Текст книги "Медоед 13 (СИ)"
Автор книги: Макс Гудвин
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Глава 13
Бунт самоубийц
– Всем ждать! Еда моя! – проскрипело Оверсак, а её коляска покатилась ко мне сама собой.
Её морда скалилась будто акульими зубами, в несколько рядов, а пустые глазницы смотрели прямо на меня, и я ощущал, что это существо меня прекрасно видит.
Скатываясь с небольших ступеней школы, она улыбалась.
– Кто это у нас не бежит и на колени не встаёт, когда ему нижайший князь приказывает⁈ – спрашивала она будто отчитывая, а за спиной её раздался одобрительный хохот тех, что были с ружьями.
«Лёг поспать, бля…» – подумалось мне, а правая рука легла на рукоять меча.
– Хвать! – крикнула бестия, и её длинные руки устремились ко мне.
Однако я уже вынимал меч и на отшаге полоснул слева направо по её левой руке. Но из раны на моё удивление хлынула не кровь, а что-то белое, светящееся. Она взвыла трезвучьем голосов, а её правая рука уже схватила меня за левую руку, а может за одежду, я не понял точно, и потянула к себе.
Но и я был не против захвата, я был даже «за», потому что приближающейся пасти я хотел противопоставить древнерусскую сталь. Вонзив в глотку твари клинок, я повернул его в сторону, а потом по такой же траектории дёрнул обратно.
Белая светящаяся жижа залила моё лицо, а лапа Оверсак инстинктивно отбросила меня. Кувыркнувшись через спину по обветшалому асфальту этого мирка, я вскочил на ноги и рванул на неё.
Её длинные пальцы закрывали морду, из-под которых сочился белёсый свет. Её коляска катилась назад, а я уже бежал к ней, видя, как за её спиной облизываются человеческие лица её стрелков.
– Бл-ру, блы, б-б-б!.. – что-то булькала бестия, оборачиваясь на своих «людей».
А я, сделав двойной шаг, мгновенно оказался рядом и ударил по её толстой шее. Меч прошёл сквозь жир и глубоко застрял внутри, а тело повалилось с коляски, протягивая лапы в белой субстанции в сторону школы.
Поставив ногу на спину существа, я вырвал клинок и ударил туда же ещё, потом ещё и ещё.
В какой-то момент светлая субстанция попала мне на язык, и в голове тут же посветлело, а этот серый мир стал более ярким. И я отсёк эту голову, и всё тело инвалида содрогнулось и, пойдя дымкой, принялось растворяться, обращаясь сияющим облаком.
– Ци-гма! – крикнул один из стрелков и рванул ко мне, но я ударил наотмашь, отсекая его голову тоже. Он рухнул растворяясь тоже, оставляя после себя лишь штаны и ружьё на ремне.
Мне хотелось сделать вдох, и ощущалось, что ТУТ вовсе не дышат, и я сделал его. А белый сияющий туман вошёл глубоко в лёгкие, давая лёгкость, ясность и ощущение преимущества.
– Убил… – донёсся шёпот от сосателей.
– Эй, не ешь всё сам! – грубо попросил кто-то.
– Ну оставь, а⁈ – вопрошали они уже впятером, пока их товарищ окончательно растаял, тоже став облаком света.
А я присел на корточки и принялся дышать этим, поглощая этот странный, то ли дым, то ли пар. И чем больше я дышал, тем больше и сильнее себя ощущал. Они не стреляли, что было странно. Они медленно и опасливо подбирались к краешкам облака и припадали к нему губами, жадно всасывая светлый туман.
– Ци-гма!
– Цигма!!! – жадно скрипели они.
У меня кружило голову, казалось, что меня вот-вот стошнит, но тошноты не было. Полностью весь туман я поглотить так и не смог, вокруг же были эти с дробовиками, и они вдыхали его тоже.
В какой-то момент я встал, видя, как люди выходят из здания школы и подтягиваются из других строений и тоже припадают к остаткам тумана.
Что это было? Почему они все не пытались меня атаковать? Почему тела тут распадаются на этот белый туман, который такой вкусный, словно ты вдыхаешь истинное наслаждение, если бы наслаждение было туманом.
У меня не было в памяти ничего, с чем бы это можно было сравнить. Не мудрено, что все тут по этому так прутся. Цигма – то, что получается после распада тел в этом мире самоубийц. Вкусная, бодрящая, дающая силы штука. Опьяняющая, как водка с энергетиком, но, в отличие от них, не вредная.
И вдруг я почувствовал их страх – тех пятерых, у которых были ружья, и страх тех, кто выходил, выползал из школы, но они боялись уже эту пятёрку. И, не в силах впитать всё, что получилось от Оверсак, я пошёл внутрь. Теперь темнота не казалась для меня проблемой, потому что я был сыт Цигмой, чем бы оно ни являлось, и видел всё, возможно, даже излучал её.
Кабинет химии находился на втором этаже, он выходил окнами на фасад здания, а Ямамото так и лежал, приклеенный к столу. Держала его другая субстанция, более материальная, она словно дёготь воняла, и теперь я видел, как её нити держат тело Ямамото, словно тысячи тросов лилипутов держали Гулливера.
– Ямамото? – позвал я.
– Чего тебе? – мрачно отозвался он.
– Тебя сожрут, тут. И хоть ты враг, мне лично ты ничего плохого не сделал, – начал я.
– Чего тебе надо? – снова повторил он.
– Я призываю тебя стать моим союзником ТУТ. И поклясться мне в верности.
– Я не буду работать на русского, уж лучше смерть, – произнёс Ямомото.
– Нет, Ямамото, смерть ты уже прошёл. Теперь надо бороться за то, чтобы остаться собой в послесмертии.
– Кто ты? – еще раз спросил он.
– Тот, кого ты хотел убить. Медоед, – выдал я.
– Какие гарантии ты мне дашь, если я буду твоим союзником тут, в обмен на моё слово?
– Я гарантирую тебе, что если ты погибнешь второй раз, ты погибнешь в сражении, а не словно раб, которого сначала ощипают, как голубя, а потом заставят генерировать Цигму – это то, из чего тут всё живое состоит.
– Я согласен. Ты враг, но если мы умерли, значит, вражды больше нет. Клянусь перед лицом неба и земли, перед богами и буддами: служить господину моему Медоеду верно, не замышлять измены, не щадить жизни своей в бою, не вступать в сговор с врагами его. Если нарушу клятву сию – да падёт на меня гнев всех ками и будд, да покроет меня позор, да не найдёт душа моя покоя вовеки.
Он произнёс это и это тут в мире духов что-то да значило.
– Пойдём, подберём тебе оружие, – произнёс я, извлекая меч и аккуратно, стропу за стропой отрезая его от стола. – Ками это кто, кстати?
– Я умер за Японию и теперь я ками, а это мир ками. И я должен пройти и это испытание, чтобы переродиться снова.
Кто такие ками, я до этого не знал. Но судя по контексту, это те, кем становятся те, кто умерли за своё дело, этакое продолжение, как для викингов Вальгалла. А истинная цель моего поступка была иной: чем больше эти твари съедят сильных духом, а откусить себе язык может только очень сильный человек, тем сильнее они станут.
Кроме того, судя по последним словам Артаина и этого второго, огромного демона, квасить они будут три недели, а потом за мной только придут. Ну что ж, надо быть готовым и разузнать, что тут да как. Конечно же, не хотелось бы драться с демоном, главой округа, на мечах, но эвакуация из этого места, что-то мне подсказывает, будет дольше, чем из США пешком.
Мы вышли через парадные ворота – я и голый японец. А эти пятеро стояли на коленях у входа, опустив головы, сложив у ног стволы. Штанов и оружия того, кто выбежал ко мне первый, на пороге не оказалось.
– Понял, – произнёс я и подошёл к тому, кто был в резиновых тапках. – Ты! Где штаны и ствол с мной убитого?
– О Истребитель, я не знаю, – поднял он голову и посмотрел на меня, слегка её наклонив, словно у него один глаз видел, а другой нет.
И одним ударом я отсёк ему его лживую башку.
– Ешь Цигму! Бери тапки и штаны, бери его ружьё и пойдём, – приказал я Ямамото.
И японец бросился к нему, первым делом взяв оружие – обрез какого-то ружья – и, надломив, поднял на меня взгляд.
– Оно без патронов!
– Эй! – обернулся я на следующего, того, кто был правее. Он был длинноволос и космат и усиленно делал вид, что ему не интересно облако Цигмы, однако он поднял на меня свои мутные глаза, которые некогда были голубыми, а пальцы правой руки запустил в облако, словно нечаянно.
Ростом чуть выше среднего, и сутулый – не от старости, а от привычки пресмыкаться. Плечи были узкие, а руки длинные, с утолщёнными суставами. На правой руке не хватало двух фаланг на мизинце – то ли откусили, то ли сам отрубил, когда ещё был живым.
Лицо вытянутое, с острым подбородком и впалыми щеками. Нос тонкий, с горбинкой а губы бледные. Кожа как и у многих у него была серая. Длинные волосы тёмные с проседью, свисали до плеч. Они лезли ему в лицо, закрывая правый глаз.
– Да, Истребитель? Чего изволишь, Истребитель?
– Почему патронов нет? – спросил я.
– Они на складе, старший сосатель выдаёт на случай бегущей тли или войны с другим округом или баронством.
– Старший сосатель где? – спросил я.
– Ты его убил, Истребитель! – склонил голову он, покосившись на улицу.
– Веди меня к складу! – произнёс я. – А по пути расскажи, что у вас тут да как!
– Да, Истребитель! А можно мне тоже Цигмы?
– Жди! – рыкнул я. – За это вы теперь моё ополчение!
– Как скажешь, нижайший! – произнёс он.
– А старшим над вами будет вот он, – указал я мечом на активно дышащего в облаке, словно бежал марафон, Ямамото.
А когда Ямамото «наелся», я вместе с ним отошёл от того, что осталось от тумана, и скомандовал:
– К принятию пищи приступить!
Они набросились на облако, будто не ели месяц, и меньше чем за минуту оно развеялось совершенно. А сосатели Цигмы даже начали друг с другом перепалку, но я снова рявкнул на них:
– Встать, смирно!
И они поднялись.
– Слушай мою команду. Главным над вашим отделением назначаю сержанта Ямамото. А вас, бесы, именую рядовыми повстанческой армии имени меня!
И они рухнули на колени, склонив головы.
– Командуй, Ямамото, – произнёс я японцу.
– Скажи мне, Медоед, что это вы просто надо мной эксперименты ставите и я лежу в вашей тюрьме под опиумом? – спросил он.
– Никак нет. Сержант повстанческой армии. Строй бойцов, идём получать оружие!
Он командовал ими, используя японскую терминологию, но тут язык не имел значения, и строем мы двинулись к складским помещениям. Под внимательные взоры запуганных и измученных пленников этого места. Именно их тут и называли едой или тлёй. Еда – это когда с тебя есть что сожрать, а тля – это те, кто изо дня в день выделяют для сосателя Цигму. Специальную субстанцию, находящуюся в жидком и парообразном виде, которую надо ежемесячно сдавать в центр, иначе придут некий хрен под именем или должностью Мэйновер и постарается с тебя её взыскать.
Склад располагался в спортивном зале, где уже никто не играл в футбол, наверное, вечность. А на складе было много всего: шмотки, оружие, патроны к оружию, даже военные стальные шлемы и драные бронежилеты первого и второго типа. Вдоль барахла была пятиметровая дорожка шириной и длинной во весь зал, свободная от мусора.
Ямамото командовал «экипироваться». А в какой-то момент он и сам нашёл для себя какую-то саблю с ножнами и закрепил её себе на пояс, помимо имеющегося у него ружья.
Я взирал на них и думал, что отделение это слишком мало, чтобы вершить дела вселенского масштаба, и я спросил у того кто меня сюда привёл:
– Кто из тли может воевать?
– Нижайший, они же тля! Они ничего не могут, только ныть, как им плохо, и давать Цигму, и то горсть в сутки.
– Понял. А это что? – спросил я, указывая на три ржавые бочки.
– Это Цигма барону. Её надо через четыре дня сдать! Иначе кирдык всем!
– Понял. А барон где? – не унимался я.
– В мэрии Подворонежа.
– Хорошо, – кивнул я. – Слушай мою команду: всю тлю сюда построить вдоль стенки!
– Да, нижайший! – кивнул он и убежал в коридор, а я остался осматривать оружие и шмотки. И это всё напоминало секонд-хенд, где в основном было колюще-режуще-дробящее, но были и огнестрельные образцы – не больше пяти ружей и три пистолета. Один барабанный револьвер я взял себе, заткнув его за пояс.
Тлю построили через четверть часа, всю.
Они стояли голые и обтрёпанные, пожухшие, постаревшие, оплешивевшие. А мы вшестером стояли напротив них.
– Граждане умершие! – начал я. – Власть сменилась, и к вам пришёл я. Кто хочет воевать за меня – получит еду, одежду и оружие, а кто не хочет – будет дальше влачить своё существование, пока не сдохнет окончательно тут! Кто согласен вступить в повстанческую армию Медоеда, шаг из строя!
И шеренги не двинулись, ни один из них, ни один из трёхсот. И у меня нечего было сказать. Неужели они настолько поникли духом, что готовы ничего не делать для своего освобождения?
– Нижайший, ты не так им говоришь, они тебя не понимают, – пролепетал тот, кто со мной говорил после смерти их носителя тапок.
– У них что, язык другой? – спросил я.
– Ну как бы и не и да, – замялся сосатель. – Давайте вы говорите, а я переведу!
– Давай, – кивнул я и, поймав себя на том, что не дышу, чтобы набрать воздуха для повторной речи, выкрикнул после паузы: – Говорю второй раз!
– Вы чё, не всосали твари!!! – заверещал сосатель.
– Ты охренел меня прерывать⁈ – воскликнул я, занося меч над головой сосателя.
– Я ж перевожу. Не губи! – взмолился сосатель, рухнув на колени.
Мне показалось, что он поясничает, но, взглянув на неровные строи тли, я увидел в их глазах интерес.
– Так переводи! – разрешил я снова, продолжив: – Граждане мёртвые.
– Сгнившие ублюдки!!! – заорал сосатель, озираясь на меня, а строи вздрогнули. Может, и правда требуется перевод.
– Кто желает вступить в мою армию?
– Смертельная пиздорезка всех вас ждёт, шлюхи! Если не пойдёте с нижайшим!!! – перевёл снова сосатель.
– Это какой-то позор, Медоед, – прошептал мне на ухо Ямамото.
– Ну раз у них тут так принято, – тихо произнёс я, продолжил для толпы: – Тот получит еду, оружие и одежду!
– Цигмы до хера всем, кто с нижайшим!!! Шмотки, тапки за смелость, волыны в лапы!!!
– Желающие побороться за свободу, выйти из строя! – продолжил я.
– Кто всосал⁈ На цырлах, прыг до меня, раз!!!
И из трёхсот дружно прыгнули, наверное, две трети.
– Назначаю тебя на должность переводчика, – кивнул я на сосателя. – И дарую тебе звание младшего сержанта!
– Слушаюсь, разрешите выбрать тапки!
– Разрешаю, – выдал я.
– Только они слабые же все, как ты их, нижайший, сильными сделаешь? – спросил он.
– Пусть ко мне по одному подходят, строй их!
И через час много мата сотрясло стены старого спортзала, и вот ко мне уже стояла очередь, а когда я приказал подтащить к себе бочки с Цигмой, сосатели взмолились, поняв, что я хочу сделать.
– Нижайший, что ты делаешь, с нас же за неё потом шкуру спустят⁈
– Или я убью тебя сейчас на месте, – предложил я, и дискуссии закончились.
Начал я с сосателей. Они подходили по очереди и окунали руки в бочки с Цигмой, строго по секундам, которые считал Ямамото. Сосателю – пять секунд, тле – три секунды. А чтобы никто не жульничал, Ямамото поднял казацкую шашку над бочкой и на третьем сосателе рубанул по шее, потому что тот задержался на мгновение дольше.
И зарубленный тут же обратился в облако Цигмы. Ох уж эти японцы.
И через два часа я получил ополчение, вооружённое кто чем. Цигма и правда помогала: тела тех, кого называли тлёй, выравнивались и становились как-то свежее.
А я смотрел на них и думал: «Ё-маё, это же Камбоджийский сценарий».
– Камбоджа была в нашей системе контроля, – произнёс мне Ямамото.
– Была, – выдал я. – Пока они не захотели заключить меня в тюрьму.
– Моё слово верное, Медоед. За смерть в бою я пойду за тобой, мой бывший враг, – произнёс он.
– Смерти будет много. Надеюсь, что ты найдёшь ту, которая тебя устроит, – произнёс я.
Был ли Подворонеж унылой копией Воронежа, я не знал, но, сверившись с нарисованной картой на куске человеческой кожи, я уже знал, где дворец барона, отвечающего за город. Намекал ли мне Артаин на то, что я должен был за три недели добежать отсюда до Сибири? Возможно. Но у меня были другие планы!
Это ещё старый анекдот такой был: почему Горбачёв всё не умирает? Потому что черти боятся, что он и Ад развалит!
А я – а я выберусь отсюда любой ценой, даже если придётся пройти кроша всех и вся пешком сквозь все круги, которые описывал Данте. Хотя тут как-то иначе всё устроено. В любом случае до дворца было четыре часа хода, и в этот раз я расположил сосателей с оружием по периметру моего войска, чтобы, как в Камбодже, не свалили при первом удобном случае.
Глава 14
Гори – гори ясно
Мы шли быстрым маршем, шли через пустынный город, с одинокими стоящими машинами и одинаковыми «картинами» пустых оконных проёмов. Видать, именно об этом и пел Градский:
Знал соль слёз
(Нежилые стены…)
Ночь без сна
(Сердце без тепла.)
Гас, как газ,
Город опустелый.
(Взгляд без глаз,
Окна без стекла).
И ночи тут были без сна, и город опустелый, и взгляд без глаз я уже видел, а окна без стекла окружали нас, куда ни посмотри. Вся сложившаяся ситуация над теми кто сюда попал описывалась одним предожением из той же песни: Жил был я – стоит ли об этом?
Электричества тут не было: лампы в фонарях либо отсутствовали, либо не горели, а небо едва-едва светилось и виделось чем-то между питерскими белыми ночами и обычной тёмной ночью.
В этом марше я задался вопросом – в никуда, надеясь лишь на особенность «Нео»: а как так получилось, что одежды тут ограниченное количество и вообще используемых предметов? Неужели данная цивилизация ничего не создаёт? И как можно переместить сюда предмет из материального мира? Ответ пришёл из каких-то трактатов на грани мистицизма и практической магии, которая в реальности естественно не существует. Дело было в том, что чтобы тут появилось что-то полезное из материального мира, на это полезное люди должны тратить свою жизненную силу – при жизни. Гордиться и даже кичиться штанами, например, оружием, машиной… Вероятно, где-то тут полно драгоценностей, которые бы заинтересовали прежнего Осьминога, но совершенно нет ложек или вилок. С одной стороны, тут все питаются Цигмой, а с другой… Кто-то вообще молится на ложку, возводит вилку в центр своего мира?
И из мировой сети пришёл ответ – быстро, быстрее, чем в реальном мире, – что есть такая шутливая религия, Пастафарианство. Там богом считается летающий макаронный монстр. Вот у этих парней, наверное, есть вилки и ложки. А у нас, простых смертных…
Кстати, я не видел тут ни одного нательного креста, что рушило теорию появления тут важных вещей. Хотя если для тебя действительно важен нательный крест, с собой ты не покончишь и сюда не попадёшь.
Подворонеж был разделён на районы, и сейчас мы шли через Чижовку – в реальности Ленинский район. И складывалось ощущение, что район имел свою осознанность, как каждый человек имеет свой стиль одежды.
Его кривые улочки, спускающиеся к чёрной воде, дома с заколоченными окнами угнетали тишиной, сквозь которую было слышно, как под дуновениями ветра скрипят ржавые покрытия на крышах. Я спросил у переводчика, кто тут главный. Он шмыгнул носом и ответил, что Чижовка условно ничья. Спорная территория. Сюда сбегает тля, которая готова, чтоб её растерзал появляющийся тут Молох – сущность злая и сумасшедшая. С которой не то что Оверсаки, Бароны и Князья не связываются.
– Как выглядит этот Молох? – спросил я.
– Он страшный, – ответил мне переводчик. – Может выглядеть безобидно, но всегда голоден и неуязвим.
А моя особенность уже рассказывала мне про библейского Молоха, с головой быка и требующего детских жертвоприношений. Однако странный поисковик по информационному полю Земли – и тут я удивился, что и такое есть, – сообщил мне, что скорее всего речь идёт о детях Молоха, которых местные аборигены называют самим Молохом.
– Мы почему тут идём тогда? – спросил я у переводчика, смотря на свою армию голодранцев, молчаливо шагающую по проспекту.
– Тут, во-первых, ближе до дворца Барона – он в театре драмы засел. А во-вторых, если пойдём через подконтрольные территории, о нас настучат, и эффект внезапности будет утерян. А если ты падёшь, Истребитель, то с нас тоже со всех шкуру сдерут, – произнёс он, шаркая тапками. Они были больше его стопы, но столь ценную вещь он просто не мог не носить.
– Цигмы у Барона много? – спросил я.
– Вся Цигма с Подворонежа стекается туда. Но скажи мне, нижайший Истребитель, только не руби мечом за вопрос?
– Задавай уже.
– А ты кем стать планируешь? – задал он мне вопрос в стиле вопросов к детям в СССР.
– В смысле? – спросил я, давя едкую мысль «космонавтом бля»!
– Ну, ты на барона идёшь, чтобы его должность занять, или на князя намерен залупнуться? – применил он сленг, означающий «высказать амбиции».
– В чём суть твоего вопроса? – спросил я.
– Суть проста. Ты Цигму нашего бывшего Оверсака тле раздал, а он должен Барону был её нести через три дня. Если Цигму Барона тле тоже раздашь, то что ты понесёшь Князю? Если ты намерен Князя зарубить, то знай, что у него своя бочка есть, и ему все бароны Цигму несут. Но Князь её тоже не сам пьёт – он её прямиком в Низ отправляет. Самому, кого называть нельзя, чтоб беду не накликать. Я к чему? К тому, что тот кому ты не заплатишь, тот за тобой и придёт. Или соседнее княжество, чтобы выслужиться, большой войной пойдёт, или сам тот, кого я не называю, к тебе поднимется.
– Я тут случайно. Моя задача – отсюда свалить. Князя свергну, его замену назначу из своих «людей», и свалю. У меня на Земле дела, – ответил я честно.
– Понял. Слава яйцам! Я думал, ты невменяемый и анархо-коммунизм тут хочешь установить.
– Последнее замечание тебе, переводчик, делаю! – выдал я.
– Каюсь! Каюсь, нижайший! – заскулил он, пригибая голову, горбясь. – Я же так, план узнать просто.
Но последнего своего переводчика за такие слова я на «бочку с порохом» сажать не стану, потому как нельзя так с переводчиками. У меня армия слушаться перестанет, а мне ещё театр драмы брать этим контингентом. До которого было уже совсем рукой подать, судя по карте, нарисованной на человеческой коже. Жуть, конечно. Кому пришло в голову рисовать карту Воронежа на человеческой коже? Хотя понятно, почему этот артефакт появился в Аду.
Барон Мейновер, судя по рассказам переводчика, был не гуманоидной сущностью – это была огромная сорокоручка. И на мой вопрос, может, сороконожка, ответ был отрицательный. Сорокоручка состояла из человеческих тел, сшитых исключительно частями с руками. У сорокоручки, говорю, было сорок ножей и сорок ножен под эти ножи, и броня из человеческой кожи на брюхе, а спина покрыта собственным хитиновым панцирем. Голова у сорокоручки была человеческая, но и она раскрывалась на четыре части, словно крестом, открывая ряды зубов и пищевод, полный щупалец, которые хватали пищу и тащили её внутрь.
Мейновер не носил имени, а пользовался должностью, опасаясь боевой магии, хотя кому взбредёт атаковать столь мерзкое существо? И, кстати, с именами тут было туго – все пользовались цифрами. Например, переводчик мой носил номер 36р093443.
Я хмыкнул, это услышав. Вспоминая мой номер в карточке ОЗЛ – В394. Имена у них можно было носить лишь знати. От баронов и выше. За называние своего прижизненного имени тут били, или сжирали заживо, или сначала били, а потом сжирали.
Мир самоубийц был местом, в которое никак нельзя было попадать, – мерзким местом.
Но вот театр драмы показался на горизонте. Белокаменный, с колоннами, высокий и с блок-постом на входе.
– Ямомото, – позвал я самурая. – Вот твой шанс. Слушай мою команду. Всех, кто обороняется, убить. Всех, кто без оружия, не трогать. И Барон мой.
– Осс, – выдохнул Ямомото и подтолкнул уже переводчика. – Переводи: Войско! Стой! Внимание на меня!
– Прррррр, твари!!! – завопил переводчик.
А Ямомото шагнул на брошенный автомобиль без колёс, взбираясь на крушу серой КИА, чтобы его все видели.
– Приказываю: бегом выдвинуться к дворцу Барона и убивать всех, кто с оружием! Банзай! – крикнул Ямомото и махнул шашкой в сторону дворца.
– Мочи козлов!!! – завопил переводчик, и по толпе прошёл гул.
Ямомото спрыгнул с машины и сам устремился к дворцу, а толпа ринулась за ним. Ринулась вся, потому как четверо сосателей подталкивали отстающий их прикладами ружей.
Неспеша в конце своей армии побежал и я. Ведь я должен был видеть всё сражение.
На подходе к зданию двести пятьдесят голов заметили, их не могли не заметить. И за обложенным камнями блокпостом взвыл рог. Я бежал и видел, как двойка, дежурившая у входа, развернула в сторону моей армии пулемёт – зелёный, со щитом и прорезью в нём.
Я думал, я уже никогда не увижу его нигде, кроме фильмов про Гражданскую войну, но пулемёт «Максим» зарокотал, поливая светящимся Цигмой свинцом моё войско. Сосатели моей армии стреляли на бегу, но пулемётный расчёт плотно залёг за щитком, а первые ряды моего воинства уже обращались в Цигму, растворяясь прямо на глазах. И я вскочил на припаркованное авто, старый «Фольксваген», и направил револьвер. И точный выстрел тут же приблизил мне картинку трёхкратно. Мог ли револьвер попасть с двухсот шагов в смотровую щель без такой особенности – вряд ли, но я должен был попробовать.
Большой палец взвёл курок, а указательный нажал на спуск на выдохе, и револьвер выстрелил. Пулемётный щит дрогнул, а в металле оказалась светящаяся дыра, словно стреляли из противотанкового. А за щитом уже растворялся один из расчёта. И в голову пришло осознание, что не важно, из чего ты стреляешь тут, важно, кто ты и какая у тебя сила. Что было ещё одним подтверждением, что всё, что было тут, не было реальным. Хотя, если верить Морфиусу из «художественного» фильма «Матрица»: «Что такое реальность? Мозг не может жить без тела! Умрёшь тут – умрёшь в реальности!»
И второй стрелок уже был за пулемётом и даже начал пальбу, но толпа уже перелезала через камни его блокпоста и рвала его на Цигму.
Я не спешил. Во-первых, где-то внутри должен был быть Барон Мейновер, а во-вторых, не зря же трубили в рог, значит кого-то сюда им звали. Местный спецназ может?
И когда толпа ворвалась в здание, в окнах второго этажа появились стрелки. Был ли это полноценный второй этаж или это просто была лестница, ведущая вдоль витражей, было не столь важно. Они целились в толпу, они целились в меня, они целились в Ямомото, который занимался тем, что то и дело хлопал тлю и сосателей плоской стороной сабли по задницам, чтобы они атаковали театр, а не жрали Цигму, которой вылилось у подножья театра с небольшое парящее светлым озеро.
Идя к зданию, я поднял револьвер и выстрелил в одного из стрелков, и револьвер оказал то же самое воздействие: тело стрелка унесло внутрь, словно калибр у револьвера был с мой кулак.
Стреляя каждый раз, когда в меня целились, я достиг блокпоста. Он весь парил Цигмой. Почему в такие минуты мне всегда вспоминается выступление молодой Аллы, с песней про Айсберг? Спрятав пистолет в кобуру, я потянулся к «Максиму». Пулемёт был на колёсиках и со пробитым щитом, и в реальности был тяжёл, как полноценный человек. И я взял его за ручку колёсного щитка, покатил его внутрь.
Ямомото зашёл в здание следом за мной.
Тут внутри всё было залито парящей Цигмой. А на втором этаже был слышен бой. Тля сражалась молча, экономя внутреннюю энергию, а вот сосатели противника рычали и матерились, но накормленных и вооружённых рабов было не остановить.
– Надо занять оборону, – выдал Ямомото. – Чтобы в спину не зашли.
– Хорошо, – поставил я пулемёт на пол, понимая, что Барона именно тут нет. – Выстави расчёт на входе. Пленных сосателей и тлю собрать в большом зале. Цигму с улицы собрать в канистры, они где-то тут должны быть.
– Осс! – выдал Ямомото.
– Большой полосатый жук… – проговорил я себе под нос и пошёл осматривать театр.
Театр драмы внутри оказался не таким уж и большим, как казался снаружи. Белокаменный фасад с колоннами обманывал – за ним скрывалось обычное здание советской постройки: узкие коридоры, низкие потолки, линолеум на полу, местами вздувшийся и почерневший.
Первое, что бросилось в глаза, – это запах. Не Цигмы. Цигма пахнет приторно, как перегретый сахар с ментолом. А тут пахло иначе: сыростью, будто где-то в подвале прорвало трубу и вода стояла там годами. Ну, теперь понятно, почему именно это место полюбила многорукая сколопендра.
Я прошёл через фойе, наблюдая там пустые гардеробные стойки, с погнутыми вешалками. Рамы зеркал в полный рост присутствовали, но без самих зеркал. Главный зал же, где собирали защитников театра, был огромным. Была сцена с красными шторами, на которой стоял трон, сложенный из камня, – широкий но невысокий, словно для пятиметровой задницы. И занавес, да ряды погрызенных кресел. Вражескую тлю и вражеских сосателей уже распологали на них, подгоняя прикладами, и холодным и дробящим оружием.
Я обошёл сцену, найдя за кулисами гримёрки – узкие комнаты с пустыми зеркалами и негорящими лампами.
И тут ко мне подошёл мой переводчик.
– Я допросил сосателей: запасы в подвале, а ключ от замка у Барона, который в отъезде и скоро должен быть, – произнёс он, заглядывая мне через плечо.
– Скоро – это когда? – спросил я.
– Э, нижайший, у нас это у хозяев не спрашивают, у нас за это голову рубят.
– Резонно, – заключил я. – Найди провожатого, я хочу взглянуть на склад.
Подвал был в конце коридора, за обшарпанной дверью. Оббитая жестянкой дверь только казалась ветхой: я ощущал от неё недюжиные запасы Цигмы. И что-то мне говорило, что взламывать навесной замок себе дороже – это как выбивать плечом закрытые двери в кишлаках. Что если ломать, то этот навесной замок рванёт так, что здание сложится.
– Пойдём, переводить будешь! – проговорил я, идя обратно на сцену. И, поднявшись на неё, я сел на огромный трон. Ощущая себя маленьким в сравнении с такой серьёзной табуреткой.
Они взирали на меня со страхом и интересом. Дворцовые перевороты в Аду – штука частая, и я для них был очередной соискатель должности.
И я говорил для голой «окровавленной» Цигмой толпы, а переводчик переводил на их матерный язык – именно на нём общались тут. И в этой речи из ключевого я пообещал тле спокойную жизнь после моей победы, что тля сражавшаяся за меня больше не будет тлёй, а спокойно сможет жить, доживая своё послесмертие.
– А кто будет Цигму добывать? – спросил меня какой-то сосатель из новеньких пленных.
– Те, кто не со мной! Если ты был сосателем, ты станешь оверсаком. Был тлёй – сможешь получить свободу от работы по генерации Цигмы! Потому что я ваш новый даже не Барон, но Князь!
И после очередного перевода толпа вдруг начала скандировать:
– Будь проклят, нижайший Барон Подворонежа и Безкрылый Князь Центрального округа Медоед!!!
Ох уж эти их переводы и должности…
И тут до меня дошло: тот, кого увёл Артаин квасить три недели, командовал не просто Воронежем, а Москвой и всей её округой… И пока безумные суицидники скандировали мою новую должность, я думал, что у меня всего три недели, чтобы подготовиться и принять бой со, скорее всего, главным демоном подРоссии. Потому как в Москве 15 миллионов жителей, и вероятно океаны Цигмы…




























