Текст книги "Словно мы злодеи"

Автор книги: М. Л. Рио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Сцена 6

Вторая половина спектакля безудержно летела вперед. Я был безумен и не в себе, как и положено Тому из Бедлама, но Фредерик и Глостер, видимо, уловили перемену, потому что к концу четвертого акта оба подозрительно на меня посматривали. Пятый акт начался с того, что Джеймс отдавал распоряжения войскам. Он говорил с несомненной настойчивой спешкой – наверное, ему так же, как мне, не терпелось доиграть спектакль, уединиться со мной в Башне и решить, что делать дальше. Он отрывисто поговорил с Рен, словно не видя ее, и к Фредерику отнесся с тем же холодным безразличием. Пришел Камило в сопровождении Филиппы и Мередит – которая выглядела такой виноватой, что я поверил: она на самом деле могла кого-то отравить. Я таился в тени у задника, дожидаясь своего выхода и финала.

Филиппе быстро стало нехорошо, она ухватилась за руку Камило, чтобы устоять.

Филиппа: Так дурно мне, так дурно!

Мередит (в сторону): Если нет, я впредь не верю снадобьям.

Джеймс (Камило, бросая перчатку):

 
Вот мой ответ. Кто в мире ни назвал бы
Меня предателем – он подло лжет.
 

Он возвысил голос, чтобы вызвать меня из укрытия. Кликнули герольдов, пропели трубы; Филиппа упала, и ее унесла со сцены стайка второкурсников.

Герольд (читает): «Если кто из людей благородного рода и звания, находящихся при войске, утверждает, что Эдмунд, называющий себя графом Глостером, повинен во многих злодействах и изменах, пусть выйдет, тот готов отстоять себя в бою».

Я вдохнул сквозь шарф, повязанный поверх носа и рта, чтобы меня не узнали, и вышел, положив руку на рукоять меча.

Я:

 
Утратил имя я;
Его измены зубы обглодали.
Но благороден я, как мой противник,
Которого пришел я одолеть.
 

Камило: И кто же это, кто противник ваш?

Я: Кого сюда прислал граф Глостер, Эдмунд?

Джеймс: Он сам пришел. Что у тебя к нему?

Я зачитал перечень его грехов, который он выслушал с пристальным, очень личным вниманием. Когда он ответил, в его голосе не было обычных злобы и высокомерия. Его слова звучали задумчиво, в смиренном осознании собственной лживости.

Джеймс:

 
По праву рыцаря – брезгливо пну
Обратно. Подавись своей изменой!
Поганой ложью сердце затопи.
Она тебя пока едва задела,
Но я мечом дорогу ей пробью —
Там упокоится.
 

Мы вытащили мечи, поклонились друг другу, и начался наш последний поединок. Мы двигались почти как один человек, клинки сверкали и блестели под искусственными звездами. Я начал одолевать, наносить больше ударов, чем получал, тесня Джеймса к узкому устью Моста. На лбу и горле у него блестел пот, ноги двигались все более неуклюже. Я загнал его глубоко во враждебную тьму зрительного зала, дальше ему идти было некуда. Последний удар стали о сталь эхом отозвался у меня в ушах, и я вонзил рапиру ему под руку. Он схватился за мое плечо, задохнулся, его клинок со стуком упал на зеркальный пол Моста. Я тоже уронил меч, подхватил Джеймса под спину, чтобы удержать, и, опустив глаза, увидел, что он смотрит мимо меня, в сумрак левой кулисы. Там на краю освещенного пространства стояла Гвендолин с пустым потрясенным лицом. Бок о бок с ней я увидел декана Холиншеда, а еще рядом был – детектив Колборн, и значок у него на бедре поблескивал под звездами из оптического кабеля.

Пальцы Джеймса впились в мои руки. Я сжал зубы и медленно опустил его на пол. За нашей спиной уводили с авансцены в кулису Мередит. Камило смотрел ей вслед с потемневшим от вопросов лицом.

Мередит: Не спрашивай, что знаю.

Камило: С ней пойдите. В отчаяньи она; смотрите в оба.

Последний второкурсник покинул сцену. Я склонился над Джеймсом. Фиолетовая лента, какие у нас изображали кровь, выпала из расстегнутого ворота его рубашки, и я медленно вытащил ее, пока он говорил.

– То, в чем меня ты обвинил, я сделал, – произнес он. – Не менее, чем все, – и много больше, со временем все станет ясно. – Он задрожал подо мной, и я положил руку ему на грудь, чтобы его унять. – Все ушло, и я уйду. – Его губы сложились в усталую улыбку. – Но кто ты, кто / навлек судьбу на голову мою? / Когда высок ты родом, я прощаю.

– Что ж, отвечаю милостью на милость. – Я стянул с лица шарф. Больше я ничем не мог его утешить. – Я Эдгар, твоему отцу я сын.

Я взглянул в кулису. Мередит стояла рядом с Колборном, что-то шептала ему на ухо. Поняв, что я на нее смотрю, она сомкнула губы и медленно покачала головой. Я снова повернулся к Джеймсу.

– Как справедливы боги, – сказал я, – пороками, что нам приятны, боги / Карают нас.

Джеймс судорожно рассмеялся, и я ощутил, как что-то глубоко у меня между легкими раскололось надвое.

– Ты верно говоришь, – сказал он. – Круг завершило колесо; я здесь.

У нас за спиной заговорил Камило, но я его едва слышал. Следующая моя реплика предназначалась ему, но вместо этого я адресовал ее Джеймсу:

– Достойный принц, я знаю.

Какое-то время он смотрел на меня, потом поднял голову и потянул меня к себе. Поцелуй был почти братский, но не вполне. Слишком хрупкий, слишком болезненный. По залу пронесся шепот удивления и замешательства. У меня колотилось сердце, оно так болело, что я укусил Джеймса за губу. Я почувствовал, как у него сбилось дыхание, и отпустил его, опустил обратно на пол. Повисла слишком долгая тишина. Какая бы реплика ни была у Камило, он ее забыл, поэтому я заговорил вне очереди:

– Все расскажу; и пусть, когда закончу, порвется сердце!

Дальше я не помнил. Да и неважно. Камило прервал мою речь, возможно, чтобы наверстать упущенное, он запинался, голос его был неустойчив. Джеймс неподвижно лежал на полу, будто жизнь Эдмунда покинула его, а того, что осталось от его собственной, не хватало, чтобы пошевелиться.

Камило:

 
Коль дальше будет все грустней – не надо;
Не то совсем слезами истеку.
 

Я больше не мог говорить. У меня отняли голос. Одна из второкурсниц, поняв, что ни Джеймс, ни я больше ничего не скажем, метнулась на сцену и разрушила чары, погрузившие всех в оцепенение.

– На помощь!

Я дал Камило с ней поговорить. Смерти были сочтены и учтены. Пришла очередь уносить Джеймса, но ни один из нас не шевельнулся, с болью понимая, что ждет нас по ту сторону занавеса. Слуги и герольды произносили наши реплики робкими неверными голосами. Вышел Фредерик с мертвой Рен на руках. Он тоже осел на пол и, что бы кто ни делал, умер, раздавленный тяжестью горя. Камило – последний бастион нашего рушащегося мира – завершил пьесу, как мог, речью, которую должен был произнести я.

Камило:

 
Мы, повинуясь горьким временам,
От сердца скажем, не как должно нам.
Со стариками жизнь была жестока —
Не пережить и не прожить нам столько.
 

Звезды погасли все разом. На мир обрушилась тьма. Зрители медленно, неуверенно перешли к аплодисментам. Я держался за Джеймса, пока свет снова не включился, потом помог ему подняться. Рен и Фредерик ожили, как ходячие мертвецы. Филиппа, и Мередит, и Александр явились из кулис, не поднимая глаз. Мы скованно поклонились в пояс и дождались, чтобы свет снова погас. Когда это произошло, мы единым строем двинулись в кулисы. За нами закрылся занавес, тяжело качнулся бархат, отсекая мягкий человеческий шум зала – там вставали на ноги, приходили в себя.

Впереди ожило рабочее освещение сцены. Студенты первого и второго курсов ежились при виде незнакомого лица Колборна. Он медленно вышел вперед со своего места за линией декорации, глядя на Джеймса, как будто в мире больше никого не было.

– Что ж, – сказал он, – нельзя же вечно притворяться. Ты готов рассказать мне правду?

Джеймс пошатнулся рядом со мной, открыл рот, собираясь заговорить. Но прежде, чем он успел произнести хоть звук, я шагнул вперед, решение уже было принято, принято в то мгновение, едва оно вспыхнуло, рождаясь.

– Да, – сказал я. Колборн обернулся ко мне, не веря своим глазам. – Да, – повторил я. – Готов.

Сцена 7

Огни и сирены. Снаружи, на бессодержательном воздухе, зрители в лучших нарядах, техники в черном, актеры в костюмах смотрели, как Уолтон сажает меня на заднее сиденье машины с надписью «Полицейское управление Бродуотера» на борту. Все шептались, таращились, тыкали пальцами, но я видел только своих однокурсников, прижавшихся друг к другу, как в тот день на причале, всё заново. Лицо Александра было исполнено такой печали, что для удивления места не осталось. На лице у Филиппы было только отчаянное замешательство. У Рен – пустота. У Мередит что-то яростное, для чего у меня не было слов. А на лице у Джеймса – отчаяние. Ричард стоял с ними рядом, такой осязаемый, что казалось чудом, что его больше никто не видит; его глаза горели черным пламенем, он почему-то все еще не был удовлетворен. Я опустил глаза и взглянул на наручники, уже поблескивавшие у меня на запястьях, потом откинулся на потрескавшуюся кожаную спинку сиденья. Колборн захлопнул дверцу, и я остался в тесной тихой темноте, пытаясь дышать.

Следующие сорок восемь часов я провел в допросной, где не было окон, трогая кончиками пальцев стаканчики с тепловатой водой и отвечая на вопросы Колборна, Уолтона и еще двух офицеров, чьи имена я забыл, едва услышал. Я рассказал историю так, как рассказывал Джеймс, с необходимыми различиями. Ричард, пришедший в ярость из-за меня и предательства Мередит. Я, размахивающий багром в приступе ревнивого страха. Они не спрашивали про утро, которое было после.

Дальнейшие спектакли по «Лиру» отменили. По карте, которую я нарисовал в блокноте Уолтона, Колборн провел пятерых полицейских с фонариками в подвал, где они взломали мой шкафчик фомкой и болторезом. Обличающие улики, все в моих отпечатках.

– Теперь, – холодно сказал мне Колборн, – самое время вызвать адвоката.

У меня его не было, конечно, поэтому мне его предоставили. В том, что это убийство, сомнений не было, вопрос был лишь в степени. Лучшее, что мы можем сделать, объяснила мне адвокат, это настаивать на превышении самообороны вместо второй степени. Я кивнул и ничего не сказал. От звонка родным я отказался. Если я с кем и хотел поговорить, то не с ними. Утром в понедельник мне объявили мой новый статус: досудебное заключение, но в тюрьму меня пока не отправили. Я остался в Бродуотере, потому что (согласно Колборну) мой перевод в большое, переполненное учреждение мог бы привести к тому, что до суда я бы не дожил. Более правдоподобно выглядела версия, что он тянул время. Даже после того, как я написал признание, я видел, что он не вполне ему верит. В конце концов он явился в КОФИЙ, собираясь арестовать Джеймса, исходя из информации, сообщенной «анонимным источником». Мередит, как я понял.

Возможно, именно из-за остаточных сомнений он позволял меня так часто навещать. Филиппа и Александр пришли первыми. Сели рядышком на скамью по ту сторону решетки.

– Господи, Оливер, – сказал Александр, увидев меня. – Какого черта ты тут делаешь?

– Просто… жду.

– Я не это имел в виду.

– Мы говорили с твоим адвокатом, – сказала Филиппа. – Она попросила меня выступить в суде для характеристики.

– А меня нет, – добавил Александр с печальным подергиванием улыбки. – Проблемы с наркотиками.

– А. – Я взглянул на Филиппу. – Выступишь?

Она крепко скрестила руки.

– Не знаю. Я еще не простила тебя за это.

Я провел пальцем по одному из прутьев разделявшей нас решетки.

– Прости.

– Ты понятия не имеешь, да? Что ты натворил. – Она покачала головой, глаза у нее были злые и жесткие. Когда она снова заговорила, голос прозвучал так же: – Мой отец в тюрьме с тех пор, как мне было тринадцать. Тебя там живьем съедят.

Я не мог поднять на нее глаза.

– Почему? – спросил Александр. – Почему ты это сделал?

Я знал, что он спрашивает не о том, почему я убил Ричарда. Я поежился на койке, обдумывая вопрос.

– Это как в «Ромео и Джульетте», – в конце концов сказал я.

Филиппа нетерпеливо фыркнула и сказала:

– Ты о чем?

– «Ромео и Джульетта», – повторил я, отважившись посмотреть на них. Александр ссутулился и прислонился к стене. Филиппа злилась. – Вы бы изменили финал, если бы могли? Что, если бы Бенволио вышел вперед и сказал: «Я убил Тибальта. Это я».

Филиппа повесила голову, зачесала волосы пальцами.

– Ты дурак, Оливер, – сказала она.

С этим я спорить не мог.

Они иногда возвращались. Просто поболтать. Рассказать мне, что происходит в Деллакере. Сообщить, когда о случившемся узнали мои родные. Филиппа оказалась единственной, кому хватило смелости поговорить с моей матерью по телефону. Мне самому смелости не хватало. Ни отец, ни Кэролайн со мной не связывались, но я и не ждал. Однажды утром Колборн обнаружил возле участка Лею, она плакала и кидалась в стену камнями. (Она сбежала из Огайо под покровом ночи, как когда-то я.) Он привел ее ко мне, повидаться, но она не стала говорить. Просто сидела на скамье, глядя на меня и до крови кусая нижнюю губу. Я весь день извинялся, все без толку, а вечером Колборн посадил ее на автобус до дома. Уолтон, заверил он меня, позвонил моим родителям и сообщил, где она.

Мередит я до суда не видел, слышал о ней только от Александра и Филиппы, а еще от адвоката. Наверное, мне отчаянно хотелось все ей объяснить, но что бы я сказал? Ответ она уже получила – на последний вопрос, который мне задала. Но я часто о ней думал. Чаще, чем о Фредерике, Гвендолин, Колине или декане Холиншеде. О Рен я думать не мог совсем. Конечно, единственным, кого я на самом деле хотел видеть, был Джеймс.

Он пришел в середине первой недели моего задержания. Я ждал его раньше, но, согласно Александру, это был первый день, когда он вообще смог собрать себя с пола.

Когда он пришел, я спал, лежа на спине на своей узкой койке, в оцепенении, которое так и не прошло с антракта «Лира». Я почувствовал что-то снаружи и медленно сел. Джеймс сидел на полу перед решеткой, бледный и какой-то невещественный, словно его сшили из обрывков света, памяти и иллюзий, как лоскутную куклу.

Я соскользнул с койки – внезапно, неожиданно ослабев – и сел к нему лицом.

– Я не могу тебе это позволить, – сказал он. – Я не приходил, потому что не знал, что делать.

– Нет, – быстро ответил я.

Я ведь сыграл свою роль, правда? Я пошел за Мередит наверх, не подумав, что может случиться, когда Ричард узнает. Я убедил Джеймса оставить Ричарда в воде, когда никому другому это не удавалось. Я совершил свою долю трагических ошибок, и я не желал оправдания.

– Пожалуйста, Джеймс, – сказал я. – Не ломай то, что я сделал.

Его голос прозвучал садняще и болезненно.

– Оливер, я не понимаю, – сказал он. – Почему?

– Ты знаешь почему.

С притворством я покончил.

(Не думаю, что он меня простил. После моего заключения он поначалу часто меня навещал. Каждый раз он просил меня позволить ему все исправить. И каждый раз я отказывался. К тому времени я знал, что выживу в тюрьме, тихо ведя обратный отсчет дням, пока все мои грехи не будут искуплены. Но его душа была мягче и сидела в грехе по рукоять – я не был уверен, что выживет он. Каждый раз мой отказ давался ему все труднее. В последний раз он приезжал шесть лет спустя после моего приговора, я не видел его шесть месяцев. Он выглядел старше, казался больным и истощенным. «Оливер, я тебя умоляю, – сказал он. – Я больше так не могу». Когда я снова отказал, он вытянул мою руку сквозь решетку, поцеловал ее и развернулся к двери. Я спросил, куда он поедет, и он сказал: «В ад. В Дель-Норте. Никуда. Не знаю».)

Суд надо мной был милосердно кратким. Филиппу, Джеймса и Александра таскали на дачу показаний, но Мередит отказывалась сказать хоть слово в мою защиту или наоборот и на каждый вопрос давала один и тот же бессмысленный ответ: «Не помню». Каждый раз, когда я смотрел на нее, моя решимость немножко подавалась. Других родных лиц я избегал. Родителей Рен и Ричарда. Леи и матери, распухших, в пятнах слез, далеких. Когда пришла моя очередь сделать заявление, я зачитал свое письменное признание без эмоций и без прикрас, словно это просто был еще один монолог, который я выучил наизусть. В конце все, казалось, ждали извинений, но мне нечего было им дать. Что я мог сказать? Созданье тьмы я признаю своим[74]74
  У. Шекспир. Буря. Акт V, сцена 1.


[Закрыть].

Мы сговорились на убийстве второй степени (с добавленным сроком за препятствование правосудию) прежде, чем присяжные пришли к вердикту. Автобус отвез меня на несколько миль южнее. Я сдал одежду и личные вещи и начал отбывать десятилетний срок в тот же день, когда в Деллекере закончился учебный год.

Лицо Колборна было последним знакомым лицом, которое я увидел.

– Знаешь, еще не поздно, – сказал он. – Если есть другая версия правды и ты захочешь мне ее рассказать.

Я, как ни странно, захотел поблагодарить его за то, что он отказывался мне верить.

– Я сам – человек безупречно честный, – признался я. – Но все же мог бы обвинить себя в таком, что лучше бы мать моя меня не рожала. К чему таким ребятам, как я, ползать между землей и небом? Мы отпетые негодяи, все. Никому из нас не верь[75]75
  У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 1.


[Закрыть].

Эпилог

К концу рассказа у меня складывается ощущение, что из меня вытекла вся жизнь, словно я обильно кровоточил последние несколько часов, а не просто говорил.

– Меня не спрашивайте ни о чем, – говорю я Колборну. – Что знаете, то знаете: отныне / Ни слова больше не произнесу[76]76
  У. Шекспир. Отелло. Акт V, сцена 2.


[Закрыть].

Я отворачиваюсь от окна Башни и, стараясь не смотреть ему в глаза, прохожу мимо него к лестнице. Он следует за мной до библиотеки в уважительной тишине. Филиппа сидит на диване, на коленях у нее открыта «Зимняя сказка». Она поднимает голову, и гаснущий вечерний свет вспыхивает у нее в очках. При виде нее у меня на сердце становится чуть легче.

– Уж скоро утро, – обращается она к Колборну, – и все же вам, должно быть, все поподробнее узнать хотелось[77]77
  У. Шекспир. Венецианский купец. Акт V, сцена 1.


[Закрыть].

– Ну, Оливера я вряд ли могу просить о чем-то еще, – отвечает он. – Он подтвердил некоторые давние подозрения.

– Вам будет легче на покое, когда одной тайной стало меньше?

– Честно говоря, не знаю. Я думал, какое-то завершение сделает все это более выносимым, но теперь не уверен.

Я перемещаюсь на край комнаты и смотрю на длинную черную подпалину на ковре. Теперь, рассказав Колборну все, я чувствую себя потерянным. У меня больше нет ничего своего, даже тайн.

Кто-то зовет меня по имени, и я вынужден обернуться.

– Оливер, вытерпишь последний вопрос? – спрашивает Колборн.

– Можете спросить, – говорю я. – Ответить не обещаю.

– Справедливо. – Он бросает взгляд на Филиппу, потом снова смотрит на меня. – Что дальше? Мне просто интересно. Что будет теперь?

Ответ настолько очевиден, что я удивлен, как ему это не пришло в голову. Сперва я колеблюсь, мне хочется защитить свое. Но потом встречаюсь глазами с Филиппой и понимаю, что ей тоже интересно.

– Предполагается, что я поеду к сестре – помните Лею? Она на докторате в Чикаго, – говорю я. – Я не стану винить родных, если они не захотят меня видеть. Но больше всего – вы должны это знать, – больше всего на свете мне просто нужно увидеться с Джеймсом.

Происходит что-то странное. Я не вижу на их лицах возмущения, которого ждал. Вместо этого Колборн поворачивается к Филиппе с расширенными в тревоге глазами. Она сидит, выпрямившись, поднимает руку, чтобы он не заговорил.

– Пип? – спрашиваю я. – Что не так?

Она медленно поднимается, разглаживая невидимые морщинки на джинсах.

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я сглатываю, борясь с желанием выбежать из комнаты и никогда не узнать, что она собирается сказать. Но остаюсь на месте, словно приклеенный страхом: не знать еще хуже.

– Я боялась, что, если я тебе скажу, пока ты там, ты не захочешь выходить, – говорит она. – Поэтому ждала.

– Скажешь мне что? – спрашиваю я. – Что скажешь?

– Ох, Оливер, – произносит она, и ее голос звучит как отдаленное эхо самого себя. – Мне так жаль. Джеймса больше нет.

Мир уходит у меня из-под ног. Руки слепо хватаются за полку у меня за спиной, ища что-нибудь, за что можно держаться. Я смотрю на подпалину на ковре, пытаюсь вслушаться в стук собственного сердца и ничего не слышу.

– Когда? – Вот и все, что мне удается выговорить.

– Четыре года назад, – тихо отвечает она. – Уже четыре года.

Колборн склоняет голову. Почему? Ему стыдно, что он вытащил из меня историю и все это время знал, а я нет?

– Как это произошло? – спрашиваю я.

– Медленно. Это все вина, Оливер, – говорит она. – Вина его убивала. Почему, как ты думаешь, он перестал тебя навещать?

В ее голосе слышится отчаяние, но жалости к ней во мне нет. Места нет. И на злость тоже. Только катастрофическое чувство утраты. Филиппа продолжает говорить, но я ее едва слышу:

– Ты же знаешь, какой он был. Если мы всё чувствовали вдвое сильнее, то он – вчетверо.

– Что он сделал? – спрашиваю я.

Голос у нее тихий-тихий. Его еле слышно.

– Утонул, – говорит она. – Утопился. Господи, Оливер, мне так жаль. Я хотела тебе рассказать, когда это произошло, но я так боялась, что ты можешь что-то сделать. – Я вижу, что сейчас она боится не меньше. – Прости.

Мне горько. Я опустошен.

Внезапно мне кажется, что в комнате есть четвертый. Впервые за десять лет я смотрю на кресло, которое всегда было креслом Ричарда, и обнаруживаю, что оно не пустует. Вот он, со своим ленивым, львиным высокомерием. Он смотрит на меня с тонкой, как бритва, улыбкой, и я понимаю, что это оно – dénouement, ответный удар, окончательный финал, которого он ждал. Он задерживается лишь настолько, чтобы я успел увидеть в его полуприкрытых глазах триумфальный блеск; потом исчезает и он.

– Так, – говорю я, набравшись сил. – Теперь я знаю.

Больше я не произношу ни слова до тех пор, пока мы не прощаемся с Колборном в Холле. День окончен, пока мы идем обратно через лес, наступает ночь, чтобы запечатать нас в мире тьмы. Звезд сегодня нет.

– Оливер, – говорит Колборн, когда мы снова оказываемся в тени Холла. – Мне жаль, что сегодняшний день вот так закончился.

– Мне много чего жаль.

– Если я могу для тебя что-то сделать… Ну, ты знаешь, как меня найти. – Он смотрит на меня не так, как всегда, и я понимаю, что он наконец меня простил, теперь, когда знает правду.

Он протягивает руку, и я ее принимаю. Рукопожатие. Потом мы расходимся каждый своим путем.

Филиппа ждет меня у машины.

– Отвезу тебя, куда скажешь, – говорит она. – Только пообещай, что мне не нужно будет волноваться.

– Нет, – отвечаю я. – Не надо. Мы наволновались на всю жизнь, тебе не кажется?

– На десять.

Я прислоняюсь к машине рядом с ней, и мы долго стоим, глядя вверх на Холл. Герб Деллакера смотрит на нас сверху вниз во всем своем обманчивом величии.

– Так все забыто? – спрашиваю я. – И дружба школьная, и детская невинность?[78]78
  У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сцена 2.


[Закрыть]

Мне интересно, узнает ли Филиппа реплику. Когда-то это произносила она, в безмятежные времена третьего курса, когда мы все считали себя непобедимыми.

– Мы никогда этого не забудем, – отвечает она. – Это хуже всего.

Я тычу носком ботинка в грязь.

– Кое-чего я все равно пока не понимаю.

– Чего?

– Если ты все время знала, почему не сказала никому?

– Господи. Оливер, разве это не очевидно? – Она пожимает плечами, когда я не отвечаю. – Кроме вас, у меня не было семьи. Я бы сама убила Ричарда, если бы думала, что это убережет вас.

– Понимаю, – говорю я, про себя думая, что, если бы это сделала она, мы бы, скорее всего, отвертелись. И в самом деле, это мог быть любой из нас. – Но я, Пип? Почему ты не сказала мне?

– Я знала тебя лучше, чем ты сам, – отвечает она, и я слышу в ее голосе десять лет печали. – Я до смерти боялась, что ты сделаешь именно то, что ты сделал.

Мое мученичество не было подвигом самоотречения. Я не могу поднять глаза на Филиппу, мне стыдно за все раны, которые я нанес, – как человек с бомбой, примотанной к груди, готовый взорвать себя и не думающий о сопутствующем ущербе.

– Как Фредерик и Гвендолин? – спрашиваю я, хватаясь за тему полегче. – Забыл спросить.

– Гвендолин все такая же, – говорит она с тенью усмешки, которая исчезает, едва появившись. – Только, по-моему, теперь она держит студентов на некотором расстоянии.

Я киваю, без комментариев.

– А Фредерик?

– Он еще преподает, но сдал, – говорит она. – Ему это непросто далось. Всем нам. Но если бы не это, я бы не была им нужна в качестве режиссера, так что, думаю, все не так плохо.

– Наверное, – отзываюсь я. – А Камило?

Я не знаю, с чего все началось, но подозреваю День благодарения на четвертом курсе. Насколько мы были заняты собой, что не заметили.

Она улыбается виноватой улыбочкой.

– Он совсем не изменился. Каждые две недели, когда я возвращаюсь домой, спрашивает про тебя.

Мы ненадолго умолкаем, и я почти прощаю ее. Каждые две недели.

– Ты выйдешь за него? – спрашиваю я. – Времени прошло достаточно много.

– Он то же самое говорит. Ты ведь вернешься на свадьбу? Нужно будет, чтобы меня кто-то выдал.

– Только если церемонию будет вести Холиншед.

Это не настолько твердое обещание, как ей бы хотелось. Но такого она не получит. Джеймса больше нет, и я ни в чем не уверен.

Мы некоторое время молча стоим рядом. Потом она говорит:

– Уже поздно. Куда тебя отвезти? Знаешь, мы тебя с радостью приютим.

– Нет, – отвечаю я. – Спасибо. К автобусу будет в самый раз.

Мы забираемся в машину и едем в молчании.

Я не был в Чикаго десять лет, и у меня уходит довольно много времени на то, чтобы отыскать адрес, который нехотя записала мне Филиппа. Неброский, но элегантный дом, бормочущий о деньгах, успехе и желании, чтобы никто не тревожил. Прежде чем постучать в дверь, я долго стою на тротуаре, глядя на окно спальни, где горит мягкий белый свет. Прошло семь лет с тех пор, как я ее в последний раз видел, в тот единственный раз, когда она приехала, чтобы сказать, что я никого не одурачил. По крайней мере, не ее.

– Рубашка в шкафчике, – сказала она. – Она не твоя, в ту ночь ты был не в ней. Уж я-то знаю.

Я вдыхаю глубоко, как только могу (легкие по-прежнему кажутся маловатыми), и стучу. Стоя на крыльце в теплых летних тенях, я гадаю, не предупредила ли ее Филиппа.

Когда она открывает дверь, глаза у нее уже мокрые. Она наотмашь бьет меня по лицу, и я безропотно принимаю удар. Я заслужил и что-нибудь похуже. Издав тихий клич отомщенной уязвленности, она открывает дверь пошире, чтобы впустить меня.

Мередит совершенна, именно такой я ее и помню. Волосы у нее теперь короче, но ненамного. Одежда посвободнее, но тоже ненамного. Мы наливаем себе вина, но не пьем. Она сидит в кресле в гостиной, а я на диване рядом, и мы разговариваем. Несколько часов. У нас десять лет невысказанного.

– Прости, – говорю я, когда молчание затягивается настолько, что я успеваю набраться смелости. – Знаю, я не имею права спрашивать, но… то, что произошло у вас с Джеймсом на занятиях у Гвендолин, – оно когда-нибудь случалось вне сцены?

Она кивает, не глядя на меня.

– Однажды, сразу после. Мы думали, что каждый движется своим путем, но потом я зашла в музыкальный зал, а он там. Я сразу хотела выйти, но он меня схватил, и мы просто…

Я знаю, что могло произойти, она может мне не рассказывать.

– Не знаю, что нас заставило так поступить. Мне нужно было понять, что у вас, как он так легко тобой вертит. Другого способа я найти не смогла, – говорит она. – Но все кончилось, едва начавшись. Мы услышали, что кто-то идет – Филиппа, разумеется, она, наверное, поняла, что что-то не так, – и вроде как пришли в себя. Просто стояли. И он сказал: «О чем ты думаешь?», а я сказала: «О том же, о чем и ты». Нам даже не нужно было произносить твое имя. – Она хмурится и смотрит в красное озерцо вина. – Просто поцелуй, но, господи, больно было адски.

– Я знаю, – говорю я без негодования. Кто из нас мог бы сказать, что не он грешит, против него грешат? Нами было так легко манипулировать – замешательство сделало из нас шедевр.

– Я думала, тогда все и кончилось, – говорит она неверным напряженным голосом. – Но в ночь, когда была вечеринка в честь «Лира», зашла в ванную поправить макияж и почувствовала, что меня кто-то взял за талию. Сначала я думала, что это ты, но это был он, пьяный, нес какой-то бред. Я его оттолкнула, сказала: «Джеймс, да что с тобой?» А он сказал: «Ты не поверишь, если расскажу». И снова меня сгреб, но так жестко. Больно. Сказал: «Или, возможно, только ты и поймешь, но что возражать? Что сделано, то сделано, и справедливость равною рукой обоим нам». И этого было достаточно – я поняла. Я едва вырвалась. Выбралась из Замка и отправилась к Колборну. Рассказала ему все, что могла. Не про причал, не про то утро, но все остальное. И я хотела тебе сказать, прямо там, за задником, но боялась, что ты сделаешь какую-нибудь глупость, например поможешь ему сбежать в антракте. Я же подумать не могла…

Ее голос сходит на нет.

– Мередит, прости меня, – говорю я. – Я не подумал. Меня не заботило, что со мной будет, но я должен был подумать о том, что будет с тобой.

Она не смотрит на меня, но произносит:

– Мне кое-что нужно знать, прямо сейчас.

– Конечно.

Я перед ней в долгу.

– Мы. Все это время. Это было по-настоящему или ты всю дорогу знал, что мы – это просто спасение от тюрьмы для Джеймса?

Она впивается в меня своими темно-зелеными глазами, и мне становится нехорошо.

– Господи, Мередит, нет. Я понятия не имел, – говорю я ей. – Ты была для меня настоящей. Иногда я думаю, что, кроме тебя, ничего настоящего у меня не было.

Она кивает, словно хочет мне верить, но ей что-то мешает.

Спрашивает:

– Ты был в него влюблен?

– Да, – просто отвечаю я. Мы с Джеймсом подвергли друг друга тем бездумным страстям, о которых как-то говорила Гвендолин: радость, и гнев, и желание, и отчаяние. После всего этого чему удивляться? Меня это больше не сбивает с толку, не поражает и не смущает. – Да, был.

Это не вся правда. Вся правда в том, что я все еще в него влюблен.

– Я знаю. – У нее усталый голос. – И тогда знала, просто делала вид, что не знаю.

– И я. И он. Мне жаль.

Она качает головой, какое-то время смотрит в темное окно.

– Знаешь, мне тоже жаль. Его.

Об этом слишком больно разговаривать. У меня в голове все зубы ноют. Я открываю рот, но вместо слов выходит задыхание, всхлип, и горе, которое шок удерживал на расстоянии, врывается в меня потоком. Я склоняюсь вперед, и тот странный дикий смех, который застрял у меня в глотке десять лет назад, вырывается наружу. Мередит срывается из кресла, сбивая на пол бокал, но не обращает внимания на звук бьющегося стекла. Она повторяет мое имя, говорит что-то еще, чего я почти не слышу.

Ничто так не выматывает, как мучение. Через четверть часа я выжат полностью, горло сорвано и болит, лицо горячее, липкое от слез. Я лежу на полу, не помня, как я тут оказался, а Мередит сидит, обнимая мою голову, словно это нечто хрупкое, драгоценное, что может разбиться в любой момент. Спустя еще полчаса, за которые я не сказал ни слова, она помогает мне встать и ведет в постель.

Мы лежим рядом в печальной тишине. Все, о чем я могу думать, это Макбет – в моем воображении у него лицо Джеймса, – кричащий: «Не спите больше! Макбет зарезал сон, не будет сна!» О бальзам для уязвленного ума. Я отчаянно жажду сна, но не надеюсь, что он ко мне придет.