Текст книги "Словно мы злодеи"
Автор книги: М. Л. Рио
Жанры:
Прочие детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)
Сцена 4
Всё отменили. Оставшиеся спектакли по «Цезарю» и все наши обычные занятия до Дня благодарения. Мы дважды пили с Фредериком чай в Холлсуорт-Хаусе, однажды с нами обедала Гвендолин, но в последние два дня до каникул мы ни с кем не виделись. Во вторник вернулись в Замок собрать вещи. Смерть Ричарда официально признали несчастным случаем, но это откровение удивительно мало облегчило нашу тревогу. В тот вечер мы должны были посетить поминальную службу, где нам предстояло увидеть остальных студентов – и показаться им – впервые с вечера субботы.
В Замке никого не было, но что-то в окружающих лесах переменилось. В воздухе витал какой-то посторонний запах реактивов и оборудования, резины и пластика, следы присутствия десятка чужаков. Ступеньки к причалу были перегорожены яркой желтой буквой Х из полицейской ленты. Поднявшись в Башню, я вытащил из-под кровати чемодан и стал бездумно укладываться, сваливая рубашки и штаны поверх разрозненной обуви, носков и свернутых шарфов. Я впервые ехал домой ко Дню благодарения. Обычно Филиппа, Александр и я оставались в кампусе, но декан Холиншед известил нас, что школу впервые за двадцать лет закроют на праздники.
Я стащил чемодан по винтовой лестнице на второй этаж, ругаясь и пыхтя, когда прищемил колесиками ногу и воткнулся пальцами в перила. В библиотеку я явился мокрый и раздраженный, волоча чемодан за собой. Остальные уже ушли, все, кроме Филиппы, которая в одиночестве стояла у огня и держала в руке длинную медную кочергу, направив ее в пол, словно меч. Она подняла глаза, когда я с грохотом ввалился и плюхнулся в кресло – намеренно обойдя ближайшее, которое по-прежнему считал каким-то образом принадлежащим Ричарду.
– Огонь что, все время горел? – спросил я.
– Нет, – ответила Филиппа, поднимая кочергу, чтобы потыкать два жалких полешка. – Я его зажгла.
– Зачем?
– Не знаю. Просто казалось, что что-то не так.
– Всё не так, – сказал я.
Она рассеянно кивнула.
– Ты поедешь с нами в аэропорт?
– Да, – сказала она.
Камило предложил отвезти четверокурсников в О’Хейр. Оттуда Мередит полетит в Нью-Йорк, Александр – в Филадельфию, а Джеймс – в Сан-Франциско. Рен должна была ехать с тетей и дядей, а потом лететь с ними в Лондон. (Они приехали накануне, и Холиншед устроил им номер в единственной приличной гостинице Бродуотера, поскольку Холлсуорт-Хаус был занят.) Меня ждал Огайо. Филиппа, если на нее надавить, говорила, что она из Чикаго, но я понятия не имел, есть ли у нее там родня.
– А потом? – спросил я, безуспешно пытаясь говорить как бы между прочим.
Она не ответила, просто смотрела в огонь, ее глаза скрывало отражение пламени в очках.
– Пип, честное слово, я не пытаюсь совать нос…
Она снова ткнула угли кочергой, довольно зло.
– Так не суй.
Я поерзал в кресле. То, что я хотел ей сказать, почему-то казалось важным.
– Слушай, ты же знаешь, что можешь поехать ко мне, если захочешь, правда? – выпалил я. – Я не говорю, что ты хочешь или должна, просто – если тебе нужно куда-то уехать, то есть они все будут с ума сходить, потому что я никогда не привозил домой девушку, и они все совершенно неправильно поймут, но просто – на всякий случай. Вот. Прости. Теперь я заткнусь.
Она отвернулась от огня, и я с облегчением увидел, что она не хмурится. Вместо этого она смотрела на меня с грустным, изменившимся лицом. Мне ни с того ни с сего пришло в голову, что она решает, сказать или не сказать «я тебя люблю». Но разница между нами состояла в том, что Филиппа полагала, что люди просто знают о таком, а я вечно волновался, вдруг не знают.
– Оливер. – Вот и все, что она сказала.
Выдохнула мое имя как что-то теплое и милое, потом прислонилась к каминной полке; возможно, ей слишком тяжело было стоять.
– Я боюсь, – сказала она с кривой улыбкой, словно этого нужно было стыдиться.
– Чего? – спросил я, не потому что бояться было нечего, но потому что столького можно было бояться – только выбирай.
Она пожала плечами:
– Того, что будет дальше.
Мы оба молчали, пока на камине не зазвонили часы. Филиппа подняла глаза.
– Пять.
Поминальная служба была назначена на пять тридцать.
– Господи, – сказал я. – Да. Нам пора.
Я неохотно поднялся из кресла, но Филиппа не шевелилась.
– Идешь? – спросил я.
Она посмотрела на меня озадаченно и рассеянно, точно только что очнулась от сна, который уже не могла вспомнить.
– Иди. – Она подергала свитер, покрытый сажей. – Мне нужно переодеться.
– Хорошо. – Я помялся на пороге. – Пип?
– Что?
– Не бойся.
Это с моей стороны было эгоизмом. Если она потеряет присутствие духа, что станет с остальными, я и представить не мог. Она из нас единственная ни разу не дрогнула.
Она так слабо мне улыбнулась, что мне это могло и померещиться.
– Ладно.
Сцена 5
Наверху, на тропе, я увидел Джеймса: он просто стоял и смотрел вперед, словно не мог заставить себя двинуться дальше. Если он и слышал мои шаги, то не подал виду, и я выжидающе остановился у него за спиной в сумеречной тишине, не понимая, что делать. Где-то в кронах ухнула сова – может быть, та же, что в субботний вечер.
– Не думаешь, что это несколько нездорово? – спросил он без предисловий, даже не обернувшись. – Устраивать службу на пляже.
– Наверное, музыкальный зал слишком… праздничный, – сказал я. – Все это золото.
– Любой бы решил, что ее устроят как можно дальше от озера.
– Да.
Я оглянулся на Холл. Как будто Хэллоуин вернулся – мы с Джеймсом, как тени, таились под деревьями, – но воздух был слишком холодным, он прижимался к моей коже, как плоское стальное лезвие.
– Я ему больше не доверяю.
– Ты о чем?
– Сперва Хэллоуин, потом это, – сказал я, пожимая плечами, чего он не увидел. – Как будто озеро обратилось против нас. Как будто там внутри какая-то наяда, которую мы выбесили. Может быть, Мередит была права, и нам нужно было искупаться голышом в начале семестра.
Я не осознавал, как по-идиотски это звучало, пока не произнес вслух.
– Что-то вроде языческого ритуала? – спросил Джеймс, оборачиваясь, так что я увидел его лицо в профиль, очертания его щеки. – Господи боже, Оливер. Спи с ней, если тебе так надо, но не позволяй ей залезать тебе в голову.
– Я с ней не сплю. – Я видел, что он собирается возразить, и добавил: – То есть, как бы это сказать, не фигурально выражаясь.
– Это неважно, разве нет? – спросил Джеймс и повернулся ко мне – намеренно небрежно, неубедительно.
– Что?
– Фигурально или нет.
– Не понимаю.
Он заговорил громче, так что его голос прорезал лесную тишину, как бритва:
– Нет, судя по всему, нет, потому что я, если честно, не считаю тебя таким уж идиотом.
– Джеймс, – сказал я, слишком озадаченный, чтобы рассердиться, – ты о чем вообще?
Он отвел глаза.
– О тебе, – сказал он, глядя в чащу. – О тебе и о ней. – Он покривился, точно эти слова, сказанные вместе, оставили у него на языке скверный привкус. – Ты не понимаешь, как это выглядит, Оливер? Неважно, спишь ты с ней на самом деле или нет, – выглядит это плохо.
– А тебе какое дело, как это выглядит? – спросил я, усиленно изображая негодование; на самом деле я был скорее обескуражен. Его сарказм оказался едок и непривычен.
– Никакого, – ответил он. – Правда, никакого. Мне есть дело до тебя и до того, что может случиться, если ты так и будешь себя вести.
– Я не…
– Я знаю, ты не понимаешь, ты никогда не понимаешь. Ричард умер.
Я снова оглянулся на Холл – квадратный силуэт на вершине холма.
– Ну вроде не мы его убили.
– Не будь наивным, Оливер, хоть раз в жизни. Он два дня как умер, а его подружка уже каждую ночь проводит у тебя в постели? – Он покачал головой, его мысли валились бездумной, неумолимой лавиной. – Это никому не понравится. Пойдут разговоры. Сплетни, как водится.
Он приставил к уху ладонь и произнес:
– Откройте слух; кто зажимает уши, / Когда вещает звучная Молва?[50]50
У. Шекспир. Генрих IV (часть вторая). Пролог.
[Закрыть]
Голос застрял у меня в горле; оно было сухим, как мел.
– Почему ты говоришь, будто это мы его убили?
Он сгреб меня за грудки, словно хотел придушить.
– Потому, твою мать, что все выглядит так, будто могли. Ты что, считаешь, никто не задумается, не мог ли его кто столкнуть? Спи с Мередит и дальше, и все решат, что это ты.
Я уставился на него в таком изумлении, что не мог пошевелиться. Казалось, нет ничего осязаемого, кроме его руки, средоточия гнева, упершегося мне в грудь в виде кулака.
– Джеймс, полиция… Сказали, что это был несчастный случай. Он головой ударился, – сказал я. – Упал.
Наверное, Джеймс увидел у меня на лице страх, потому что жесткие складки у его глаз и рта пропали, будто кто-то перерезал нужный провод, чтобы обезвредить его прежде, чем он взорвется.
– Да, конечно.
Он опустил глаза, разжал кулак и провел по моей куртке ладонью, чтобы разгладить.
– Прости, Оливер. Все покатилось кувырком.
Я мог только неловко пожать плечами, паралич оторопи меня еще не совсем отпустил.
– Ладно тебе.
– Простишь?
– Да, – сказал я на долю секунды позже, чем было нужно. – Всегда.
Сцена 6
Крохотные огоньки тысячи свечей мерцали на берегу. Половина собравшихся держала тонкие свечки в картонных стаканчиках, а по краям каждого ряда парили, как маленькие призрачные привратники, бумажные фонарики. Четверокурсники с вокального тесно сгрудились на песке и тихо пели, их голоса переливались, отражаясь от воды, словно наши капризные русалки погрузились в траур. Рядом с поющими на песке возвышались старый деревянный помост и накрытый покрывалом мольберт. У их подножия цвели белые лилии, чей шелковистый аромат был слишком тонок, чтобы перебить землистый запах озера.
Мы с Джеймсом проследовали по центральному проходу сквозь чащу шепотков, неохотно расступавшуюся, чтобы дать нам дорогу. Рен, родители Ричарда, Фредерик и Гвендолин сидели на первой скамье справа, Мередит и Александр – слева. Я сел между ними, Джеймс рядом со мной, а когда пришла Филиппа, мы с Александром передвинулись подальше, чтобы освободить для нее место. Зачем, подумал я, нас посадили впереди, чтобы все могли на нас пялиться? Ряды скамей казались галереей зала суда, сотни глаз жгли мне затылок. (Ощущение это в конце концов станет привычным. Особая пытка для актера: безраздельно завладеть вниманием зрителей и от стыда повернуться к ним спиной.)
Я покосился на скамью по ту сторону прохода. Рен сидела рядом с дядей, который был так люто похож на Ричарда, что я не мог на него не таращиться. Те же черные волосы, черные глаза, тот же жесткий рот. Но это знакомое лицо было старше, с морщинами и прокравшимися в бакенбарды серебряными штришками. Таким, я не сомневался, стал бы Ричард лет через двадцать. Теперь этому не бывать.
Наверное, он почувствовал, что я на него смотрю, как я чувствовал, что все смотрят на меня, потому что внезапно повернулся в мою сторону. Я отвел глаза, но недостаточно быстро – на мгновение контакт замкнулся, меня тряхнуло электрическим разрядом изнутри. Я судорожно вдохнул, боковым зрением увидев, как заплясали огоньки свечей. «К чему огни? – подумал я. – К чему блуждают духи?»[51]51
У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт I, сцена 3.
[Закрыть]
– Оливер? – прошептала Филиппа. – Ты как?
– Нормально, – ответил я. – Все хорошо.
Я сам себе не верил, и она не поверила, но прежде, чем она успела сказать еще что-нибудь, хор смолк и на берегу появился декан Холиншед. Он был в черном, за исключением шарфа (деллакеровский синий, с Ключом и Пером, вышитыми на конце), который тряпкой висел у него на шее. Если не считать этой полоски цвета, Холиншед являл собой мрачную величественную фигуру; его крючковатый нос отбрасывал на лицо уродливую тень.
– Добрый вечер. – Голос его прозвучал тускло и устало.
Филиппа переплела пальцы с моими. Я сжал ее руку с благодарностью, что нашлось за что ухватиться.
– Мы собрались, – начал Холиншед, – чтобы почтить память замечательного молодого человека, которого все вы знали.
Он прочистил горло, сложил руки за спиной и на мгновение опустил взгляд в землю.
– Как лучше всего запомнить Ричарда? – спросил он. – Он не из тех, кто скоро выветривается из памяти. Любые рамки в этой жизни ему были тесны. Не думаю, что будет преувеличением считать, что рамки смерти он тоже преодолеет. Кого он вам напоминает? – Он снова помолчал, покусал губу. – Невозможно не думать о Шекспире, когда подумаешь о Ричарде. Он выходил на нашу сцену много раз, во многих ролях. Но у нас не было возможности увидеть, как он сыграл бы одну роль. Те, кто хорошо его знал, скорее всего, согласятся, что из него вышел бы прекрасный Генрих V. Во всяком случае, я чувствую себя обделенным.
Браслеты Гвендолин зазвенели – она поднесла руку к губам. По ее лицу катились слезы, оставлявшие за собой длинные полосы размазанной туши.
– Генрих V – один из самых любимых и самых трудных героев Шекспира, Ричард во многом был для нас таким же. Думаю, о них будут одинаково скорбеть.
Холиншед сунул руку в глубокий карман пальто, что-то ища. И, роясь в кармане, сказал:
– Прежде чем я прочту это, я должен извиниться перед товарищами Ричарда, актерами. Я никогда не делал вид, что обладаю артистическим дарованием, но хочу почтить его память и надеюсь, что с учетом обстоятельств и вы, и он отыщете в сердцах способность простить меня за скверное исполнение.
По рядам пробежал короткий смешок. Холиншед развернул листок бумаги, который вынул из кармана. Я услышал, как зашелестела ткань, и глянул в сторону. Александр взял Филиппу за другую руку. Он смотрел прямо перед собой, выставив челюсть.
Холиншед:
Он нахмурился, скомкал листок и сунул его обратно в карман.
– Деллакер никогда не терял такого студента, – сказал он. – Давайте хорошо запомним Ричарда, как он того хотел бы. Мне выпала честь открыть для вас его портрет, который отныне будет висеть в фойе Театра Арчибальда Деллекера.
Он потянулся и сдернул с мольберта обвисшую черную ткань. Из-под нее показалось лицо Ричарда – портрет для «Цезаря», каким он был до того, как его увеличили и изменили цвет, – и сердце забилось у меня в глотке. Я снова почувствовал, как шагаю с мостков, ныряю в ледяную озерную воду. Он яростно вглядывался в нас через пляж – властный, гневный, в каком-то чудовищном смысле живой. Я так крепко сжал руку Филиппы, что у нее побелели костяшки. Холиншед ошибался: Ричард не хотел, чтобы его запомнили хорошо, – он никогда не был так великодушен. Он хотел уничтожить нас, оставшихся.
– Это все, что я могу сказать от имени Ричарда, – продолжал Холиншед, но я его едва слышал. – Я не имел счастья знать его так же хорошо, как многие из вас. Поэтому теперь я отступлю и позволю кому-то более близкому и любимому сказать о нем пару слов.
На этом он без дальнейшего велеречия закончил и сошел с помоста. Я с тоской глянул вдоль берега, но Мередит не шелохнулась. Она сидела с землисто-бледным лицом, крепко ухватив обеими руками руку Александра, лежавшую у нее на коленях. Теперь мы четверо были соединены, как куколки в бумажной гирлянде. Я почувствовал под пальцами пульс Филиппы и ослабил хватку.
Легкий шорох заставил меня посмотреть в другую сторону. Рен поднялась и пошла к помосту. Когда она на него забралась, ее было едва видно: бледное лицо и тонкие светлые волосы, колыхавшиеся как раз на уровне микрофона.
– У нас с Ричардом не было родных братьев и сестер, поэтому мы были ближе, чем обычно бывают двоюродные, – сказала она. – Декан Холиншед правильно сказал, ему были тесны любые рамки. Но не всем из вас это в нем нравилось. Вообще-то я знаю, что многим из вас он не нравился. – Она подняла голову, но смотрела не на нас. Ее голос звучал тихо и неровно, но глаза были сухими. – Если совсем начистоту, иногда и мне он не нравится… не нравился. Ричард был не из тех, кто легко нравится. Но любить его было легко.
На соседней скамье тихо заплакала миссис Стерлинг, вцепившись одной рукой в ворот пальто. Ее муж сидел, сжав коленями кулаки.
– Господи, – пробормотал Александр. – Не могу.
Мередит впилась ногтями в его запястье. Я прикусил язык, потом так крепко сжал зубы, что подумал: они сейчас треснут.
– Мысль о том, что мне придется его… отпустить до того, как мы постареем и начнем разваливаться, никогда не приходила мне в голову, – продолжала Рен, подбирая слова одно за другим, как ребенок, ступающий с камня на камень через ручей. – Но я не чувствую, что потеряла двоюродного брата. Чувствую, что потеряла часть себя.
Она издала трагический смешок.
Джеймс так внезапно схватил меня за руку, что я вздрогнул, но он, казалось, меня не видел. Он смотрел на Рен с каким-то отчаянием, то и дело сглатывая, словно его в любую секунду могло стошнить. По другую сторону от меня дрожала Филиппа.
– Прошлой ночью я не могла уснуть, поэтому стала перечитывать «Двенадцатую ночь», – сказала Рен. – Мы все знаем, как она заканчивается – счастливо, конечно, – но и печаль там тоже есть. Оливия потеряла брата. И Виола тоже, но они очень по-разному себя ведут. Виола меняет имя, всю свою личность и почти сразу влюбляется. Оливия затворяется от мира и вообще отказывается пускать к себе любовь. Виола отчаянно пытается забыть брата. Оливия, возможно, слишком о нем вспоминает. Так что же делать? Не обращать внимания на скорбь или предаться ей полностью? – Она подняла глаза и, найдя нас, переводила взгляд с одного лица на другое. Мередит, Александр, Филиппа, я и, наконец, Джеймс. – Вы все знаете, что Ричард не выносит, когда на него не обращают внимания, – произнесла она, обращаясь только к нам, ни к кому больше. – Но, возможно, каждый день, когда мы станем пускать к себе скорбь, у нас получится и отпускать ее, по чуть-чуть, и в конце концов мы снова сможем дышать. По крайней мере, так бы эту историю рассказал Шекспир. Гамлет говорит: «От радости на время уклонись»[53]53
У. Шекспир. Гамлет. Акт V, сцена 2.
[Закрыть]. Но только на время. Представление не окончено. Вот сердце благородное разбилось. Покойной ночи. А нам, оставшимся, нужно жить дальше.
Она умолкла, сошла с помоста. В толпе неуверенно, печально заулыбались, но только не мы. Мы так крепко держались за руки, что уже не чувствовали их. Рен вернулась на свою скамью, ноги плохо ее слушались. Она осела между тетей и дядей, пару мгновений продержалась прямо, потом рухнула дяде на колени. Он склонился, закрывая ее собой, защищая, попытался заслонить руками, и вскоре они оба стали так сотрясаться, что я не мог понять, кто из них рыдает.
Сцена 7
Импровизированные поминки прошли в «Свинской голове». Нам всем отчаянно нужно было выпить, возвращаться в изоляцию в Холлсуорт-Хаус никому не хотелось. За нашим столом была тоскливая пустота. Всегдашнее место Ричарда осталось незанятым (никто даже смотреть не хотел на прогал там, где должен был сидеть он), Рен уже ехала в аэропорт, а остальные в основном подходили лишь для того, чтобы выразить соболезнования и поднять бокал за Ричарда, а потом снова уйти. Мы почти не говорили. Александр заплатил за целую бутылку черного «Джонни Уокера», и теперь она, распечатанная, стояла посреди стола, содержимое ее постепенно убывало, пока жидкости не осталось лишь на дюйм.
Александр: Когда Камило за нами приедет?
Филиппа: Скоро. Кто-нибудь улетает до девяти?
Мы все покачали головами.
Александр: Джеймс, ты когда доберешься?
Джеймс: В четыре утра.
Филиппа: И отец приедет за тобой в такую рань?
Джеймс: Нет. Возьму такси.
Мередит: Александр, а ты вообще куда?
Александр: К приемному брату в Филли. Хз, где мамка. А ты?
Она наклонила бокал, глядя, как водянистые опивки скотча просачиваются между кубиками льда.
– Родители в Монреале с Дэвидом и его женой, – сказала она. – Так что в квартире будем только мы с Калебом, если он когда-нибудь придет с работы.
Я хотел ее как-то утешить, но не смел к ней прикоснуться, не при остальных. Что-то давило мне на грудь, словно ужас и потрясение последних дней надорвали мне сердце.
Я: У нас самые депрессивные в истории планы на праздники.
Джеймс: Думаю, у Рен еще хуже.
Александр: Господи, да иди ты в жопу за одно то, что сказал это вслух.
Джеймс: Просто взглянул с другой точки зрения.
Мередит: Думаете, она вернется после каникул?
На стол обрушилась тишина.
– Что? – громко произнес Александр.
Мередит откинулась назад, взглянула на соседний стол.
– Ну, сами подумайте, – сказала она, раза в четыре тише Александра. – Она поедет домой, похоронит брата, три дня будет горевать, а потом полетит за океан, на экзамены и прослушивания? Такого стресса она может не пережить.
Она пожала плечами.
– Может быть, Рен не вернется. Может, закончит на будущий год или вообще не станет. Не знаю.
– Она тебе что-то сказала? – спросил Джеймс.
– Нет! Она просто… Я бы на ее месте не захотела сразу возвращаться. А вы?
– Боже, – Александр провел ладонями по лицу. – Я об этом даже не думал.
Никто, кроме Мередит, не думал. Мы смотрели в свои бокалы с красными от стыда щеками.
– Она должна вернуться, – сказал Джеймс, переводя взгляд с меня на Мередит, как будто мы могли его как-то успокоить. – Должна.
– Для нее это может быть не лучший вариант, – отозвалась Мередит. – Ей, может быть, нужно передохнуть. Подальше от Деллакера и… от всех нас.
Джеймс на мгновение замер, потом встал и вышел из-за стола, не произнеся ни слова. Александр мрачно смотрел ему вслед.
– И стало их четыре, – сказал он.
