Текст книги "Медоед 13 (СИ)"
Автор книги: Макс Гудвин
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
И они, увидев нас, тут же юркнули в здание.
– Тот, кто хочет пожрать всех, но не говорит об этом, в том здании, на третьем этаже, выглядит как гусеница на человеческих руках, – произнёс я.
– Он точно хочет всех сожрать? – спросило у меня существо.
– Он главный пожиратель Подворонежа.
– Пойду спрошу, – выдала хладнокровно девочка и поскользила по воздуху в здание.
Но не успела она дойти до РОВД, как из нескольких стволов по ней открыли огонь.
И мир дрогнул, словно весь свет вокруг вдруг выключили, и наступила кромешная тьма. Стрельба была ещё слышна, как и крики, как и мат, но не приободряющий, а мат от ужаса, стоны и мольбы о прощении. Всё это доносилось до моих ушей в этой темноте. Но судя по моему Следопыту, Барон выскочил с другой стороны здания и пытался сбежать.
Я рванул за ним, обегая концентрированную тьму, которая словно бы стянулась к РОВД. И, по ходу, я повстречался с самим Молохом, подумал я, и выжил, как тот знатный демон из рассказа сосателя.
Я бежал. За РОВД была парковка, огороженная бетонным забором, и, вскочив на машину, я перемахнул через бетон, за которым были обшарпанные здания с любопытной тлёй, но я бежал мимо. И вот вдали улицы я увидел ускользающего от меня сороконожку длиной с электростолб, шириной такой, что она не пролезла бы в канализационный люк.
И я лёг на асфальт, ставя РПК на сошки, прицеливаясь и давая очередь вслед, через Точный выстрел. Мейновер вздрогнул и даже повернулся на меня, и я хотел снова нажать на спуск, но темнота вдруг окутала очертания сороконожки и мгновенно ужалась до маленькой детской фигурки.
Она украла у меня победу и теперь скользила по воздуху ко мне. И если бы тут было сердце, то оно бы билось в моей груди как кроличье, потому что самое опасное существо приближалось.
– Привет, – произнёс Молох снова.
– Привет, – ответил я.
– Зачем лежишь?
– Отдыхаю, – выдал я.
– Он очень хотел всех съесть, – произнесла она.
– Ну дык, – не знал, что сказать, я и сказал, что получилось.
– Прощай, не желающий пожирать! – выдал Молох.
– Прощай, одинокая, беззащитная девочка, ищущая свою мать.
– А ты не видел её? – зацепилась она за слово.
– Нет. Точно нет. Я же не отсюда. Последний, кто мог видеть, – тот, кого ты пожрала, – произнёс я.
– Жаль. Значит, надо снова искать, – кивнула она и поплыла куда-то в сторону театра.
Я сел на задницу, по привычке выдохнув, чтобы снять стресс. А потом встал и пошёл в РОВД. В РОВД валялось оружие, валялись штаны и уставная обувь – чёрные лодочки, но никакой Цигмы, словно кошка языком слизала. Хотя не кошка и не языком… И поднявшись на крышу РОВД, я перевернул триколор на правильную сторону. Пусть все видят, что порядок возвращается в это место.
Назад я возвращался уже по очищенной от Цигмы улице. Вокруг на асфальте лежали только подручные ударно-дробящие предметы и редкие предметы одежды, да пули, много. Всё что осталось от штурмующей тли. Противника в пятиэтажке напротив не наблюдалось тоже, скорее всего, его не было и внутри. А я, озираясь на позиции врага, входил в здание театра, шурша гильзами, у развёрнутого пулемёта. Внутри же была такая же картина, как и в РОВД. Никого в здании.
В голове промелькнуло страшное предположение, что Молох пришёл за осаждающими, и по нему начали стрелять с обеих сторон, и он пожрал всех. За компанию. В холле я нашёл и шашку Ямамото – она лежала вытащенная из ножен, и, скорее всего, он успел её вытащить и вступить в его последний бой.
Дальше я прошёл в подвал, констатировав, что он не тронут совсем, и Цигма цела, и оружие. Может, потому что она была в бутылках и не атаковала никого, и не могла ответить правильно Молоху на все его вопросы.
Что ж, теперь когда Мейновер мёртв, в секторе Подворонеж будет война между оверсаками, пока кто-то из них не станет самым крупным, чтобы бросить вызов, например, мне. В любом случае до приезда Осьминога ещё тут три дня куковать. Долбаный Ад, долбаный сектор самоубийц!..
На душе было скверновато, но сути, мои обещания тле и чертям были выполнены. Все они освободились и теперь в виде душ, которых не может задержать Ад, направляются по степени их испорченности. Не знаю, на сколько смерть от Молоха считается ли за искупление всех грехов, но это уже не в моей власти.
И я взяв с собой бутылку Цигмы, вернулся на лестницу и принялся сидя на ступенях снаряжать початые в бою магазины, попивая силу самоубийц из толстого горлышка. Три дня, до прибытия Осьминога, оставалось три дня. Не наворотить бы тут дел, чтобы за мной не прибыл кто посерьёзнее…
Глава 17
Перекресток
Время тянулось медленно. То, что тут являлось днём, напоминало сумрак, а то, что было ночью, – непроглядную подземную черноту. И чтобы скоротать время, я минировал растяжками здание театра, осваивая то, что называется материализацией, когда Цигма уплотняется настолько, что из неё можно слепить что угодно. Гранат, на которые кто-то молился, на складе не было, однако я закреплял на окнах взведённое оружие на автоматическом огне, протягивая индикаторы цели через оконные проёмы, через проходы. Заминировал я и кабины трёх еще воняющих гарью грузовиков стоящих напротив театра. Понимая, что такие растяжки хоть и не сильно эффективны, но хотя бы подадут сигнал о вторжении противника на столь большую территорию.
Помня девяностые как вчера, я знал, что грабители и воры зачастую лишены привычного здравого смысла, и уж в этом-то скучном месте их должно быть архи много. Хотя была и другая сторона медали: в девяностые бывшие советские люди не убивали пойманного на краже, а тут такое – за здрасьте. Послесмертие не стоило ничего. Прикол, конечно, когда самоубийца бежит от жизни в надежде прекратить страдания и боль, а попадает сюда, в место, где страдания и боли в разы больше. Девочка страдающая от безответной любви и режущая себе вены, попадает в место где её насилуют группой лиц ежедневно пока хорошенькая и ежедневно отнимают у неё жизненную силу. Черти тоже самое делают и с мальчиками, и с мужчинами, и со стариками, на то они и черти. И единственное, что им можно тут противопоставить, так это силу воли, которой часто не хватает у тех кто выбирает пусть суицидника. Сюрприз – сюрприз…
Но нет худа без добра: популярного сейчас информационного детокса тут в Аду более чем. Никаких гаджетов, даже электричества нет. Есть только Цигма, которую можно зарядить и повесить светить, пока она не иссякнет или её не украдут. И я подсвечивал ей коридоры театра – частично от скуки, частично для удобства обороны занятого мной объекта.
Был бы я в чистом поле, я бы окапывался. Сна тут, в этом мире, не предполагалось, а из отдыха была лишь медитация и созерцание посмертного бытия.
И вот сидя на лестнице на второй этаж, я взирал сквозь осколки витражей на улицу. Занятно, что стёкол в окнах нет нигде, но вот витражи в театре сохранились – видать, с душой делались. И тут до меня донёсся шум с улицы. Я аккуратно выглянул, видя идущих к театру около сотни вооружённых сосателей и тли, что тащили три телеги с флягами.
На одной из телег ехало дерево – кривое, толстое, без кроны, метра три в высоту. Точный выстрел позволил взглянуть на него поближе: дерево было с человеческим лицом, словно кто-то вырезал на его коре глаза и рот, впалый нос и уши – и так и оставил расти. Дерево смотрело на театр. Сосатели озирались по сторонам, оружие у них было больше гражданское, чем военное, но рота есть рота. Сто человек хоть для кого представляют опасность. И, подъехав на расстояние пятидесяти шагов, недалеко от грузовиков, дерево подняло ветку, и колонна остановилась.
Ясно, ещё один оверсак прибыл.
– Я чувствую тебя, но я тебя не знаю. Назовись же! – прорычало дерево на всю округу.
И я прицелился в него из РПК и произнёс, выдав в эти слова Цигму, чтобы звучали громче:
– Сам кто такой?!!
– Я Оверсак Собакина Усманьский Чертухул Поганый! – выдал он, видать Собакина Усмань это какое-то местное место.
– Я Истребитель Медоед! – ответил я.
– Где Мейновер⁈ – задал вопрос Поганый Чертухул.
– Я пожрал его, – соврал я.
– Лжёшь, я бы чувствовал в тебе его силу! Так кто ты, Истребитель Медоед⁈
Как меня достали эти переговоры…
И я дал очередь по дереву.
Гильзы зазвенели от меня правее, заглушаемый грохотом выстрелов, а светлые вспышки Цигмы побежали по коре дерева, оставляя в ней глубокие раны, но в следующий момент дерево свалилось за телегу.
– Убить пидораса!!! – было командой из-под телеги.
И один из сосателей вдруг застрелил другого, стоящего с ним рядом.
А я зажал по ним очередью, пока они не додумались стрелять по мне. Почему один сосатель посчитал пидорасом другого, хотя по понятиям они тут все одним миром мазаны я не знал, возможно убитый занял ЦИгмы и не отдал в срок. Так сказать являлся пидорасом в плохом смысле этого слова.
Тля, которая тащила телеги, бросилась врассыпную. Самые смелые из сосателей прятались за телегами, но многие уже вспыхивали Цигмой.
– Убить, гада! Убить!!! – верещало дерево. И в этот раз разночтений в команде не было: стрелковая канонада начала пополняться звоном выпадающего витражного стекла да рикошетом от высоких потолков за моей спиной.
– Убить! Обойти! И убить! – кричали из-за телеги.
И я поменял позицию, идя по второму этажу, ища главную цель. Сменив магазин у РПК, я прошептал ему: «Зажигательные!» А за окнами уже не полная рота рассредоточилась и шла на штурм. Из-за первой же телеги торчала кривая ветка – ветка с глазом, глазом вполне человеческим.
И я остановился и прицелился, взял чуть ниже глаза, чтобы дать короткую очередь. Наблюдательная ветвь вспыхнула, словно факел. А фигура дерева выскочила из-за телеги и сместилась за облако с Цигмой, целясь туда, куда я и «зажал» оставшиеся в магазине патроны.
Оно полыхнуло не хуже грузовиков напротив театра, вопя на всю предтеатральную площадь. А я стрелял, пока не иссяк магазин. И, заменив его, я прошептал Цигме внутри: «Бронебойные, разрывные».
А тем временем внизу начали рокотать ловушки. Значит, у меня ещё есть время! И, сместившись ещё правее, я зажал уже бронебойными в хорошо видимый огненный куст. Вначале дерево рухнуло, завалившись на бок, потом же хлопнуло и обратилось в большое, наверное пятиметровое, облако Цигмы.
Неспешно я пошёл к лестнице, на первый этаж.
Он появился снизу, держа дробовик у бедра, и тут же вспыхнул светлой Цигмой, после моего выстрела. Потом второй и третий. И вот вся лестница была в сладкой дымке.
– Черти, бесы, тля!!! – подзвучил я свой голос, чтобы весь театр резонировал и распространял его по округе.
– Ваш оверсак убит мной, Истребителем Медоедом, а вы все отныне моё воинство. Приклоните колени или убью!!!
На первом этаже слышался мат, переговоры, но я шёл, шёл вниз, через облако Цигмы, вдыхая его. И оно отличалось. Цигма, собранная с тли, была с горчинкой, с болью, депрессивной, а Цигма после развоплощения теперь была вкусна и приятна. Пахла она витамином В6, жареным мясом, приготовленным на дымном огне. Или я больше заточен под убийства, чем под суицид?..
На первом этаже уже стояли на коленях, полуголые, сложив оружие, но вдали театра всё ещё стреляли мои растяжки, и я повторил свой текст.
А после вышел к телегам и, войдя в облако оверсака, вдохнул его запах. Голову закружило, затошнило, а в душе захотелось нести боль, словно Сергей Сидоров снова проснулся и требовал своего.
Кто убивает оверсака, тот сам становится оверсаком, убиваешь барона – сам становишься бароном. И черти с тлёй подчинились мне, те, что остались в живых: 56 сосателей и их тля. Уже с их помощью я заполнил опустевшие позиции в театре, фляги с Цигмой были занесены внутрь, телеги встали у входа, формируя дополнительные стены вокруг блокпоста на входе.
На второй же день пришла делегация из шести сосателей, с другим оверсаком в виде какой-то сгнившей женщины во главе, в широкой старинной шляпе, в чёрном траурном платье. Пришли они пешком.
Они также остановились в тридцати метрах, замечая пулемётный расчёт, замечая сгоревшую технику.
Мне о ней доложили сразу, и я, спустившись, вышел к даме в чёрном и окружающим её полуголым заморышам.
И только сейчас я понял, что я стал больше, крупнее, словно мой рост был уже под два метра с хвостиком, но дама всё равно была выше.
– С кем не имею чести говорить? – прохрипела нежить.
– Сама представься! Перед тобой новый барон, – выдал я, держа пальцы на спуске, хоть и оружие было направлено вниз.
– Оверсак Жажда я. Пару дней назад барон Мейновер позвал моих чертей сюда. Где они?
– Все мертвы, – произнёс я.
– Ты не демон, – покачала она трупным лицом, с «тоннами» косметики, делающей его бледным, а не чёрным и румяным на впалых щеках.
– И? – спросил я.
– И я злорадствую, лицезрея тебя! – широко улыбнулась она золотыми зубами.
– Цигму нести сюда же, по тому же расписанию, – произнёс я.
– В течение дня будет, – поклонилась она.
– Я услышал тебя, – выдал я и, повернувшись, пошёл в театр.
Странно, но я теперь видел затылком. Я видел, как они тоже разворачиваются и уходят. Почему так? Потому что тут нет глаз, а поглощаемая Цигма даёт возможность видеть всей душой, если эта душа, а не дух. В теоретической эзотерике ещё придётся поднатоскаться. С-сука. Зачем я пошёл допрашивать сюда Ямамото? С такими снами седым проснусь…
И в эти три дня они приходили снова и снова, приносили Цигму, а отряд покойного Чертухула стаскивал её в подвал. За эти дни я познакомился со всеми оверсаками Подворонежа. А на третий день, когда я сидел на лестнице и смотрел на свой гарнизон, пространство внутри холла хлопнуло, и на пол рухнул обнажённый, худощавый мужчина, седоватый и лысый, с бородкой эспаньолкой, и абсолютно бледный.
Сосатели обрадовались было еде, но мужчина встал и озвучил свою мысль:
– Я к Медоеду, шлюхи! Передайте, что я Осьминог!!!
Но то ли они хотели выслужиться, то ли не сразу поняли, что происходит, но один из сосателей пошёл к нему, протянув к Осьминогу свою руку, произнеся:
– Со мной пойдёшь, тля!
– А-до-най! – выдохнул Осьминог и, указав на сосателя пальцами, – и светлый луч вдруг окутал чёрта, сомкнувшись и не оставив даже Цигмы, а лишь чистый, круглый участок напольной плитки, словно её усердно полировали и отмывали под этот круг.
А все, кто были вокруг, рухнули на пол, хватаясь за уши и глаза.
Поморщился и сам Осьминог.
– С прибытием! – помахал я ему рукой с лестницы.
И тот, найдя меня взглядом, поднял руку и пошёл ко мне.
– Командир, – поздоровался он, пожав мне руку. – Как у тебя тут дела?
– Хорошо всё. Играю в стратегию вот, экономическую.
– Ну что, какой план? – спросил меня Осьминог.
– Одеть тебя пока что, потом валить из этого мира, – пожал я плечами.
– Я же правильно понимаю, что тебя собирается сожрать главный демон Москвы?
– Ну да, пока я тут, – подтвердил я.
– А на Земле думаешь, не достанет? Вытащит из мира и сожрёт. Для всех это будет как инсульт выглядеть.
– Значит, надо драться? – спросил я.
– Драться надо, но не обязательно тебе. Я могу тут за тебя пока поправить. Маны тут тьма, с твоих слов. Демону Москвы бой я дам знатный, что передумает тебя искать.
– Я не могу тебя тут оставить, – выдал я.
– Командир, считай это моей командировкой!
– … – я медлил, смотря на голого худощавого Осьминога, а его тело медленно росло, облегало броню и визуально стало похоже на меня.
– Они не заметят разницы, а у тебя будет Подмосква под контролем. Сможем через мир самоубийц в любое место реальности переходить.
– Это как? – спросил я.
– С маной есть способы! – улыбнулся он. – Ну что, тебя отправляем, меня оставляем?
– Снова ты туда, где мана? – усмехнулся я.
– Ну да, думаю, с полвека поработаю тут, а как накоплю силы, пойду дальше.
– С полвека нашего или их? – уточнил я.
– Здешнего, – кивнул Осьминог, копируя мою мимику.
Мы собирались быстро. Решили идти вдвоём. Как мне сообщил Осьминог, главный перекрёсток Подворонежа был на пересечении улиц Володарского и Белинского. Как раз там, где раньше находился центр Воронежской крепости, основанной в конце XVI века.
Осьминог запасся Цигмой, выдув в одно лицо целую 19-литровую бутылку, своеобразно похвалив её.
– Обречённость и боль. С такой маной на земле в миг захочется из окна выйти. Поэтому мы тебя выпьем пред переходом. Во-первых, чтоб я тобой пах для демона Москвы, а во-вторых, чтоб ты руки на себя не наложил в первый день новой жизни. Тот перекрёсток – это знаковое место. Весной 1590 года только что возведённая там крепость подверглась страшному разорению. Нападавшими были украинские казаки-черкасы, находившиеся на службе у Речи Посполитой. Деревянная крепость была сожжена, а многие её защитники и жители убиты. В феврале 1617 года, в ходе русско-польской войны, к Воронежу подошёл крупный польско-литовский отряд численностью более пяти тысяч человек. Крепость была окружена, враг обстрелял стены из пушек, а затем пошёл на ожесточённый штурм с разных сторон. Польска-курва использовал осадные щиты и поджигал стены, но, несмотря на численное превосходство, первый приступ защитники отбили.
– А второй? – спросил я, смотря на серые стены домов на ходу.
– И второй. А когда поляки подошли вплотную к стенам и хотели их поджечь, воронежцы, открыв крепостные ворота, атаковали конницей. И не только не позволили поджечь посад, но и захватили пленных литовцев и черкасов, а также вражеские знамёна, литавры и порох. Вернувшись после вылазки в крепость. А на следующий день под командованием воеводы Артемия Лодыгина снова атаковали захватчиков. Тогда-то польско-литовское войско бежало, не выдержав натиска, и воронежцы преследовали их около десяти вёрст по Оскольской дороге до Дона.
И вот за историческими разговорами мы дошли до места. Земля тут была чёрная, словно от копоти. И она была твёрдая, словно вытоптанная до состояния камня, а над этим местом плыла дымка, в которой едва различались лица, сцены сражений, словно в чёрно-белом кино.
Тут пахло гарью и свечным воском. И мы с Осьминогом вошли внутрь.
– Сейчас, расчерчу, – произнёс Осьминог и саблей Ямамото принялся рисовать замкнутые фигуры.
– Я думал, как в Diablo будет, или Ведьмаке, или Рике и Морти, – произнёс я.
– Ритуальная магия самая хорошая, особенно в междумирье, и это не портал, это изгнание тебя обратно в твой мир, – пояснил Осьминго.
– Слушай, если тебе так у нас плохо, то почему бы тебе тоже не изгнаться отсюда в свой мир?
– Во-первых, я тебе уже обещал, что демону Москвы по шее дам, а во-вторых… Мой мир – это Земля. Я был вытащен из тела и перенесён в Легландию насильно. Я просто профдеформирован и без маны уже не могу. Ну, вставай в центр символов.
И я зашёл в квадрат, вписанный в круг, с треугольниками на углах, украшенный похожими на арабскую вязь символами. Голову сразу же сдавило.
– Что тут написано? – спросил я.
– Это трактат истинности, как в Героях-3 портал в свой город, только не портал, а изгнание, и не в город, а в тело. Он же выкачает из тебя всю Цигму, чтобы тебя сюда снова не тянуло.
– Ясно, – произнёс я.
– Прощай, Командир, и спасибо за всё. Увидимся в будущем!
И на слове «спасибо» символы подожглись и запылали белым. И я глубоко вдохнул, открывая глаза, смотря на светлую лампу, ощущая, что на лице что-то есть.
Я приподнялся на вибрирующей кушетке с бортиками, в небольшой комнате, снимая кислородную маску с лица.
– Тиммейт? – позвал я.
И справа донёсся механический голос:
– Как спалось, Медоед?
– Спасибо, плохо, – выдал я.
– Узнал что-то новое про ячейки японцев?
– Узнал, что отряд 731 работает на нашей земле разветвлённой сетью.
– Ну, надеюсь, это того стоило, – выдал Тиммейт.
– Где я? – спросил я.
– Медицинский отсек воронежского Отеля ОЗЛ. С новой кушеткой от фирмы Ямогучи.
– Мы тут с японцами боремся, а вы у них кушетки покупаете? – уточнил я.
– Это не совсем японская кушетка, а фирма Ямогучи вообще русская, тогда как сборка кушетки китайская. Не психуй. Тебе, кстати, Базиль и Берёза звонили, просили меня перезвонить, когда или если ты очнёшься. Кстати, у меня новости: Осьминог сегодня приехал в Воронеж и в театре драмы себя гранатой подорвал. Никто не пострадал, кроме него.
– Ясно, это у него фетиш такой на гранаты, – произнёс я. – Берёзе и Базилю передай, что со мной всё хорошо, что все злые силы побеждены. Где моя одежда, кстати?
Я осмотрелся и увидел только ножны с мечом, в портупее на голое тело.
– Сейчас всё будет, – выдал Тиммейт.
– И я хочу уехать прямо сейчас из страны, туда, где солнце и песок. – попросил я.
– И туда, где ты ещё не делал революцию?
– Именно, – ответил я.
– Билеты на остров Самуи куплены, – произнёс Тиммейт.
Мне принесли одежду, и, одевшись, я молча вышел из Отеля и сел в такси комфорт-плюс, доехав до аэропорта, и только там поел в бизнес-зале. А когда объявили посадку, я молча пошёл по отдельной очереди и отдельным транспортом был доставлен в бизнес-класс самолёта.
Осьминог был прав: жить не хотелось, всё казалось тяжёлым и бессмысленным, но я старался гнать от себя все глупые мысли, понимая, что это лишь эффект от отравления Цигмой. И вот, набрав высоту, я закрыл глаза, но тут ко мне обратились. И нет, не стюардесса, а мужчина, который сидел в соседнем через пролёт кресле.
– Вы не боитесь летать? – спросил он.
И я, открыв глаза, посмотрел на его бежевый свитер с горлом, на умудрённое жизненным опытом морщинистое лицо, на седые волосы, зачёсанные назад, на белые туфли и на белые же штаны. Глаза у мужика были голубые. В целом он был запоминающимся, но я хоть убей не помнил его во время посадки.
– Нет, не боюсь, – ответил я.
Страха и правда не было. Такое ощущение, что после Ада я потерял возможность бояться.
– А хотите анекдот? – спросил снова он.
– Братка, а может, молча полетим? – спросил я в ответ.
– Летит значит священник…




























