Текст книги "Словно мы злодеи"

Автор книги: М. Л. Рио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Сцена 1

Как только третьекурсники закончили с «Двумя веронцами», декорацию разобрали с бесцеремонной поспешностью. Через три дня сцену заняла декорация «Лира», и мы впервые вошли в преображенное пространство. Вместо фехтования, стоявшего в расписании, мы один за другим проследовали через кулисы, не чувствуя обычного волнения в ожидании новой декорации. (Александр к тому времени вернулся из больницы. Он замыкал строй – скованный и безжизненный, с запавшими глазами, ходячий труп. Он выглядел настолько сломленным, что я пока не набрался готовности – или, возможно, смелости – с ним поговорить, ни о чем вообще.)

– Ну вот, – сказал Камило, включая рабочий свет. – На этот раз они и правда превзошли себя.

На одно бесценное мгновение я забыл усталость и груз постоянной тревоги, обосновавшийся у меня на плечах. Мы словно вошли в страну из сна.

В виде скотча на полу декорация казалась обманчиво простой: пустая сцена с узким Мостом, тянущимся по центральному проходу, как взлетная полоса. Но сценическое решение захватывало воображение, как наркотик. Огромное зеркало закрывало пол до последнего дюйма, отражая глубокие тени в колосниках. Еще одно зеркало поднималось вдоль стены, где должен был располагаться задник; оно было наклонено, так чтобы в нем тоже отражалась только темнота и пустота – не зал. Мередит первой отважилась выйти на сцену, и я подавил нелепое желание схватить ее за руку и вытащить обратно. Ее близнец стоял вверх ногами, отраженный полом.

– Господи, – сказала она. – Как это сделано?

– Зеркальный плексиглас, – объяснил Камило, – так что оно не треснет, и по нему совершенно не опасно ходить. Костюмеры приклеивают к подошвам нашей обуви специальные накладки, чтобы мы не скользили.

Она кивнула, глядя вниз, в прозрачный вертикальный туннель – куда? Филиппа осторожно шагнула на сцену, к ней. Следом пошел Александр, потом Рен, потом Джеймс. Я ждал в кулисах, полный сомнений.

– Ух ты, – произнесла Рен пораженным голоском. – А как оно выглядит, если дать свет?

– Так давайте покажу, – сказал Камило, поворачиваясь к пульту в суфлерском углу. – Voilà.

Когда зажглись прожектора, Рен ахнула. Это был не горячий, душный желтый свет, к которому мы привыкли, но ослепительно-белый. Мы ослепли, заморгали, пока наши глаза не приспособились. А потом Мередит показала вверх:

– Глядите!

Над нами, между задним зеркалом и занавесом (где обычно были только пустые штанкеты и длинные мотки тросов), висел миллион крошечных оптических проводков, горевших ярким голубым, точно звезды. Зеркало под ногами превратилось в бесконечное ночное небо.

– Иди, – сказал мне Камило. – Слово даю, это безопасно.

Я послушно выдвинулся из кулис и опустил ногу, опасаясь, что она просто пройдет сквозь пол и я рухну. Но зеркало никуда не делось, оно было обманчиво твердым. Я осторожно дошел до середины сцены, где тесной группкой стояли мои однокурсники, глядя кто вверх, кто вниз, приоткрыв от изумления рты.

– Они сделали настоящие созвездия, – сказала Филиппа. – Вон Дракон.

Она ткнула пальцем, и Джеймс проследил за ее взглядом. Я посмотрел на мост, над которым с потолка зала свисала еще одна оптическая гирлянда.

– Глючновато, – тихо сказал Александр.

Наши отражения под нами уходили глубоко в звездную бездну. У меня неприятно заворочался желудок.

– Не спешите, – сказал Камило. – Походите. Привыкните двигаться по трехмерному полу.

Все разошлись, их медленно отнесло от меня, как рябь на поверхности озера. Что-то необъяснимое толкнуло меня за солнечным сплетением – я понял, что мне это напоминает: озеро среди зимы, когда оно еще не успело замерзнуть и в нем отражается необъятное черное небо, как портал в другую вселенную. Я закрыл глаза, чувствуя, что меня укачивает.

Последние несколько недель пронеслись стремительным вихрем, время иногда тянулось невыносимо медленно, а иногда мчалось так быстро, что мы не успевали перевести дух. Мы превратились в маленькую колонию страдающих бессонницей. Не считая занятий и репетиций, Рен редко выходила из комнаты, но чаще всего у нее ночью горел свет. Александр, когда его выписали, каждую неделю на два часа уходил к школьному психологу и медсестре и жил под угрозой исключения, в случае если он хотя бы заступит черту. В Замке за ним постоянно присматривали Колин и Филиппа, он мучился в ломке. Они мучились с ним: наблюдали, тревожились, не спали. Я спал урывками, в неурочное время, всегда очень коротко. Когда я проводил ночи внизу у Мередит, она лежала рядом холодно и тихо, но постоянно клала мне руку на спину или на грудь, пока читала (иногда часами не переворачивая страницу), возможно, просто чтобы удостовериться, что я тут. Если у меня не получалось уснуть в одной комнате, я переползал в другую. Джеймс был товарищем непостоянным. Иногда мы лежали в кроватях друг напротив друга в общей тишине. Иногда он метался и бормотал во сне. Бывали ночи, когда он, думая, что я уже уснул, выскальзывал из постели, брал куртку и ботинки и исчезал в темноте. Я никогда не спрашивал, куда он уходит, из боязни, что он не позовет меня с собой.

Я по-прежнему видел Ричарда почти каждую ночь, чаще всего в подвале. Из-под дверцы шкафчика сочилась кровь, а открыв его, я обнаруживал, что внутрь затолкали Ричарда и из его носа, глаз и рта течет красное. Но он больше не был единственным актером моего сновиденческого репертуара; к труппе присоединились Мередит и Джеймс, иногда игравшие моих любовников, иногда моих врагов, а иногда занятые в таких хаотичных сценах, что я не понимал, кто они. Хуже всего было то, что иногда они сталкивались друг с другом и, казалось, вовсе меня не видели. В драмах моего подсознания они, как насилие и близость, стали каким-то образом взаимозаменяемы. Не раз я просыпался, виновато вздрогнув, и не мог вспомнить, в какой я комнате, чье дыхание рядом мягко колышет тишину.

Я открыл глаза, и на меня уставилось мое собственное головокружительное отражение. Щеки у меня были запавшие, кожа в пятнах выцветающих синяков. Я поднял голову, посмотрел по очереди на своих друзей. Александр дошел до конца моста и сидел, глядя в пустой зал. Мередит стояла на самом краю сцены, уставившись в оркестровую яму, как прыгун, обдумывающий самоубийство. Рен в нескольких шагах за ее спиной аккуратно ставила ноги пяткой к носку, раскинув руки, шла по канату. Филиппа отступила в левую кулису; она стояла, подняв лицо к Камило, который склонился к ней и шептал что-то, не нарушая тишины.

Джеймса я обнаружил у задника, он стоял, вытянув руку, соприкасаясь ладонями со своим отражением, и глаза его в космическом свете были аспидно-синими.

Я переступил с ноги на ногу, мои подошвы скрипнули по зеркалу. Джеймс обернулся и встретился со мной взглядом. Но я остался, где стоял, боясь двинуться к нему, боясь, что оступлюсь на ровном месте, оторвусь от якоря, удерживавшего меня, и уплыву в пустоту космоса – бродячей блуждающей луной.

Сцена 2

Первое представление «Лира» прошло довольно гладко. Афиши, выполненные в белом и полночно-синем, появились на всех свободных стенах в кампусе и в городе. На одной из них был Фредерик в белом одеянии, у его ног недвижно осела Рен, а под ними —

НЕ СТОЙ МЕЖДУ ДРАКОНОМ

И ЯРОСТЬЮ ЕГО

На другой Джеймс в одиночестве стоял на мосту с мечом на поясе, яркая точка в темноте. Среди звезд, отраженных под ним, были разбросаны мудрые слова Шута:

НЕ ВЕРЬ ВОЛКУ ПРИРУЧЕННОМУ

На премьере зал был битком. Когда мы вышли на поклон, зрители встали, подхваченные океанским приливом, но аплодисменты не заглушили отзвуки горя, сохранившиеся после трагической финальной сцены. Гвендолин сидела в первом ряду рядом с деканом Холиншедом, на щеках у нее блестели слезы, к носу она прижимала бумажный платочек. Мы вернулись в гримерки в удушающей тишине.

Вечеринку труппы мы запланировали, как всегда, на пятницу, хотя все мы, в этом я не сомневался, были не в настроении праздновать. В то же время мы отчаянно хотели сделать вид, что все в порядке – или что-то вроде того, – и убедить в этом всех вокруг. Колин, умиравший в конце третьего акта, вызвался сбегать в Замок до поклона и подготовить все к нашему возвращению. Вяло изображая, что уважаем недавнее наступление школы на безответственное пьянство, мы купили вдвое меньше бухла, чем обычно, а Филиппа и Колин дали возможным гостям понять, что, если в радиусе мили от Замка – или Александра – обнаружатся какие-то запрещенные вещества, расплата будет жестокой.

После спектакля мы не спеша переоделись, отчасти потому, что костюмы у нас были сложные (нас одели в неоклассическом стиле ампир, в разные оттенки синего, серого и сиреневого), отчасти потому, что мы, поголовно плохо спавшие, слишком устали, чтобы двигаться резвее. Джеймс переоделся быстрее, чем мы с Александром, повесил костюм на стойку и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Когда мы появились за задником, его и след простыл.

– Наверное, уже ушел в Замок.

– Думаешь?

– А куда еще ему идти?

– Кто знает. Я перестал гадать.

Ночь была холодная, с неба порывами налетал безжалостный ветер. Мы поплотнее запахнули куртки и быстро пошли, втянув головы в плечи. Ветер так грохотал, что мы почти дошли до входной двери, прежде чем услышали музыку. В отличие от прошлой вечеринки, снаружи огоньков не было – только тусклый желтоватый свет, сочившийся из кухни. Наверху в одном из окон библиотеки трепетала свеча.

Мы вошли и увидели, что в кухне народу немного. Были открыты только две бутылки, большая часть еды нетронута.

– Сколько сейчас? – спросил я.

– Достаточно поздно, – ответил Александр. – Народу должно бы быть побольше.

Мы выслушали тихие поздравления группки, собравшейся у стойки, потом из столовой вышли Рен и Филиппа. Они переоделись для вечеринки, но выглядели странно бесцветными: Филиппа в текучем серебристо-сером, Рен в бледном холодном розовом.

– Привет, – сказала Филиппа, чуть повысив голос, чтобы ее было слышно поверх грохота и уханья доносившейся из соседней комнаты музыки, которая казалась неуместно бодрой. – Выпить хотите?

Александр: Можно и выпить. Что у нас есть?

Рен: Немного. Наверху припасено чуть-чуть «Столичной».

Я: Меня устроит. Кто-нибудь видел Джеймса?

Они дружно покачали головами.

Филиппа: Мы думали, он вернется с вами.

Я: Да. Мы тоже.

– Может, он опять пошел прогуляться, – предположила Рен. – По-моему, ему нужно немножко времени, чтобы отойти от Эдмунда, понимаешь?

– Да, – сказал я. – Наверное.

Александр оглядел комнату, вытянув шею, чтобы увидеть все головы, потом спросил:

– Где Колин?

– В столовой, – ответила Рен. – Обихаживает гостей, не то что мы.

Филиппа тронула Александра за локоть.

– Идем, – сказала она, – он тебя ждал.

И они вдвоем скрылись в столовой.

Рен посмотрела на меня, слабо улыбнулась. Я неубедительно повторил ее улыбку и спросил:

– Думаю, Мередит ты не видела?

– В саду, по-моему.

– У тебя все будет хорошо, если я тебя оставлю?

Она кивнула:

– Все будет в порядке.

Я неохотно ее покинул и выскользнул наружу.

Мередит опять сидела на столе. Зрелище было бы знакомое, напоминавшее ту, теперь печально известную вечеринку в ноябре, если бы не ощущение пустоты и покинутости при виде двора. Ветер вился вокруг меня, рвался под рубашку и пиджак, запускал волны мурашек по коже. Мередит съежилась на столе, прижав к телу локти и плотно стиснув колени. Одета она опять была в черное, но выглядела так, словно готовится скорее к поминкам, чем к вечеринке. Ее волосы диким рыжим вихрем бились у лица.

Пока я шел через двор, ветки деревьев шелестели и терлись друг о друга, наполняя сумрак тихим свистом и стуком. Музыка в Замке прихрамывала и приплясывала, ее то заглушал ветер, то доносило сквозь деревья, как дымный сладкий запах курений. Я сел рядом с Мередит на стол, и, когда она убирала волосы с лица, они запутались между пальцами. Поначалу в сумраке было плохо видно, но нежная кожа у нее под глазами блестела, а под ресницами размазались мелкие черные кляксы. Тряпичная Энни. Она дышала короткими толчками через нос, больше ни звука. На меня она даже не взглянула с тех пор, как я вышел из дома, и я не знал, утешит ее мое прикосновение или будет неприятно, поэтому ничего не делал.

– Ты нормально? – спросил я, когда ветер на мгновение улегся. Тот же вопрос я задал Джеймсу в Башне месяц назад – тот же, потому что уже знал ответ.

– Ни капельки.

– Я могу помочь? – Я взглянул на свои руки, вяло и бесполезно лежавшие на коленях. – Я все еще… я хочу помочь.

Снова поднялся ветер, бросил несколько прядей ее волос мне в лицо. Они мазнули по моим губам, пощекотали нос. Ее духи уже были мне к тому времени знакомы – амбра и жасмин. Что-то болело у меня глубоко в груди. Шквал пролетел, и волосы Мередит снова упали на плечи. Она ковыряла край своего стаканчика короткими обкусанными ногтями, которые пыталась спрятать под винно-красным лаком.

– Оливер, – произнесла она напряженно и горько, – мне нужно тебе кое-что сказать.

Боль у меня в груди стала острее, шрам на душе грозил открыться.

– Хорошо, – сказал я.

Единственная вылившаяся слеза прочертила по щеке Мередит акварельную дорожку. Я хотел ее стереть, поцеловать Мередит в глаза, взять ее руки и передать ей немножко тепла. Вместо этого я ждал.

Она внезапно подняла голову, вытерла под глазами и покосилась на меня.

– Знаешь, давай завтра поговорим.

– Серьезно? – спросил я. – Я не…

На колено мне легла ее рука.

– Завтра.

– Хорошо. Если ты уверена.

– Я уверена, – сказала она. – Сегодня давай попробуем повеселиться.

Боль уменьшилась до печального, неприятного ощущения и провалилась в живот.

– Конечно. – Я показал на угол собственного глаза. – Может, ты захочешь?..

– Да. Давай, я соберу себя по частям, а потом тебя найду. – Она протянула мне почти пустой стаканчик. – Принесешь мне выпить?

– Поможет?

– Не повредит.

Она соскользнула со стола, задержав руку на моем колене. Я следил за ее силуэтом, пока она шла через двор, снова поднявшийся ветер взбил ее волосы, вытянул их назад. Когда она скрылась в доме, шестеренки и колесики у меня в мозгу начали вращаться, сперва медленно. Что такого ужасного она хотела мне сказать, что плакала из-за этого, она, женщина из мрамора?

Я и раньше терзал себя, спрашивая, не стало ли решающим фактором скорее мое эгоистичное желание безнаказанно за ней приударить, чем страх перед Ричардом, когда я согласился дать ему умереть. Но я никогда не задумывался о том, что Мередит, возможно, виновна в чем-то столь же дурном – или хуже. Последние полгода расщепились на мелкие частицы памяти: огонь камина блестит на зубах Мередит, когда она смеется; песок и вода, и мокрая простыня липнет к ее телу на пляже. Она падает на сцене, из ее рукава выползает струйка крови. Руки, неподвижно прижатые к бокам, когда она кричит на Ричарда в кухне. Его пальцы, вцепившиеся ей в волосы. Окровавленный лоскут в камине. Могла она это сделать? Оставить меня, спящего, в комнате, прокрасться из Замка на причал и убить его, потом раздеться и вернуться ко мне в постель? От одной мысли об этом у меня закружилась голова. Но это было абсурдно, почти невозможно. Я бы точно проснулся.

Новый образ, новая вспышка, полусон-полувоспоминание, незваное, появилось у меня в голове. Пятая студия. Она. Джеймс. Я крепко зажмурился и потряс головой, чтобы разрушить картинку, разметать ее, как рисунок на сухом песке. Пытаясь отвлечься, я поднес стаканчик Мередит к губам – попробовать капли, оставшиеся на дне. Водка. Я слез со стола и вошел в заднюю дверь, как раз когда снова завыл ветер.

В Замке вздымались голоса и музыка, заточенные внутри порывами ветра, мчавшимися мимо дома. В кухне Рен и Колин разговаривали с занятым в «Лире» второкурсником. Филиппы и Александра нигде не было видно, и Мередит тоже уже исчезла. Я проскользнул между двумя первокурсниками, без особого воодушевления обсуждавшими планы на лето, и пошел к лестнице. Рен сказала, что наверху припасена «Столичная», но так и не уточнила, где именно. Не у Александра, чья комната была объявлена зоной, свободной от веществ. Наиболее вероятным местом казалась библиотека. Я нырнул под притолоку и остановился, удивившись, что в библиотеке кто-то есть.

– Джеймс.

Он стоял на столе спиной ко мне, сунув руки в карманы. Он открыл окно, и по комнате гулял ветер, трепавший полы его рубашки, которую он не потрудился застегнуть. Рядом с ним на столе стояла открытая бутылка водки 0,9, но стакана я не увидел.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Все свечи – которые мы, учитывая, сколько в комнате книг, никогда не зажигали – горели и трепетали по воле ветра, отбрасывая гнавшиеся друг за другом тени на полки, пол и потолок. Все выглядело так, будто Джеймс устроил какой-то спиритический сеанс.

– Знаешь, отсюда видно лодочный сарай, если встать повыше.

– Класс, – сказал я. – Может, спустишься? Мне не по себе.

Он повернулся и шагнул с края стола, не вынимая руки из карманов. Приземлился он с неожиданной легкостью для того, кто выпил меньше чем за час пинту водки, потом побрел по комнате, пока не остановился прямо передо мной. После спектакля он не умылся – из-за бледной пудры и размазанного вдоль нижних ресниц карандаша казалось, что его глаза глубоко ушли в череп.

– Брат, на два слова[72]72
  Речь Джеймса представляет собой мозаику из реплик разных персонажей «Короля Лира».


[Закрыть], – сказал он, непривычно косо скалясь. – Закройте дверь, милорд, сегодня буря.

– Ладно, но можно сначала закрыть окно?

Я обошел его, плотно захлопнул окно.

– Ты какой-то неадекватный.

– Эта холодная ночь всех нас превратит в дураков и сумасшедших.

– Прекрати. Я тебя не понимаю.

Он вздохнул и сказал:

– Меня секли за то, что говорил правду; ты хочешь меня сечь за то, что я вру; а иногда меня секут за то, что я спокойно себе молчу.

– Что с тобой такое?

– Так дурно мне, так дурно!

– Скорее, ты пьян.

– По принужденному повиновению планетарным влияниям! – настойчиво произнес он. – И на тебе! Вот и он, как развязка в старой комедии.

Он забрался обратно на стол и сел, свесив с края ноги. Таким пьяным я его еще не видел и, не понимая, что делать, решил ему подыграть.

– Что скажешь, брат Эдмунд? – спросил я. – О чем ты так серьезно размышляешь?

– Думаю, брат, о предсказании, которое прочел на днях, – сказал он. – Смерть, голод, распад старинной дружбы, угрозы и злодеяния, изгнание друзей, разрывы супругов, чего только нет.

– И этаким ты забиваешь голову?

Он перепрыгнул на несколько строк вперед:

– Соберешься выходить, захвати оружие.

– Оружие, брат?

– Я тебе желаю добра. Бери оружие. Не зови меня честным человеком.

Я ждал «если», которое должно было идти дальше, но не дождался. Он снова бессмысленно перепрыгнул текст:

– Я сказал тебе, что видел и слышал; но то лишь бледное подобие, куда ему до подлинного образа и ужаса.

Он спрыгнул со стола, подбежал к окну и снова его распахнул.

– Сейчас он явится; в ночи, поспешно! – Он ухватился за подоконник, так что костяшки его пальцев побелели, высунулся наружу, насколько мог, его взгляд метался среди голых, как кости, веток деревьев.

– Там он стоял во тьме, и острый меч при нем.

Я положил руку ему на плечо, опасаясь, что он может выпасть, если слишком высунется, и сказал:

– Но где он?

О ком он говорил? О Ричарде? Он не просто играл – это было видно по тому, как он дышал, как смотрел не мигая.

Он провел рукой по лицу и ахнул:

– Смотрите, сэр, в крови я!

Он выставил чистую ладонь, ткнул ею мне в лицо. Я отпихнул ее, у меня стремительно кончалось терпение.

– Где злодей, Эдмунд? – спросил я.

Он улыбнулся мне, как невменяемый, и эхом отозвался:

– Где злодей, Эдмунд? Там пауза для знака препинания, так? Но не авторского – запятые принадлежат составителям. Где злодей Эдмунд? Здесь, сэр, но вы его не троньте – ума лишился он.

– Ты меня пугаешь, – сказал я. – Прекрати.

Он покачал головой, и его улыбка понемногу исчезла.

– Прошу, уйдите, – произнес он.

– Джеймс, просто поговори со мной!

Он оттолкнул меня на шаг.

– Прошу, скорей! Я в этом деле ваш слуга.

Задев меня плечом, он быстро прошел к двери. Я побежал за ним, поймал его за руку, развернул к себе.

– Джеймс! Стой!

– Стой, стой! Где помощь? Показался враг! – теперь он уже кричал, с силой колотя себя в грудь, так что на ней оставались яркие красные отпечатки. Я попытался удержать его за другое запястье. – Круг завершило колесо; я здесь!

– Джеймс! – Я дернул его за руку. – О чем ты? Что случилось?

– Не менее, чем все, – и много больше. Со временем все станет ясно. – Он вырвал у меня руку, разгладил рубашку, словно пытался начисто вытереть руки. – Кровь, которую я пролил, породит / Молву о яростных моих деяньях.

– Ты пьян. Несешь какой-то бред. – Но я невольно решил верить в обратное. – Просто успокойся, и мы…

Он мрачно покачал головой.

– Видал я пьяниц, / В забаве этой более лихих.

Он шагнул спиной вперед к лестнице.

– Джеймс! – Я снова потянулся к его руке, но он двигался стремительнее.

Одной рукой он сбил с ближайшей полки пару свечей. Я выругался и отпрыгнул.

– Огни, огни! – выкрикнул он. – И потому простимся.

Он бросился к лестнице и исчез. Я еще раз выругался, затоптал свечи. Уголок факсимильного издания фолио на нижней полке успел загореться. Я выдернул его из-под других книг и сбил огонь углом ковра. Когда он погас, я сел на пятки, вытер рукавом лоб, покрывшийся испариной, несмотря на холодный мартовский воздух, который дул в окно.

– Какого черта. Какого черта, – бормотал я, поднимаясь на ноги; они тряслись.

Я подошел к окну, закрыл его, запер, потом повернулся и посмотрел на бутылку водки, стоявшую на столе. Пуста на две трети. Конечно, сколько-то выпили Мередит, и Рен, и Филиппа, но они были в целом трезвы. Джеймс не питал пристрастия к выпивке. Его тошнило после вечеринки в честь «Цезаря», но – но что? Он и половины этого тогда не выпил.

Его бессвязные слова эхом отдавались в комнате. Актерский бред, сказал я себе. Метод, затронутый безумием. Смысла в нем нет. Я поднес бутылку к губам. Водка обожгла мне язык, но я выпил ее одним противным глотком. В горле собралась водянистая слюна, как будто меня самого сейчас стошнит.

Я торопливо задул свечи, потом, сжимая в руке бутылку, пошел вниз; я твердо решил найти Джеймса. Выведу его на воздух взбодриться, и буду там держать, пока он не протрезвеет настолько, чтобы в его словах появился смысл.

У подножья лестницы я едва не врезался в Филиппу.

– Я как раз собиралась наверх за водкой, – сказала она. – Господи, ты что, в одного все это выпил?

Я покачал головой:

– Джеймс. Где он?

– Боже, я не знаю. Вышел через кухню с минуту назад.

– Ясно, – сказал я.

Она ухватила меня за рукав, едва я собрался ее обойти.

– Оливер, что случилось?

– Не знаю. Джеймс почти слетел с резьбы. Я пойду посмотрю, может, получится его отыскать и понять, какого черта он творит. А ты присмотри за остальными.

– Да, – сказала она. – Да, конечно.

Я сунул бутылку ей в руку.

– Спрячь, – сказал я. – С Джеймсом мы явно опоздали и, возможно, с Мередит тоже, но постарайся, если сможешь, не дать напиться Рен и Александру. У меня нехорошее ощущение по поводу этой ночи.

– Хорошо, – ответила она. – Эй. Береги себя.

– От чего?

– От Джеймса. – Она пожала плечами. – Сам сказал, он не в себе. Просто… не забывай, что было в прошлый раз.

Я уставился на нее, потом понял, что она имеет в виду мой сломанный нос.

– Да, – сказал я. – Спасибо, Пип.

Я обогнул ее, дошел по коридору до кухни. Там тусовались только третьекурсники, в основном с театрального. Когда я вошел, они замолчали и обернулись ко мне. Колина среди них не было, так что я обратился ко всем сразу, повысив голос, чтобы меня было слышно сквозь музыку в соседней комнате:

– Джеймса никто не видел?

Девять из десяти покачали головой, но последняя показала на дверь и сказала:

– Туда пошел. В туалет, судя по лицу.

– Спасибо.

Я кивнул ей и направился туда, куда она указала. В прихожей было темно и пусто. О входную дверь бился ветер, в окне над дверью дребезжали стекла. Дверь туалета была закрыта, но из-под нее сочился свет, и я открыл ее, не постучав.

Зрелище оказалось еще более странным и пугающим, чем в библиотеке. Джеймс навис над раковиной, всей тяжестью опираясь на кулаки; костяшки правого были рассечены и кровоточили. Огромная фрактальная трещина тянулась ломаными линиями из одного угла зеркала в другой, а длинный черный след на столешнице вел к щеточке туши, лежавшей отдельно. Патрончик от нее скатился на пол, он блестел у плинтуса, вспыхивал фиолетовым металлом. Тушь Мередит.

– Джеймс, какого черта, – сказал я, ощущая покалывание вдоль хребта. Он дернул головой, словно не слышал, как открылась дверь, не знал, что я вошел. – Это ты зеркало разбил?

Он взглянул на зеркало, потом на меня.

– К несчастью.

– Я не знаю, что происходит, но ты должен со мной поговорить, – сказал я, отвлекаясь на стук пульса в ушах и не совпадавшие с ним глухие басы, ухавшие за стеной – настойчивые, не знающие преграды. – Я просто хочу помочь. Позволь мне помочь, хорошо?

У него дрожали губы, он закусил нижнюю, но руки у него тоже тряслись, как будто не выдерживали его веса. Из-за трещины его лицо в зеркале раскололось на четыре части. Он покачал головой:

– Нет.

– Да ладно. Мне можно сказать. Даже если все плохо, даже если все очень плохо. Мы придумаем, как все исправить. – Я осознал, что умоляю, и тяжело сглотнул. – Джеймс, пожалуйста.

– Нет.

Он попытался меня оттолкнуть и выйти, но я преградил ему дорогу.

– Отпусти меня!

– Джеймс, погоди…

Он бросился на меня всем весом, пьяно и тяжело. Я одной рукой уперся в дверь, второй поймал его за плечи. Почувствовав мою руку, он толкнулся сильнее, и я прижал его к себе, чтобы не дать отбросить меня в сторону или уронить нас обоих на пол.

– Отпусти меня! – сказал он глухо, в сгиб моего локтя.

Он еще пару секунд побрыкался, но я держал его неожиданно крепко, его руки были зажаты между нами, ладонями он бестолково упирался мне в грудь. Внезапно он показался мне таким маленьким. Как легко я мог бы его одолеть.

– Нет, пока ты со мной не поговоришь.

У меня напряглось горло, я боялся, что расплачусь, пока не понял, что Джеймс уже плачет, даже всхлипывает, тяжело и неловко хватая воздух, отчего его плечи под моей рукой трясутся и дергаются. Мы качались в каком-то неожиданном подобии объятия, пока он не поднял голову и его лицо не оказалось слишком близко к моему. Он вывернулся, спотыкаясь, вышел в прихожую и с детской сердитой обидой сказал:

– Не ходи за мной, Оливер.

Но я пошел за ним, слепо, глупо, как во сне, когда какая-то огромная таинственная сила заставляет двигаться вперед. Я потерял его в толпе, танцевавшей в гостиной, в туманных неясных огнях, синих и фиолетовых, среди электрических теней, головокружительно двигавшихся от стены к стене. Пробираясь между танцующими, я искал в людском мареве лицо Джеймса. Заметил, как он вышел в кухню, и пошел за ним следом, едва не упав, так спешил его догнать.

К третьекурсникам присоединились Рен, Колин, Александр и Филиппа. Джеймс обернулся через плечо, увидел меня, сгреб Рен за руку и потащил ее прочь.

– Джеймс! – пискнула она, семеня за ним. – Что ты…

Он уже тащил ее из кухни к лестнице.

– Стой! – сказал я, но он меня перебил.

– Рен, пойдем со мной в постель, пожалуйста.

Она замерла на месте, и мы застыли, глядя на нее. Но она видела только Джеймса. Ее губы беззвучно шевельнулись, потом она, заикнувшись, произнесла:

– Да.

Он взглянул поверх ее головы на меня с каким-то странным горьким и мстительным выражением, но это длилось лишь долю секунды. Потом он ушел, утащив ее за собой. Не веря своим глазам, я шагнул следом, но Александр поймал меня за плечо.

– Оливер, нет, – сказал он. – Не в этот раз.

Он, Филиппа и я стояли, глядя друг на друга, а примолкшие третьекурсники смотрели на нас. За нашей спиной, ни о чем не ведая, грохотала музыка, снаружи ревел ветер. Я, оцепенев, застыл посреди комнаты, смятение не давало мне ни заговорить, ни пошевелиться. Ни для начала заметить, что Мередит исчезла.