Текст книги "Медоед 10 (СИ)"

Автор книги: Макс Гудвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Есть и другое место, где он бывает, – это загородный дом его адвоката Софи, той самой специалистки по международному праву. Дом находится в Нормандии, в часе езды от Парижа, рядом с городком Жизор. Там старинная усадьба, вокруг лес, никаких соседей в радиусе километра. Лазарев приезжает туда раз в месяц, всегда по субботам, остаётся на ночь, а утром уезжает. Охрана остаётся в отдельном домике у ворот.

Я взломал её календарь. Следующая такая поездка – через три дня. Если ты успеешь подготовиться, это идеальный шанс. Никаких свидетелей, никаких камер, тело можно спрятать в лесу или инсценировать несчастный случай.

– Откуда у тебя такая точная информация? – спросил я, хотя внутренне не соглашаясь с его планом.

– Софи хранит всё в облаке. А я умею находить чужие ключи. И да, она тоже спит с ним не от большой любви. У неё на телефоне я нашёл переписку с подругой: «Пьер надоел, но он хорошо платит».

– А с-сука, – выдохнул я. – Ты всё усложняешь. У тебя есть доступ к его сотовому, перепискам, геолокации, да?

– Да, Медоед!

– Короче, просто говори мне, куда он собирается ехать и когда, и я его подрежу по пути.

– Ты сам просил разработать план и проанализировать задачу, – сделал тон Тиммейт, будто бы обиделся, хотя это было ему чуждо.

– Вам ИИшкам верить нельзя, а то в какой-то момент откроешь глаза, а ты уже по Америке вдоль пешком идёшь, – укорил его я за свои стёртые до мяса ноги по лесам США.

– А не надо было Трампу отказывать. – укорил меня в ответ Тиммейт.

– Ты что, у нас республиканец?

– Я машина, кибер-разум, мне до ваших обезьяньих войн до лампочки! Хочешь работать в режиме «срочно, он выехал, надо успевать» – давай поработаем, я думаю, это будет весело.

Я промолчал, открывая ОЗЛ-спецсвязь и отмечая в задаче, что было выполнено: Внешность сменил, документы получил, легенду принял, во Францию прибыл, осталось ликвидировать цель и эвакуироваться, но не пальцами же его душить.

И я написал офицеру поддержки, с которым не общались пару дней:

«Енот, я прибыл во Францию, нужно оружие и броня, тепловизор и дрон, лучше с системой сброса, с гранатами».

А ответ не заставил себя ждать. На экране ОЗЛ-спецсвязи высветилось сообщение от «Енота»:

«Принял. Тайник будет ждать тебя сегодня к полудню. Район Ла-Курнёв, улица Марсель Самба, дом 14, цокольный этаж.».

И только я хотел ответить «Еноту» подтверждение, как Тиммейт «взорвался» у меня в ухе:

– СРОЧНО! Медоед! Француз выехал! Я засёк его – он куда то на юг, в сторону Лиона! У него там какая-то встреча через два часа. Судя по его календарю – встреча с человеком из DGSE, они обсуждают ваши видео! Если хочешь его убить, это надо делать срочно – пока он в пути, на трассе, охраны всего два человека, поймай его на заправке – и дело в шляпе!

Я откинулся на спинку кресла, потёр чешущиеся скулы чешущимися подушечками пальцев и спокойно произнёс:

– Ничего не надо делать срочно.

– А я думал, ты к семье скорее хочешь, – подколол меня Тиммейт.

– Хочу, но голой попой на автоматы не имею желания лезть. Вон у меня тайник к полудню будет, вот с завтра и буду готов.

Тиммейт на секунду замолк, видимо, изучая данные на моём сотовом.

– А всё, вижу. Тайник и район расположения у него интересный.

– А что с районом? – спросил я.

– Я тебе что, экскурсовод? Интересный, говорю, район. Съездишь – узнаешь.

Я только вздохнул. ИИшка явно что-то задумал, но спорить с ним сейчас – только нервы тратить. И я посмотрел на часы: без пятнадцати минут девять утра, а сколько у нас ехать от центра до района Ла-Курнёв?..

Глава 3
Комплект эконом

Первым делом я подумал, что «работать» в том виде, в каком я приехал во Францию по легенде, как минимум, непрактично. Сначала мне нужно было сменить образ. Парадный костюм, в котором я заселялся в «Le Meurice», был слишком заметен и непрактичен. Но всё же это была моя единственная тут одежда, вот он минус путешествия налегке, везде придётся покупать для себя что-либо, благо, деньги на мероприятия у меня были.

Я вышел из отеля и, вызвав такси через приложение, вбив адрес ближайшего спортивного магазина, и этим магазином оказался – Decathlon. А прибыв туда, я не торопился. Выбрал тёмно-серый трикотажный спортивный костюм без броских логотипов, чёрную бейсболку, поляризационные очки с матовой оправой и мягкие кроссовки на резиновой подошве, футболку же взял однотонную и синюю. К этому всему купил вместительный рюкзак-сумку на спину с усиленными лямками. Потому как, в тайнике будет много всего. И, переодевшись в примерочной, я аккуратно сложил свою дорогую одежду в фирменные пакеты и попросил продавца вызвать курьера, чтобы доставили это в «Le Meurice» в мой номер. Тот кивнул, цены тут были конские, но по легенде я бизнесмен и могу себе такое позволить.

И выйдя из магазина в новом обличье, я сунул руки в карманы, достав сотовый, принялся вызывать машину ко мне, чтобы поехать по адресу La Courneuve, 14 rue Marcel Sembat, и, когда отменился шестой водитель подряд, я воззвал к Тиммейту.

– Тиммейт, а что у нас у водителей Парижа аллергия на деньги? – спросил я.

– Дай угадаю, не хотят ехать в Ла Курнёв?

– Угадал. – произнёс я.

– Нет, Медоед, на деньги тут аллергий у людей нет, на изобилие железа в крови есть.

– То есть Ла Курнёв – это какой-то плохой район? – уточнил я.

– Отличный район. Помнишь, ты через чёрные кварталы в США ходил?

– Ну как ходил – бегал. – вспомнил я.

– Добро пожаловать в арабско-пакистанско-китайский квартал. Кого там только нет… А знаю! – вспомнил Тиммейт, – полиции и камер там нет. Камеры снимают, продают, а полицию закидывают камнями и зажигательными смесями.

Общий уровень преступности там в 4–5 раз выше, чем в среднем по стране. А уже в 2025 году зафиксирован 9-процентный рост числа преступлений. Всего за год там их было зарегистрировано почти 4 000. Уровень насилия очень высокий – 19,1 случая на каждые 1000 жителей. Для сравнения, в среднем по стране этот показатель составляет около 6.2. Полиция туда прибывает только со спецоперациями.

– Мне всё пока нравится! Как туда доехать, только не говори пешком⁈ – произнёс я, потому как, есть поговорка «гетто бояться – без оружия остаться».

– Пешком 9 км, а от станции метро «La Courneuve – 8 Mai 1945» до тайника 500 метров.

– Вот уже конкретика, говори, где тут метро и веди, на какую ветку когда садиться! – произнёс я, отходя от магазина.

– Ближайшая станция это Bercy, – отозвался Тиммейт. – Садишься на линию «14 до Châtelet», там переходишь на «RER B» и едешь до «La Courneuve – Aubervilliers». Или «Aubervilliers – La Courneuve», как тебе удобнее. Выйдешь и оттуда пять минут до тайника.

– Понял. Будешь координировать, слишком много в твоём тексте «Ля» и картавых «Р». – улыбнулся я.

И, сунув телефон в карман, я зашагал к метро. Богатый Париж вокруг меня был безупречен. Улицы выметены, витрины сияли, мелькали женщины в пальто с меховыми воротниками, мужчины в чистой и наглаженной одежде. Я хотел учуять запах французских булок, но пахло тут кофе, выпечкой и вкусным табачным дымом с примесями. Прям ощущалось, что этот город помнил королей и революции, да и сейчас выглядел как открытка – чистая, сытая и чуть-чуть надменная.

Но стоило мне спуститься под землю, как картинка сменилась.

Метро Парижа прямо воняло гарью проводов и мочой, особенно в углах переходов. Стены тут были облицованы потёртой бежевой плиткой, кое-где виднелась наскальная живопись – это были и граффити, и нацарапанные острыми металлическими предметами имена и даты. Эскалаторы же гудели и дребезжали. Народу тут была тьма, самого разнообразного и интернационального. Говорили они на всех языках сразу, но чаще всего звучал арабский и ломаный французский.

Я купил билет в автомате и спустился на платформу, пройдя через турникет, ожидая в толпе, застрявшей своими душами в ещё одном мегаполисе. Поезд подошёл через минуту и внутри была давка, но я помнил старые времена, а пристроился у окна, вжавшись в угол, постоянно контролируя свои гаджеты и мобильный телефон. А за стеклом поплыли туннели, сменяющиеся мгновенными вспышками станций.

Под чутким руководством Тиммейта на станции Châtelet я перешёл на RER B. Здесь было просторнее, но грязнее. Между рельсами валялись окурки и обрывки газет, а с потолка капало. Поезд наконец выполз на поверхность, и город за окном начал меняться. Небоскрёбы уступили место панельным коробкам, а зелень скверов – заборам и голым пустырям, вывески же на французском всё чаще стали дублироваться арабской вязью.

– Следующая станция – La Courneuve – 8 Mai 1945, – объявил автоматический голос.

Я встал, поправил рюкзак. Двери открылись, выпуская меня на платформу. Станция выглядела как бункер после бомбёжки. Серый бетон, граффити во всю стену, да сломанный турникет. Эскалатор тут не работал, и мне пришлось подниматься по лестнице, где ступеньки были залиты чем-то липким и чёрным, а вокруг воняло экскрементами.

Я же поднялся на поверхность и замер.

Ла-Курнёв встретил меня ветром, который гнал по улице мусор. Длинные и серые однообразные башни домов (от 10 до 20 этажей), что стояли парами или тройками и были визуально похожи друг на друга. Серые, с балконами, завешанными тряпьём, кое-где проглядывались ржавые арматуры, торчащие из стен, похожие на кровоточащие раны от стрел, ржавь стекала с них по серым «телам» строений длинными тонкими рыжими полосами. Внизу, у их подъездов, стояли старые «реношки» без колёс. Где-то далеко играла музыка с молитвенными интонациями.

Я сунул руки в карманы, проверяя гаджеты, и зашагал по бульвару Марсель Самба. Рюкзак за спиной был пуст, а до тайника оставалось метров пятьсот. Я шёл, считая шаги, и краем глаза замечал тени в подворотнях. Многие наблюдали за азиатом, который идёт себе сам в новеньком спортивном костюме. И чем глубже я заходил, тем ближе были эти взгляды.

– Wesh, – бросил кто-то из темноты. Но я не обернулся. Это как в 90-е: обернулся на свист – получишь предъяву.

И когда до дома номер 14 оставалось метров двести, из подворотни напротив вышли трое и перегородили мне дорогу. Тут не было холодно, градусов 10–14 наверное, но тот, кто шагнул ко мне первым, был коренаст и одет в дутый белый пуховик, правее от него был худой и высокий человек с золотой цепью на растянутой спортивной и красной водолазке, а левее – низкий, кряжистый и татуированный, в белой майке и таких же белых кроссовках.

– T’es nouveau, toi, – сказал коренастый. – On va causer.

Я остановился, вынув руки из карманов.

– Тиммейт, что говорит иностранец? – спросил я.

– Что то про Кемску волость – шутка. Говорит, что ты явно не здешний и хочет что-то обсудить. – произнес ИИ у меня в ухе.

– Понятно. – выдал я и обратился к троице, – Инглиш плиз!

– C’est toi, espèce de con, qui vas me dicter quelle langue je parle chez moi? – агрессивно заявил крепыш и шагнул ко мне, чтобы толкнуть меня в грудь двумя руками.

И я выбросил кулак в его горло, собранный неправильно, с выпирающей костяшкой среднего пальца. Сразу отшагнув назад, я увидел, как крепыш схватился за горло и захрипел, оседая на колени.

– Инглиш плиз! – повторил я, вставая в левостороннюю стойку, всё ещё с опущенными руками.

– Он сказал, – своевременно произнёс Тиммейт, – что ты никто вообще, а особенно никто, чтобы указывать ему, на каком языке ему говорить в его районе.

И худой в майке достал нож, а низкий крепыш потянулся к их лидеру.

«Ну давай, пожалей его, а я пока обойду», – подумал я и шагнул в сторону, но из-за пояса главаря шайки крепыш вытащил пистолет и направил его на меня. Прозвучал выстрел.

Вспышка света вернула меня в тот момент, когда глава группы только рухнул на колени, жалея своё горло.

– Инглиш плиз! – повторил я машинально, шагая навстречу человеку и пробивая его левым коленом в лицо, всё ещё с опущенными руками.

– Он сказал, – произнёс Тиммейт, для меня во второй раз, для него в первый, – что ты никто вообще, а особенно никто, чтобы указывать ему, на каком языке ему говорить в его районе.

И худой достал нож, а я достал из-за пояса их главаря пистолет.

– Соревнования по рукопашке переходят в дисциплину стрельбы, минуя самооборону от ножа! – произнёс я на русском, целясь в ножевика.

– Вото факен дуин мен⁈ – выкрикнул тот, кто готов был меня застрелить, внезапно выучив английский.

– Время говорить на английском прошло. – произнёс я. – Надо было соглашаться. Теперь придётся учить русский!

– Вота ю толд! А-а-а? Мазафака, щит! – выдал полиглот и шагнул на меня.

И я выстрелил. Выстрелил трижды: в полиглота, в ножевика, в раненного в пуховике. И, перешагнув через тела, пошёл своей дорогой.

– А чё это у тебя так жёстко сменилась переговорная позиция? – спросил меня Тиммейт.

– Второй убить меня хотел и проверял на слабо – выстрелю или нет. Тот, что третий, ты его не слышал, но он с ножом был, а первого я убил до кучи. Сохранил бы кому-нибудь жизнь – они через полчаса меня всем районом бы искали. Благоприятных исходов тут не было, даже если бы я им всем ноги прострелил. Всё равно местные банды начали бы в меня стрелять, поэтому стрелял я.

– А так значит, не будут? – спросил у меня ИИ.

– Будут, но я уже до тайника доберусь, а там куча оружия, – произнёс я.

– А ты не заметил, кто они по национальности?

– Преступность, как и враг, национальности, веры и пола не имеет, как и возраста. – выдал я.

– Не хочешь во Франции отделение ОЗЛ открыть? – спросил у меня Тиммейт.

– Не хочу.

– Почему?

– Потому что они нам Москву сожгли в 1812-м. Пусть сами себе помогают, если такое устроили.

– Тебя же не было в той битве? – подозрительно спросил меня Тиммейт.

– Меня и во Второй мировой не было. Но это не повод коллективному Западу помогать.

– Стишок хочешь? – допытывался он.

– Не хочу. – отрезал я.

– Тогда слушай:

Я узнал, что у меня

Есть огромная родня:

И тропинка,

И лесок,

В поле – каждый колосок,

Речка,

Небо голубое —

Это всё моё, родное!

Это Родина моя,

Всех люблю на свете я!

– Это чьё? – спросил я.

– Это Балабанов, кино «Брат 2», цитирует советского детского поэта Орлова, крымчанина, кстати. – выдал Тиммейт.

– Брат 2? О чём фильм? – спросил я.

– О 90-х, о Питере, о правде и широкой русской душе. – произнёс ИИ.

– Не смотрел. Мне некогда, я пешком хожу к тайникам с оружием. – произнёс я, слыша, как сзади завопил женский голос – кто-то из этого района нашёл тело близкого ей человека.

Мне было жаль, что мне пришлось убить, но не убей я этих троих, пришлось бы крошить всю их банду, что на криминогенную обстановку никак не повлияло бы, а породило бы только новую войну между группировками в гетто. Да и Тиммейту на нас, кожаных, пофиг, просто болтает со мной, словно чёртик в левом ухе, в его микронаушнике.

Немного пропетляв по дворам, я продолжал идти в нужном направлении – мимо помоек, мимо луж мочи и дерьма, по мусору, который тут никто и никогда не убирал и не будет убирать. И вот я вышел к нужному мне дому.

– Поздравляю, ты на месте, – произнёс в моём ухе Тиммейт.

– Хорошо, – ответил я.

Справа от меня был бетонный забор, исписанный граффити и обоссанный местными жителями, слева был жилой дом.

– Я запросил точные координаты. Тайник на территории завода Babcock Wilcox, он заброшен.

И действительно, за забором угадывались очертания гигантской постройки. Я шёл вдоль, думая: перелезать или нет? Но сегодня удача была на моей стороне, потому что впереди по курсу зиял провал – не пролом, а провал. Потому что кто-то специально обрушил плиту, раскачав её и просто толкнув внутрь.

Площадь этой территории была огромна, и тут я увидел то же самое, что видел на просторах разрушенного СССР. Бескрайние просторы молчаливого бетона с прорастающей сквозь него травой и здание с выломанными дверями из ржавого железа, с целой вереницей выбитых окон по периметру. Когда-то внутри были цеха, теперь же они – огромные и пустые помещения – просто стояли. Завод закрылся, а всю начинку вынесли те, кому было нужнее.

Стены тут были холстами для молодёжи, а среди хаоса граффити попадались и весьма интересные картины. Логотипы банд, лица, животные. Яркие и кричащие рисунки на фоне серости стен и мусора на полу повествовали о мечтах трудового народа Франции, забытого своими правительствами, скорее всего сразу после распада СССР. Что ни говори, а пока мы были для них врагом, они старались создавать для своих граждан подобие рая. Но Союз был предан, и на планете наступила счастливая эра капитала. Странно это было видеть – французы тоже не вписались в рынок. И сейчас я мог вдыхать запахи этого рынка: кровь, говно и мочу, а кое-где и блевотину. Но я искал не подтверждения их отчаяния, а место тайника, которое было похоже на фотографию, что мне переслал Енот.

Пол был усыпан битым стеклом, окурками, обрывками газет. В дальнем углу помещения стояла старая бочка со следами горения и несколько проржавевших станков – слишком тяжёлых, чтобы вывезти, и слишком ненужных, чтобы отпилить с них ценное. Я шёл, переходя из помещения в помещение, соединённые проёмами без дверей. Второй цех, третий. А вот в третьем я наткнулся на груду ржавых труб и положенную рядом и припорошённую мусором мебельную пластину из подгнивших опилок. Приподняв её, я увидел, что она закрывает дыру, уходящую внутрь, а внизу, на ветвящейся арматуре в этой дыре, висела сумка.

Вытащив сумку и вернув мебельный «щит» на место, я положил на него свою находку и прямо тут открыл содержимое.

А в сумке было то, ради чего я сюда припёрся.

Первым в руки попался пистолет. Неизвестной мне фирмы и страны производителя, с уже накрученным глушителем. Я вытащил его, взвесил на ладони. И дополнительный снаряжённый магазин к нему. Был нож – чёрный и матовый, с зазубринами на обухе. Были тут и деньги. Толстая пачка евро – купюры по сто и двести, перетянутые резинкой. Тысяч десять, не меньше. И пара пластиковых карт. В боковом кармане была аптечка со жгутом-турникетом и гемостатической губкой и чёрная балаклава.

Я сложил всё в свой рюкзак, а пустую сумку перетряс еще раз и положил назад, прикрыл щитом и замусорил её, запинав туда пустые банки и бумагу.

– Блядь, – выдохнул я, понимая, что произошло.

– Что там? – спросил меня Тиммейт.

– Они из оружия положили только пистолет, – произнёс я, направляя камеру на ствол.

– О, это южнокорейский «Вектор» CP1 на 12 патронов – компактный и лёгкий, – произнёс Тиммейт.

– А это что? – спросил я, показывая ствол уличных гангстеров.

– Это Taurus PT92, тоже на 12 патронов, бразильский ствол, – ответил Тиммейт.

– Уже на 9 патронов, – произнёс я, убирая стволы в карманы. И так у меня два ствола с суммарным боезапасом 20 патронов.

– 9 на 12, с наивной подписью на память? – пропел Тиммейт.

– С-сука, почему всегда, когда снаряжением занимаюсь не я сам, у меня проблемы с оружием? Я дрон просил, я автомат просил, прибор ночного видения…

– Спокойнее. Дыши глубже! – проговорил Тиммейт. – Уверен, у них есть на это основания.

– Двадцать патронов, Тиммейт, – выдал я, качая головой.

– А сколько надо, чтобы убить человека, один? – задал уточняющий вопрос ИИ.

– Ну, дали бы мне карандаш тогда, как Уику, или кружку, как Риддику.

– Оу, удивлён, что ты смотрел их, а «Брата» не смотрел.

– У меня времени не было, я впитывал современный культурный код по мере популярности контента, – выдохнул я.

И я собирался уже уходить, но тут где-то снаружи ухнул выстрел, потом другой, третий, и куда-то ударила очередь. А всё это сопровождали возбуждённые крики на арабском и ломаном французском.

– Кто это стреляет⁈ – спросил у меня Тиммейт.

– Да пофигу кто. У них автоматы есть, – произнёс я.

– Могу подсказать путь быстрой эвакуации… – предложил мне он.

– Нет, я пока не вооружусь, отсюда никуда не уйду, – произнёс я и лёгким бегом побежал на звук, по пути напяливая балаклаву.

Глава 4
Моншер, вы несете бред!

Я быстро достиг забора, за которым стояло многоэтажное здание. Бой шёл где-то внутри, звучали выстрелы, а сверху валилось битое стекло, звеня об асфальт, но не заглушая общей канонады.

По ощущениям, бой вело целое отделение, и, судя по прерывистому его характеру, вело в условиях жилого, населённого людьми строения. И благо моей реакции, что я прижался к стене, потому что сверху рухнуло тело. Упавшая на асфальт девушка была черноволосой, и на ней была форма: светло-голубая рубашка с коротким рукавом, окровавленная, поверх которой она носила бронежилет, уже прострелянный. Также на ногах были брюки насыщенно синего цвета.

– Sophie, non!!! – завопили сверху.

И я поглядел наверх, а Тиммейт тут же перевёл, добавив зачем-то гнусавости в свой голос: – Говорит на фра-анц-узском: «Са-фия, не-ед»!

Из окна четвёртого этажа выглянуло лицо молодого парня, тоже в форме. Он посмотрел вниз, его мимика выражала боль потери, но выстрелы из комнаты вернули его внутрь.

В руке у девушки был зажат револьвер, а, судя по широко открытым глазам, рту и кровавой струйке, стекающей в бок из уголка её губ, девушка рухнула, уже не ощущая боли от падения.

И я побежал. Побежал направо, чтобы оббежать здание, и тут мне навстречу из-за угла вырулили двое. Они были с какими-то короткими автоматами и были явно из какой-то восточной нации, одетые во что-то пёстрое и поношенное. И я выхватив бесшумный пистолет корейского происхождения, и промешкался с приведением его в состояние боевой готовности, когда короткая очередь, выпущенная от того, кто был левее, скосила меня.

Вспышка света заставила меня уже сейчас вытащить пистолет и привести его в состояние боевой готовности, а за моей спиной снова упало тело девушки, и фраза «Sophie, non» сверху не была чем-то отвлекающим, потому что я уже бежал в сторону тех двоих. Живот вдруг заболел, и во рту почувствовалась кровь, когда я вдруг словно представил, как они вдвоём бегут, спешат обойти здание с тыла, где, собственно, я и был.

Особенности «Следопыт» с «Солдатом-удачи» «пытали» меня своей «дружбой», и, не в силах сдерживать боль, я осел на корточки, прижимаясь к стене, однако направляя ствол в сторону угла трясущейся от боли рукой, наводя его туда, где появятся эти двое.

И только их головы показались в пределах моей видимости, я выстрелил дважды и сделал усилие, чтобы встать, зарекаясь пытаться управлять тем, что мне по сути не принадлежит. В бесшумном пистолете корейского производства осталось десять патронов, но зато я подбирался к двум малогабаритным автоматам и, подняв их, побежал дальше вдоль торца здания и, выглянув на фасад, увидел всё.

Перевёрнутую полицейскую машину и несколько машин заниженных и тонированных вкруг. Чёрных, битых, «бумеров» с открытыми дверьми.

Открывать тут двери могут только те, кто не боится, что тачке приделают ноги, а, судя по парню в чёрной бандане, который стоял у входа в здание, было понятно почему: человек был вооружён калашниковым.

И я положил «Узи» – вероятно, что нет, но они были на них похожи – на асфальт, снова вынимая бесшумный ствол и, прицелившись из-за угла, выстрелил. Пуля, пробив человеку шею, вызвала кровавый фонтан; часовой даже закрыл её второй рукой, но я выстрелил ещё раз и ещё, оставляя в бесшумном пистолете всего семь пуль. И, срывая с себя рюкзак, бросил туда «Узи» и второй ствол, оставляя в руках лишь бесшумный, делая всё это на бегу к обладателю АК, смотря на машины на всякий случай.

Я потерял скорость скривившись от боли в животе, поняв, что в них никого нет, однако в бардачке ближайшей «бэхи» увиделись расфасованные пакеты с кристалловидным веществом. Скорее всего, это леденцы детям, – мелькнула у меня глупая мысль о назначении пакетов, перемотанных изолентой. Но АК был близко, и я взял его в руки, поспешив наверх в дом.

Поднимаясь по лестничным пролётам, слыша, как наверху идёт бой, как ругается кто-то на грубом, с изобилием шипящих и хрипящих букв языком, я не различал слов, но у меня вдруг вспомнилось: говор был очень похож на возгласы афганских ваххабитов. Не хватало только криков «Урус, сдавайся!». Дежавю – как оно есть. Пальцы снова снимали АК с предохранителя, подмышка снова ощущала деревянный приклад, а затвор передёрнулся сам собой, досылая патрон и выбрасывая тот, что был в стволе.

И вот «шурави» в моём лице заходил в тыл. Они стояли на лестнице и расположились в коридоре этажа, опасливо обстреливая остатки дырявой двери; внутри было задымлено видимо что-то горело. И в какой-то момент арабы двинулись на штурм, проникая в комнату, что-то крича. Человек восемь тут было, и все они пытались проникнуть в квартиру, обеспечивая там численное преимущество. Однако трое на секунду задержались в дверном проломе, пролазя в дыру, потому как дверь была закрыта и замок ещё держал.

И именно в эту секунду я и зажал спуск, поражая троих тех, кто был у двери, и, взбежав по лестнице, я резко выглянул из-за тел организовавшейся горки лежащих в проломе. И снова зажал спуск. Целясь в проглядывающиеся очертания в дыму комнаты ростовые фигуры, склонившиеся над силуэтом полицейского, очередь прогремела и замолкла, и я откинул разряженный АК, доставая пистолет с глушителем. Вовремя пригибаясь, потому что из комнаты пошла «нашивка» сквозь дым, сквозь пролом, вслепую и, как минимум из двух стволов.

А, с-сука. Поморщился я от того, к чему пожелал воззвать, и снова желудок ошпарило болью, но я поднимал свой ствол, целясь сквозь дверь, сквозь дым, уже зная, где стрелки.

Я выстрелил раз, два, три, четыре, пока в комнате не затихло, и лишь тогда вошёл. Поднимая дымовую шашку, силиконовыми подушечками пальцев я выбросил её в окно, туда, куда вылетела Софи.

Сквозь дым видя валяющегося полицейского с каким-то французским карабином, понимая, что если «ваххабиты» вошли, то, скорее всего, у парня кончились патроны. И, снимая рюкзак, я собирал оружие, запихивая его в сумку за спиной; я отсоединял магазины, потому что с ними не влезло бы всё, а мне нужно было всё.

Порыв сквозняка выдувал дымку, и полицейский вдруг пошевелился как раз тогда, когда я собирался уходить.

И он хрипло, обратился ко мне на французском, – Caporal, les Fritz, je les ai vus – ils sont entrés dans le bâtiment d’en face!

– Не, братух. Дальше сам, – произнёс я в ответ, не понимая чего хочет коп, уходя и перешагивая через тела в проломе двери.

– Поздравляю, Медоед. Теперь ты «капрал», а фритцы засели в соседнем здании! – выдал Тиммейт.

– Я ебал, – выдохнул я, останавливаясь в дверях и подбирая пистолеты тех, кто лёг у двери.

– Я не виноват, что тебе на них везёт. Может, ты как магнит работаешь?

– Какой сейчас год, боец⁈ – спросил я, чтобы удостовериться.

И Тиммейт перевёл мои слова, громко задав этот вопрос на французском.

– Тебя тоже зацепило, капрал? Сейчас 25-е июля… 1918 года, – перевёл мне Тиммейт, и полицейский, шатаясь, шёл за мной через сражённые тела, сжимая перед собой свой карабин без примкнутого магазина.

– Ярополк – два. Твою мать, – выдохнул я.

– Что у тебя с лицом? Они опять использовали газы? – продолжал перевод Тиммейта: это боец Первой мировой увидел мою балаклаву.

Вернувшийся всегда приходит с потерей сознания, всегда дезориентирован, иногда видит то, чего не должно быть. И была бы это Россия, я бы его забрал в любом случае, но оставлять его тут – это верная дурка для героя Первой мировой. Обнулить? Дать задание держать сектор? Кто придёт сюда первым – банды или копы? Вот вопрос. Опять же, отдавать его их спецслужбам, чтобы он потом приехал в Россию убивать наших вернувшихся?..

И как капрал французской армии я скомандовал через Тиммейта:

– За мной, солдат! Тут везде немцы. Делай точно, что я говорю, и у тебя есть шанс остаться живым!

И он кивнул, поправляя на окровавленной голове невидимый никому шлем.

Я бежал вниз, а он бежал за мной; за спиной в рюкзаке бренчало оружие, но затем я и полез с разборки, как мне казалось вначале, местных банд. Как копы оказались «запертыми» и почему в этом здании – меня не волновало. Вспомнит – расскажет, но, помня свой первый день после удара электрошокером в спортивном зале и свою растерянность, мне почему-то иррационально хотелось ему помочь. Убить всегда успею. А кроме того, что значит убить? Помня, что особенности могут быть и вредными, я бы не хотел полжизни провести страдая, пока не найду и не убью обнулителя, или пока не убьют меня.

Мы вышли наружу, и я сел за руль «бэхи». Я видел людей, кто украдкой снимал нас на телефоны, но я был в маске и на мне была силиконовая личина корейца, а за судьбу копа я не опасался.

– Тиммейт, построй маршрут в уединённое место, подальше от банд, и найди квартиру на час-сутки через даркнет, – попросил я.

– Ты говоришь по-русски? – вдруг спросил меня француз садясь в машину. – Я немного учил русский. До того как эти трусы вышли из войны, я уважал русских.

– Ни мира ни войны, – произнёс я, помня высказывания Троцкого и закрывая за него, его дверь. – Как тебя зовут?

– Рядовой Анри Дюран, 94-й пехотный полк, 19-й пехотной дивизии, капрал.

– Сейчас давай без резких «движений». Я скажу тебе такую странную вещь, в которую сложно поверить. Что это за город, как ты считаешь?

– Месье, это Фим, вероятно. Мы за рекой Вель, нам надо ехать южнее, там нет фрицев и наши окопные линии.

– Эта машина похожа на машины твоего времени? – спросил я.

– Нет, шеф.

– Анри, сейчас 2025-й, и это Париж. Ты погиб в 1918-м и оказался тут, в теле полицейского. Вот зеркало. В нём твоё новое лицо. Где-то в карманах под бронежилетом у тебя удостоверение на твоё новое имя. Вы какого-то хера полезли в этот район и закусились с какой-то этнической бандой. Твою напарницу убили, тебя же контузило, и теперь ты тот, кем ты себя помнишь.

– Месье, вы говорите чушь. Такого не бывает!

– Не бывает, но ты тут. Посмотри вокруг, – произнёс я, уже уезжая от места боя.

Я ехал, а Тиммейт уводил меня из района, где воздух наполнялся гулом сирен. И в какой-то момент я поменял машину на каршеринговую, сняв балаклаву и показав вернувшемуся своё новое лицо.

– Капрал, вы японец или вьетнамец? И откуда вы так хорошо говорите по-русски?

– Ты ещё сегодняшних французов не видел, – произнёс я. – А вот и они. Вон, взгляни налево.

И я медленно поехал мимо группки чёрных ребят, которые начали поворачиваться на нас и смотреть очень-очень грозно. В какой-то момент один из чернокожих задрал футболку, показывая мне ствол засунутый в трусы, а другой рукой показал на меня пальцем и изобразил, будто стреляет по мне.

Я лишь улыбнулся и поехал дальше.

– Тиммейт, расскажи Анри историю Франции вкратце после 25 июня 1918 года, – попросил я, пока я вёл машину к квартире, которую нашёл для нас Тиммейт.

В этом было целых два смысла. Первое: если Анри – вернувшийся с полезными особенностями, то он нужен. Ну и мне же где-то надо посмотреть, что я натрофеил у арабов.