий, мать их за ногу, гребаный монстр!»

– Сильный результат, – сообщил старик, отдышавшись. – Магии у тебя, парень, как у дурака фантиков. Это хорошая новость.

– А плохая? – сразу же спросил Эрвин.

– Научиться манипулировать такой силой будет непросто…

Ну, этим он Эрвина не удивил. Тот уже знал, что ничего в жизни не дается без усилия, а если все-таки дается, то грош тому цена.

***

Эрвин прожил на заимке Каратая чуть больше двух лет, и, бог видит, это были хорошие годы. Простая спокойная жизнь, когда изо дня в день ты занят каким-нибудь незамысловатым делом, но ни авралов, ни форсмажоров нет и не предвидится. Хозяйственные заботы типа дров наколоть или грядки прополоть, полить огород и собрать урожай моркови ли, картофеля или капусты, и, разумеется, перманентный ремонт, потому что в такой крепостице всегда есть, что починить или обновить. А еще охота и рыбалка. В Сухоне кто только не плавает: и десятикилограммовые налимы, и метровые щуки и двухметровые сомы. А еще крупные лещи и язи, и всякая мелочь типа карасей и плотвы, так что рыбалка получается просто царская. Что же касается охоты, то на счету Эрвина к этому времени было уже два медведя и пять волков, несколько северных оленей и десятка три кабанов. Зайцев же, белок, лис и прочих мелких хищников он не считал. Сбился на втором десятке и плюнул на бухгалтерию. В общем, жизнь была хорошая, и уходить из острога Эрвин пока не планировал, но нежданно-негаданно о нем вспомнило родное государство, и Алексея Устюжанина забрили в солдаты.

– Вот черт! – выругался Эрвин.

«И здесь они меня достали!» – поморщился он мысленно.

Без регистрации жить нельзя нигде, даже в тайге. Так что пришлось еще в самом начале справить документы на свое собственное имя. И вот теперь Алексея Устюжанина Республика позвала, чтобы, значит, отдал родине долг, хотя взаймы он у нее ничего не брал. Впрочем, пустое. Бурчи не бурчи, но толку ноль. В армию, конечно, идти не хотелось, тянуть солдатскую лямку Эрвину надоело еще в прошлой жизни, но вот она повестка, и бежать в тайгу – не лучший выход.

– Делать нечего, – мрачно подтвердил старик. – Придется тебе, парень, родине послужить. Но ты не отчаивайся. Ты же маг, а у магов, уж поверь, служба не в пример легче, чем у пехтуры или артиллерии.

Что ж, в этом он был прав. За двадцать шесть месяцев, что Эрвин прожил на заимке, он не только подтянул свои знания в истории, географии и математике с физикой, – бригадир, и в самом деле, оказался образованным человеком, – он еще и с магией своей разобрался. Ведущей стихией у Алёксы Устяжана оказалась вода в одном из ее агрегатных состояний[14], а точнее, лед. Стихия непростая, но эффектная. Ледяные кинжалы-сосульки летели метров на пятьдесят, копьё – на сорок, ну и так по мелочам: диски, шипы и иглы. Однако, лед – это еще и переправы, которые он мог наводить одним мановением руки. Сухону, впрочем, перекрыть не смог. Его максимум – 110 метров, а ширина реки в этих местах под двести. Одна беда – лед, как военно-учетная специальность у боевых магов почти не котируется, если есть из чего выбирать, разумеется. У Эрвина было, поэтому официально он собирался заявить себя в качестве мастера огня.

Конечно, он нигде и никогда не проходил аттестации, но Михаил Борисович был твердо уверен, что в Армейском Регистрационном Центре Алексей легко получит вожделенные баллы, и его признают мастером огня, то есть специалистом по дистанционной магии 3-го класса. А это означает или вольный наем, – без звания, но с правами обер-офицера[15], – или ускоренные офицерские курсы, а там уже, как карта ляжет, могут присвоить звание поручика, а могу сразу «кинуть» и штабс-капитана. Все лучше, чем служить рядовым.

Однако прежде, чем это случилось, старик отвез его на лодке в Сельмингу на призывной пункт, который два раза в году открывали по договору с Военкомом пятины местные кооператоры. Там пришлось подождать целых три дня, пока собирался «пакет», но, в конце концов, – после трех дней ожидания, – его и еще двоих парней из деревни Топса принял на борт катер, идущий в Котлас[16]. По пути добрали еще дюжину лбов, чтобы затем, и опять же после пятидневного ожидания на временном Призывном Стане, – палаточном городке, разбитом на окраине города, – отправить по железной дороге с доброй сотней других призванных на службу из этих отдаленных северных земель. Ехали долго, почти трое суток, пропуская все подряд пассажирские и грузовые поезда, но, к счастью, везли новобранцев не в теплушках, а в старых плацкартных вагонах, так что минимум удобств им все-таки обеспечили. В вагоне был титан и два туалета в обоих его концах, а на долгих остановках парням раздавали или сухпай или горячую пищу, это уж где как получится. Эрвину к такому было не привыкать, он все это уже проходил и не раз, но не сказать, чтобы ему это нравилось. Однако он умел принимать жизненные вызовы, как есть, и не роптать без нужды.

Следующей остановкой была Вологда, где в районе Непотягово размещался Пятинный Сборный Пункт. Здесь новобранцы проходили медосмотр, заполняли опросные листы и проходили первичную сортировку. Эрвин заявил о своей одаренности сразу же, как прибыл на освидетельствование. Не забыл он, впрочем, упомянуть и о том, что имеет проблемы с памятью.

– То есть, как ничего не помнишь? – удивился немолодой, одышливый и, вообще, какой-то весь обтерханный капитан медицинской службы.

– Так и есть, – пожал Эрвин широкими плечами.

За прошедшие два года он вернул себе ту физическую форму, какой Эрвин Грин обладал в свои лучшие годы. Алексей Устюжанин оказался от природы крепким парнем. Высокий и ширококостный, он, когда удалось, наконец, правильно натренировать его хилое тело и нарастить вокруг костяка подходящую к требованиям Эрвина мышечную массу, превратился в отлично сложенного, но главное, сильного, ловкого и, по всей видимости, здорового, как бык, молодого мужчину. Тем удивительнее было услышать от него, что в свое время, – и не так, чтобы очень давно, – он полностью потерял свою память из-за черепно-мозговой травмы. На самом деле, они со стариком разработали отличный план легализации, основанный на жизненном опыте Михаила Борисовича и на данных, почерпнутых из большого справочника по нервным болезням.

– А имя? – спросил между тем армейский лекарь. – Возраст? Прежнее место жительства? Может быть, профессия…

– Видите ли, господин капитан, – чуть пожав плечами, ответил Эрвин. – Я помню себя с момента, когда очнулся в Новгороде в больнице для бедных. Тогда, я вроде бы вспомнил свое имя, причем сразу в двух вариантах: Алексей Устюжанин и Алёкса Устяжан. Второе, скорее всего, простонародное, возможно, даже сленговое в стиле западнорусских говоров. Возраста своего не помню, но предполагаю, что сейчас мне или восемнадцать, или девятнадцать лет. Судя по объему знаний, я где-то учился. Гимназия, лицей или семинария[17]… Может быть, народное училище? Во всяком случае, я знаю математику, физику, химию, историю и географию в объеме, необходимом для получения Аттестата Зрелости. Знаю три языка: русский, немецкий и польский. Немного шведский. И ничего не помню про мою жизнь до больницы.

– Как же вы оказались так далеко от столицы? – Закономерный вопрос, из тех, которые напрашиваются.

– Влез в товарняк… И не спрашивайте, зачем.

В результате более тщательного обследования, – его даже возили для этого в городскую больницу, – медики постановили, что, судя остаточным следам от переломов, избиение, о котором рассказывает господин Устюжанин, имело место быть не далее, чем три года назад. И более того, если бы пациент не был Одаренным, то после таких травм вряд ли бы выжил. С переломом в основании черепа не живут. Однако, на данный момент Алексей Батькович[18] Устюжанин здоров и годен к строевой. Что же касается проблем с памятью, то симптомы указывают на диссоциативную фугу[19], что, в принципе, хорошо согласуется с гипотезой об избиении.

Впрочем, это был только первый этап его аттестации, потому что после лекарей за него взялись боевые маги. Два дня Эрвина гоняли на каких-то хитровыделанных тренажерах, обвешанных, как рождественское дерево гирляндами, электроникой самого разного пошиба и артефактами неизвестного назначения. И, похоже, результаты оценки его Дара комиссию вполне удовлетворили, потому что сразу же после окончания «амбулаторного обследования», его погнали на полигон. Там, как и советовал бригадир, Эрвин, прежде всего, продемонстрировал Лед, – десяток стремительных ледяных игл и ледовое пятно диаметром в семьдесят метров, – но эта стихия вызвала у военных лишь умеренный оптимизм. А вот Огонь, – пусть и не такой масштабный, – заинтересовал их настолько, что уже на следующий день Эрвина направили в Ниен[20] в Ижорское Магическое Юнкерское Училище[21]. Как он понял из врученной ему в дорогу брошюры, при наличии Дара, подходящего к воинским искусствам, и гимназического образования училище готовило магов-офицеров для армии и флота. Срок обучения один год, звание по окончании – поручик или капитан, но зато служить после этого придется пять лет и двадцать лет оставаться в резерве.

«Н-да, бесплатный сыр можно найти только в мышеловке, но, с другой стороны…»

Он давно уже старался об этом не думать, живя, что называется, одним сегодняшним днем, но правда в том, что в его возрасте, – имея в виду, Алексея Устюжанина, – было бы глупо засесть бирюком на таежной заимке. Нет, он не жалел о тех годах, что прожил там с Михаилом Борисовичем. Это было просто необходимо, чтобы привести чужое неразвитое тело в порядок. Однако, было совершенно непонятно, что делать дальше. В принципе, перед ним были открыты все дороги, но, чтобы воспользоваться своим шансом, Эрвину надо было вернуться в большой мир. И в этом смысле учеба в юнкерском училище, которая его разом легализует, и армейская служба в офицерском звании были не самой плохой альтернативой всем остальным, толком еще не сформулированным планам. К тому же при поступлении в юнкерское училище он будет вынужден сдать экзамены по общеобразовательным предметам и, значит, получит индульгенцию от необходимости сдавать подобные экзамены на аттестат зрелости. Вот только в училище, никто его заваливать не будет, поскольку Устюжанин им нужен, а в Минпросе, где проходят испытания горемыки, не осилившие гимназический курс, все будет с точностью до наоборот. Что же касается службы… Что ж, один раз Эрвин свое уже отслужил, и его было трудно испугать тяготами армейской жизни и риском получить ранение или быть убитым. В конце концов, для него это была вторая жизнь, и он, тем более, мог позволить себе рискнуть.

***

Ниен был мало похож на Ленинград или Петербург. Меньше влияния французов и итальянцев, больше – шведов и датчан, и очень много древнерусской старины. Церкви и соборы, но не такие, как Спас на Крови или Александро-Невская Лавра, а такие, как в старой Москве. Языческие храмы, каменные терема, построенные в том же стиле, что и их бревенчатые предшественники, городские замки, да много чего еще. Но одно оставалось неизменно – поганый климат. В день, когда Эрвин приехал в город, небо было обложено низкими темными тучами, шел мелкий холодный дождь и порывами налетал стылый ветер с залива. В общем, та еще погодка…

«Но это наша родина, сынок!» – хмыкнул Эрвин, спускаясь из вагона пассажирского поезда Хлынов[22]-Ниен на перрон Обонежского[23] вокзала.

Так, собственно, и обстояли дела. Вот вроде бы Ниен не Ленинград и Гардарики не Россия, а все равно по ощущениям вернулся домой и никак иначе. Но это с его точки зрения, ниенцы же смотрели на него, как на чужака. Они, в большинстве, одевались на европейский манер, да и вели себя соответственно, и он в своем таежном наряде, – а его по случаю отправки в Ниен даже переодевать не стали, – в длиннополом плаще с капюшоном, в егерских ботинках, штанах и свитере казался здесь «чужим в чужой стране». Однако Эрвин был не из тех, кому есть дело до общественного мнения. Поэтому он благополучно пересек город, – две линии метро и трамвай, – и в середине дня оказался перед старой крепостью, – повольничьим[24] острогом, расположенным там, где в первой жизни Эрвина стоял когда-то «Красный кабачок»[25]. Учреждение было военным, так что все тут было, как полагается: и охраняемый пропускной пункт, и суховатые, чисто уставные отношения, типа «не задерживайтесь у турникетов», «вам на второй этаж комната 48», «предъявите ваши документы».