Текст книги "Словно мы злодеи"

Автор книги: М. Л. Рио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Сцена 3

Я проснулся один в комнате Филиппы. После того как Джеймс увел Рен в Башню, я провел ночь, блуждая по Замку в тумане, гадая, куда делась Мередит, и волнуясь намного больше, чем мог кому-нибудь рассказать. К тому времени, как дом опустел и все улеглись, я пришел к тревожному выводу, что она не вернется. В половине третьего я постучался к Филиппе. Она открыла, на ней была огромная фланелевая рубашка и шерстяные носки, натянутые до середины лодыжек.

– Я не могу пойти в Башню, – сказал я ей. – Мередит пропала. Не хочу спать один.

Я наконец-то понял это чувство.

Она распахнула дверь, уложила меня, подоткнула одеяло и калачиком свернулась рядом, не сказав ни слова. Когда я задрожал, она подвинулась ближе, закинула руку мне на бок и заснула, уткнувшись подбородком мне в плечо. Я слушал ее дыхание, чувствовал, как ее сердце стучит мне в спину, и мне удалось себя обмануть, понадеяться на то, что, когда мы проснемся, все, возможно, вернется к нормальной жизни. Но была ли у нас нормальная жизнь, чтобы к ней вернуться?

Утром в доме не было ни души. Я не знал, куда они разошлись, но вернуться они, скорее всего, рассчитывали в вымытый и вычищенный Замок, откуда будут убраны все следы вечеринки. Мне, как наркотик, нужна была возможность отвлечься, чем-то занять и утомить мозг, не дать ему заплутать в воспоминаниях о прошлой ночи. Так что я несколько часов провел на четвереньках, голова у меня кружилась от запаха отбеливателя, руки я, отскребая все вокруг, ободрал. Мне казалось, что Замок толком не убирали годами, и я набросился на грязь, скопившуюся в бороздках между половицами, одержимый мыслью, что я сумею вычистить дом, крестить его, смыть его грехи и дать ему новую жизнь.

Из кухни я перешел в ванную первого этажа, потом в столовую, в прихожую. С разбитым зеркалом я поделать ничего не мог – нужно будет связаться с хозяйственной частью в Холле, – но стер красные пятна крови Джеймса и черный потек туши Мередит. Патрончик так и лежал на полу. Я подобрал его, сунул в карман, задумался, когда смогу его вернуть.

Я вполз наверх по лестнице с тряпкой и полиролью в руках, и, когда добрался до второго этажа, у меня болели колени. Подпаленный ковер в библиотеке я восстановить не мог, поэтому оставил все как есть. Вычистил ванную, помыл пол в коридоре, протер окна в комнатах и прибрался там, где мог это сделать, не трогая чужие вещи. Застелил постель в комнате Филиппы. При виде гладкой постели Рен, в которой никто не спал, мой желудок свернулся в тугой узелок. Я закрыл ее дверь, не решившись войти. У Александра был такой бардак, что я мало что мог. Я заглянул под его кровать, осмотрел ящики стола в поисках всякого наркоманского барахла, но ничего не нашел. (Я надеялся, что он усвоил урок.) Комната Мередит выглядела точно такой же, какой была, когда мы ее покинули, в ней был беспорядок, но не хаос: на столе стопками громоздились книги, на тумбочке стояли пустые бокалы, на полу у изножья кровати валялась одежда. Платья, в котором она была накануне, я не увидел.

Когда я вышел от Мередит, дверь Ричарда, казалось, уставилась на меня из конца коридора. Кто-то закрыл ее после его смерти, и, насколько я знал, никто из нас с тех пор ее не открывал. Я моргнул, не сумев даже толком вспомнить, как выглядела его комната. Сам того не осознавая, я принял решение двинуться вперед и обнаружил, что иду по коридору, потом поворачиваю ручку. Дверь открылась легко, даже не скрипнув. Ранний вечерний свет, тронутый закатным розовым, лился в окно и неприлично красиво падал на кровать. Остальная комната стояла в серо-голубой тени, терпеливо дожидаясь ночи. Здесь осталось так много его вещей: книги в твердых обложках, вынутые из суперов, были расставлены на полке над кроватью, его часы (я, сам того не желая, знал, что их ему подарила на день рождения Мередит на третьем курсе) были брошены на столе. Пара коричневых кожаных боксерских перчаток свисала с двери шкафа, а внутри я увидел ряды плечиков, на которых висели белые майки, которые он так любил, и сорочки, которые и правда могли помяться. Во мне шевельнулось старое, забытое тепло, и я отвернулся, ища что-нибудь, что напомнило бы мне, почему глупо даже минуту жалеть, что его больше нет. На подоконнике, как шеренга солдат, ждавших приказа, выстроились деревянные шахматы. Все они стояли прямо, кроме белых коней, один из которых лежал на боку. Второго на месте не было. Подумав, не упал ли он с доски, я присел, чтобы заглянуть под кровать, и ощутил, как моя совесть сдавленно вскрикнула. Пара ботинок косо валялась там, где Ричард их сбросил, шнурки были распущены и спутаны. Я знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что он никогда бы не бросил ботинки вот так, если бы знал, что не вернется.

Горе охватило меня так внезапно, что я подумал, что сейчас отключусь. Он был здесь, в этой комнате, где мы пытались его запереть, с глаз долой, в обществе всех наших смертных грехов. Шатаясь, я встал, ощупью вышел в коридор и захлопнул за собой дверь.

Я взобрался по лестнице в Башню, не зная, что там обнаружу, но мне отчаянно хотелось оказаться как можно дальше от комнаты Ричарда. На первый взгляд все выглядело как обычно, и пару секунд я, качаясь, медлил на пороге в надежде, что домашняя привычность меня успокоит. Наша комнатка на чердаке, две кровати, две книжные полки, два шкафа. Когда ноги стали держать меня надежнее, я вошел. Свою разобранную постель я застелил тщательнейшим образом, откладывая неизбежный переход на половину Джеймса. Когда расправлять больше было уже нечего, и нечего складывать, и нечего убирать в ящики или прятать в шкаф, я переместился из своего угла в его угол.

Я выровнял стопки книг, выбил пыль из штор, поднял карандаш, скатившийся с полки на пол. Джеймс был аккуратен, как всегда, и мне особо нечем было заняться. В конце концов я взялся за покрывало, расправил его и простыню под ним, пытаясь не думать о Джеймсе и Рен и о том, как появились все эти морщинки и складки.

Угол простыни выбился из-под матраса. Я присел, чтобы заправить его, но остановился, когда мои пальцы наткнулись на что-то неожиданно мягкое. Я поднял руку, с ладони слетела белая пушинка и снова опустилась на пол. Отогнув угол покрывала, я увидел у одной из ножек кровати кучку белого ватного пуха, как будто его постепенно мимоходом сметали сюда ногой. Я завернул одеяло еще выше. Если там клопы или пружина торчит, мне нужно будет вписать новый матрас в перечень, который я составлял для настоящих смотрителей.

Я снял с изножья матраса простыню на резинке. У его края виднелся неровный разрыв, похожий на ухмыляющийся рот дюймов шесть длиной. Я проверил, не торчит ли из пола гвоздь или щепка, но не нашел ничего, что могло бы порвать ткань. Дыра зияла, смеялась надо мной, и я даже не понимал, что наклоняюсь все ближе к ней, пока не увидел на ее краю тонкий красный след, похожий на мазок помады. Пару секунд я сидел, глядя на матрас, как будто меня приварили к месту. Потом сунул в дыру руку.

Я шарил в путанице пружин, ваты и пены, пока не нащупал что-то крайне, несомненно твердое. Его нелегко было извлечь – что-то на конце цеплялось, – но я рванул посильнее и выдернул его, уронив на пол. Лежа на полу, эта вещь выглядела угрожающе неуместной – анахронизм, почти готика, украденная из своего времени, из эпохи более темной. Что-то в глубине моего мозга знало, что это на самом деле такое – старый наконечник багра, загнутый с одной стороны, как коготь, снятый с давно забытой стойки для инструмента у задней стены лодочного сарая. Крюк и основание наспех вытерли, но в неровностях так и осталась кровь, она трескалась и осыпалась, как ржавчина.

Моим легким не хватало воздуха. Я подхватил багор с пола и бежал из комнаты, прижимая ладонь ко рту; я боялся, что выблюю сердце на пол.

Сцена 4

Я рысью промчался через лес в КОФИЙ, так же как несколько недель назад, когда сжимал в кулаке лоскут. Багор я нес, как копье, ноги месили землю в кашу. Когда показалось здание, я осознал свою ошибку – я забыл про время. Народ уже стоял в очереди у входа, театралы в вечернем беседовали и смеялись, держа в руках блестящие программки. Я резко пригнулся и крадучись пошел вдоль подножья холма, низко опустив голову.

Боковая дверь на лестницу открылась со скрипом. Я поймал ее, когда она попыталась за мной захлопнуться, и дал ей закрыться мягче, потом помчался вниз по лестнице с такой скоростью, что едва не упал. Пока я проталкивался по заставленному мебелью подвалу, лицо мне щипал пот. Три мучительные минуты спустя я нашел комнату со шкафчиками, и открытый замок взглянул на меня единственным глазом циклопа. Я снова оттащил в сторону столик, снял замок и распахнул дверцу. Кружка была на месте, ее никто не трогал, обвиняющий лоскут лежал на дне, как скомканная салфетка. Я бросил багор рядом с ней, захлопнул дверцу и пинал ее, пока она не встала ровно, на звук мне было наплевать. Замок царапнул дверцу, когда я пихал его обратно в петли, и я без колебаний защелкнул его. Спотыкаясь, я отошел, пару секунд посмотрел на шкафчик и снова заторопился к лестнице; от подошв моих ног к макушке поднималась горячим пьянящим потоком паника.

Я пробежал два коридора за сценой, слушая просачивавшийся сквозь стены шум и ропот зрительного зала. За задником мимо меня промчались в кулисы двое второкурсников; когда я пронесся дальше, они стали тыкать пальцами и шептаться. Я распахнул дверь гримерки, и все дружно подняли глаза.

– Где ты, твою мать, шляешься? – рявкнул Александр.

– Простите! – сказал я. – Я просто… потом объясню. Где мой костюм?

– Ну, в нем Тимоти, потому что мы не знали, где ты!

Я развернулся и увидел, что Тимоти (второкурсник, обычно игравший мятежного слугу Корнуолла) уже вскочил с зеленым лицом и ролью в руке.

– Черт, прости, – сказал я. – Тим, давай его сюда.

– Слава богу, – сказал он. – Слава сраному богу, я пытался выучить твой текст…

– Извини, тут кое-что случилось…

Я быстро надевал то, что он сбрасывал, борясь с сапогами, перевязью, мундиром. Гул зрительного зала, потрескивавший в динамике у нас над головой, зашуршал и стих. Из зала донесся тихий вздох, и я понял, что дали свет на небесный дворец Лира.

Кент: Я думал, королю герцог Олбени больше по сердцу, чем Корнуолл.

Глостер: Так нам всегда казалось; но теперь, при разделе королевства, не понять, какого из герцогов он ценит выше, потому что равенство столь выверено, что любопытству никак не выбрать из отведенных им частей.

Кент: Ведь это ваш сын, милорд?

Я взглянул на Александра, который стоял на коленях, шнуруя мои сапоги, пока я возился с пуговицами жилета.

– Джеймс уже на сцене? – спросил я.

– Надо полагать. – Он так сильно дернул шнурки, что я едва не потерял равновесие. – Стой смирно, чтоб тебя.

– А Мередит? – Я потянулся за галстуком.

– Полагаю, в кулисе.

– Значит, она здесь, – сказал я.

Он поднялся и принялся вдевать мой ремень в шлевки.

– А где ей быть?

– Не знаю. – Пальцы меня не слушались, тряслись, не в силах завязать знакомый узел. – Прошлой ночью ее не было.

– Потом будешь об этом переживать. Сейчас не время.

Он слишком туго застегнул мне ремень, сгреб со стола мои перчатки. Я взглянул в зеркало. Волосы мои были дико взлохмачены, на щеках блестел пот.

– Жутко выглядишь, – сказал Александр. – Заболел?

– Как будто болен от работы мыслей[73]73
  У. Шекспир. Генрих IV (часть первая). Акт V, сцена 4.


[Закрыть], – произнес я, не сумев удержаться.

– Оливер, какого…

– Не обращай внимания, – сказал я. – Мне пора.

Я выскользнул в переход, прежде чем он успел что-то сказать. Дверь тяжело закрылась за мной, и я остановился, держась за ручку, вынужденный постоять неподвижно из-за чудовищной сосредоточенности, требовавшейся – в то мгновение – просто для того, чтобы дышать. Я закрыл глаза, освободив мозг от всего, кроме вдоха-выдоха, пока меня не вернула к жизни последняя строчка первой сцены. Голос Мередит, низкий и решительный:

– Нам надо что-то делать.

Я направился в кулисы.

Спотыкаясь, я шел вдоль декорации в немилосердной тьме за сценой, пока мои глаза не привыкли к холодноватому свету рабочей лампы в суфлерском углу. Помреж заметил меня и зашипел в гарнитуру:

– Рубка? У нас тут живой Эдгар. Нет, оригинал. Вид потрепанный, но одет и к выходу готов.

Он прикрыл микрофон ладонью, пробормотал:

– Друг, Гвендолин тебе яйца оторвет, – и вернулся к наблюдению за сценой.

Я на мгновение задумался, что бы он сказал, поведай я ему, что Гвендолин меня сейчас волнует меньше всего.

На сцене Джеймс склонил голову в сыновнем почтении.

Глостер: Лучшее наше время в прошлом. Интриги, предательство, лживость и череда гибельных бед не дадут нам покоя до могилы. Отыщи этого злодея, Эдмунд…

Рот Джеймса дернулся, и я вспомнил, что он твердил прошлой ночью и как мне было не по себе. Глостер закончил речь и пошел по усыпанному звездами полу в противоположную кулису.

– Вот, – произнес Джеймс, когда он скрылся, – вот изумительная дурость нашего мира, когда удача от нас отвернется, – часто из-за того, что ведем себя неумеренно, – мы виним в наших бедах солнце, луну и звезды… словно мы злодеи по необходимости; дураки по принуждению небес; плуты, воры и предатели по воле господствующих сфер; пьяницы, лгуны и прелюбодеи по принужденному повиновению планетарным влияниям; и все зло в нас от божественного промысла!

Он взглянул в небо, сжал кулак и погрозил звездам. На его губах расцвел смех, зазвеневший у меня в ушах смело и бессовестно.

– Прелестное оправдание для потаскуна – возложить ответственность за свою козлиную повадку на звезды! – Он поднял палец, ткнул в одно из сотен созвездий и заговорил задумчивее: – Отец сопрягся с моей матушкой под Хвостом Дракона, а уродился я под Большой Медведицей, вследствие чего груб и похотлив. – Он снова рассмеялся, но теперь смех прозвучал горько. – Я стал бы тем, кто есть, мерцай над моим ублюдством целомудреннейшая звезда небесного свода. Эдгар…

Он помедлил, но было причиной того сомнение, что я выйду, или его тяготило что-то большее, я не знал. Я осторожными шагами ступил в наш звездный мир.

– Что скажешь, брат Эдмунд? – спросил я второй раз за восемнадцать часов. – О чем ты так серьезно размышляешь?

Шаг за шагом мы гладко прошли тот же разговор, что поломали прошлой ночью. Вместо лица у Джеймса была маска. Он подавал текст ровно, как всегда, не замечая неверия, испуга и ярости, грозивших разорвать меня пополам всякий раз, как я на него смотрел. Когда я произнес:

– Злодей какой-то мне чинит обиды! – Мои слова прозвучали жестко и весомо.

– Боюсь того же, – медленно выговорил он, но потом соскользнул в прежнюю шелковистую протяжность.

Я забыл мизансцену и стоял неподвижно, отвечая без выражения, на автомате.

Когда он снова договорил, я резко произнес:

– Мне скоро ждать вестей?

– Я в этом деле ваш слуга, – ответил он.

Пришел мой черед уйти со сцены, но я остался. Я ждал, ждал так долго, что ему пришлось взглянуть сквозь Эдгара и увидеть вместо него меня. В его глазах мелькнуло узнавание и вместе с ним искра страха. Я развернулся, чтобы уйти, и, двигаясь в кулису, услышал, как он снова заговорил, немного слабее.

Джеймс:

 
Достойный брат
Так по природе зло творить не склонен,
Что и не ждет его; так глупо честен,
Что я его взнуздаю и поеду!
 

Его бахвальство внезапно прозвучало фальшиво. Он знал, что я знаю. Этого пока было достаточно. Представление побредет дальше.

Сцена 5

Сцен десять я впустую просидел в гримерке, дожидаясь, когда туда явится Джеймс. Он не приходил, но у меня хватило ума не пойти искать его в кулисах. Противостояние, которое нас неизбежно ожидало, нельзя было загнать в проулки и проходы за сценой. В антракте у меня были все шансы поймать его, пока он не улизнул. Когда последняя сцена третьего акта близилась к жестокой развязке, я встал и накинул пиджак на голое тело. В лохмотьях безумца я чувствовал себя обнаженным и уязвимым.

За задником было пусто, горел тусклый, осенне-желтый свет. Я шел к черному ходу, когда в другом конце коридора появилась Мередит. Я не видел ее весь вечер и на мгновение застыл. Она походила на греческую царевну – окутанная бледно-голубым шифоном и кисеей, с золотым обручем на лбу, со свободно падавшими на спину кудрями. Я повернулся и пошел прямо на нее, не зная, когда снова застану ее одну и что может принести с собой остаток вечера. Звук моих шагов заставил ее поднять голову, и на ее лице мелькнуло удивление, прежде чем я поймал ее и поцеловал – так крепко, как только посмел.

– Это за что? – спросила она, когда я отстранился.

Она знала, что хороша. Я мог ей этого не говорить.

– Слушай, ты меня до смерти пугаешь, – сказал я, вцепившись в ткань ее платья, чтобы удержать ее поближе.

– Что?

– Не знаю, как будто я смотрю на тебя, и внезапно в сонетах появляется смысл. По крайней мере, в хороших.

Каких бы слов ни ждали от меня она и я сам, это явно были не они. Она покраснела, а во мне ненадолго забилась радость – невероятная, необъяснимая, учитывая все обстоятельства этого вечера. Но потом она погасла, как пламя свечи, задутое сомнением и сгинувшее.

– Где ты была прошлой ночью? – спросил я.

Она отвела глаза.

– Я просто… мне надо было кое-куда сходить.

– Не понимаю.

– Я тебе скажу, – произнесла она, рассеянно водя пальцем по моей ключице. – Сегодня. Попозже.

– Ладно. – Я не мог не задуматься, будет ли попозже время. Что вообще значит это «попозже». – Попозже, – все-таки согласился я.

– Мне надо идти. – Она зачесала мне волосы со лба – ее милый ласковый жест, к тому времени уже хорошо мне знакомый и вечно желанный.

Но от волнения и дурных предчувствий у меня подкашивались ноги.

– Мередит, – сказал я, когда она шла к женской гримерке. Она остановилась у двери. – В тот день, на занятиях… – Я не хотел этого говорить, но остановиться не мог. – Больше так Джеймса не целуй.

Она на мгновение уставилась на меня непонимающими глазами; потом ее лицо стало жестче, и она спросила:

– Кого ты ревнуешь? Его или меня?

Она тихо негодующе фыркнула и скрылась за дверью, прежде чем я успел ответить. У меня сжалось горло. Чего я вообще хотел? Защитить ее, предупредить, что? Я ударил ладонью в стену; это было больно.

Придется подождать. Третий акт шел к концу; я слышал, как Колин задыхается в динамиках.

Колин:

 
Я рану получил. Идемте, леди.
Безглазого злодея гнать за дверь!
А этого раба – в помойный ров!
Регана, я теряю кровь. Некстати
Случилась эта рана. Дай мне руку.
 

Я ждал у левой двери на сцену, прислонившись к стене. Свет на сцене погас, зал зааплодировал, сперва робко, а потом горячо, потрясенный изуверским ослеплением Глостера. Второкурсники потекли из кулис, заспешили прочь, не видя меня. Потом Колин. Потом Филиппа. Потом Джеймс.

Я схватил его за локоть и повел прочь от гримерок.

– Оливер! Что ты делаешь?

– Нам надо поговорить.

– Сейчас? – спросил он. – Отпусти, ты делаешь мне больно.

– Да ну? – Я жестко вцепился в его руку – я был крупнее, и мне впервые хотелось, чтобы мы оба это остро осознавали.

Я распахнул дверь в коридор, потащил Джеймса за собой. Сперва я думал о погрузочной площадке, но туда бы точно вышли покурить Александр и кто-нибудь со второго и третьего курсов. Думал я и о подвале, но не хотел там запираться. Джеймс задал еще два или три вопроса – вариации на тему «куда мы идем?», – но я не обратил на них внимания, и он замолчал, а его пульс ускорился под моими пальцами.

Лужайка за Холлом была широкой и плоской, последнее открытое место перед склоном, уходившим к лесу. Над головой стояло огромное настоящее небо, делавшее все наши зеркала и мерцающие лампы просто смешными – обреченная попытка человека подражать богу. Когда мы отошли достаточно далеко от КОФИЯ, чтобы я уверился в том, что нас никто не увидит и тем более не услышит в темноте, я выпустил руку Джеймса и оттолкнул его. Он споткнулся, удержался на ногах, нервно обернулся на крутой склон холма у себя за спиной.

– Оливер, у нас спектакль идет, – сказал он. – В чем дело?

– Я нашел багор. – Внезапно мне захотелось, чтобы сейчас, как вчера ночью, дул дикий воющий ветер. Тишина мира под темным куполом небес душила, была слишком огромной, невыносимой. – Я нашел багор, спрятанный в твоем матрасе.

В резком лунном свете его лицо было бледно, как кость.

– Я все могу объяснить.

– Можешь? – спросил я. – Потому что мне открывать четвертый, так что у тебя пятнадцать минут, чтобы убедить меня, что это не то, что я думаю.

– Оливер… – произнес он и отвернулся.

– Скажи, что ты этого не делал. – Я отважился шагнуть поближе, боясь заговорить громче шепота. – Скажи, что ты не убивал Ричарда.

Он закрыл глаза, сглотнул и сказал:

– Я не хотел.

В груди у меня сжался стальной кулак, выдавливавший воздух. Кровь, казалось, похолодела, она ползла по венам, как морфин.

– Господи, Джеймс, нет. – Мой голос сорвался. Сломался пополам. Звука не осталось.

– Клянусь, я не хотел… ты должен понять. – Он в отчаянии шагнул ко мне. Я неверными ногами отступил на три шага, где он не мог меня достать. – Это был несчастный случай, как мы и сказали, – это был несчастный случай, Оливер, ну пожалуйста!

– Нет! Не приближайся, – сказал я, выкашливая слова, на которые не хватало воздуха. – Держись на расстоянии. Рассказывай, что произошло.

Мир, казалось, остановился на оси, как волчок, в неустойчивом равновесии застывший на острие. Над головой жестоко сверкали звезды, битое стекло, разбросанное по небу. Каждый нерв в моем теле был проводом под током, сжимавшимся от касания холодного мартовского воздуха. Джеймс был еще холоднее, изваяние изо льда, не мой друг, вообще не человек.

– После того как ты ушел наверх с Мередит, с Ричардом что-то случилось, – сказал он. – Как на Хэллоуин, только хуже. Он вывалился из Замка в этом… неудержимом бешенстве. Ты бы его видел. Как взрыв сверхновой. – Он медленно покачал головой, у него на лице мешались благоговение и ужас. – Рен и я, мы сидели за столом. Мы понятия не имели, что происходит, а потом он просто возник с таким лицом, как будто уничтожит все, что встанет у него на пути. Он направлялся в лес – зачем, понятия не имею, – и Рен попыталась его остановить… – Он запнулся, зажмурился, словно воспоминание было слишком близким и слишком болезненным, мучительным. – Господи, Оливер. Он схватил ее, и, клянусь, я подумал, что он ее просто сломает пополам, но он швырнул ее на траву через полдвора. И умчался в лес, бросив ее, а она же плакала. Это был кошмар. Я ее успокоил, как мог, мы с Пип ее уложили. Но она все плакала и повторяла: «Идите за ним, он себе навредит». И я пошел.

Я открыл рот, не веря своим ушам, но он не дал мне вставить ни слова.

– Не надо мне говорить, какой это был идиотизм, – сказал он. – Я знаю. И тогда знал. Но пошел.

– И нашел его. – Я уже видел, как оно разворачивалось. Ссора. Угрозы. Сильный толчок. Чересчур.

– Поначалу нет, – сказал Джеймс. – Таскался впотьмах, как дурак, звал его. Потом мне пришло в голову, что он мог спуститься к причалу. – Он пожал плечами, это движение было таким бессильным и жалким, что я почувствовал, как узел у меня в груди ослаб, хоть и совсем немного. – Я спустился с холма, но не увидел его. Дошел до лодочного сарая, просто чтобы убедиться, что он сдуру не натворил чего-нибудь, в воду там не прыгнул, и, когда я развернулся идти назад, он стоял передо мной. Он все это время ходил за мной по лесу, как в какой-то извращенной игре. – Теперь он говорил быстрее, словно все слова, которые он несколько месяцев держал в себе, сразу вылились наружу. – И я говорю: «Вот ты где. Пойдем обратно, там твоя сестра совсем плоха». А он говорит, ну, ты угадаешь, что он сказал: «О сестре моей не беспокойся». И я тогда: «Ну ладно. Все переживают. Вернись, и мы во всем разберемся». Он опять на меня так посмотрел – господи, Оливер, мне это потом неделями снилось – со всей ненавистью в мире сразу. На тебя так когда-нибудь смотрели?

На мгновение его, казалось, охватил тот же отупляющий страх, но потом он покачал головой и продолжил:

– Тогда-то все и началось. Он толкался. Он… дразнил. – Его голос взвился нервно и высоко, и он потер руки, потопал по земле, словно не мог согреться. – И он никак не хотел останавливаться. Как на Хэллоуин – давай поиграем. Я не повелся, и стало только хуже. Почему ты не дашь мне сдачи? Почему не пачкаешь руки? Давай поиграем, маленький принц, давай поиграем. Для него это была просто игра, но я испугался, и я пытался, я опять сказал, может, просто вернешься в Замок, поговорим с Рен? Поговорим с Мередит, все уладим. И тогда он взял и… он сказал…

Он замолчал, его лицо налилось некрасивой краснотой, словно слова эти были настолько грязны, что он не мог их повторить.

– Джеймс, что он сказал?

Он резко на меня посмотрел, вскинув голову, его рот сжался в жесткую ровную линию, глаза были темны и бездонны. Он был похож на Ричарда; даже голос был тот же, когда он заговорил:

– Почему бы вам с Оливером просто не признать, что вы голубая парочка, и не оставить моих девочек в покое?

Я смотрел на него, горло у меня сжималось, по мне медленно расползался холодным потом страх.

– И я сказал, – продолжал Джеймс, опять своим голосом: – «Не знаю, кто тебя убедил в обратном, но Мередит ты не хозяин, и ты уж точно не хозяин Рен. Допивайся до смерти, если хочешь. Я ухожу». А он меня не пустил.

– То есть как?

– Он хотел подраться. Не хотел меня отпускать без драки. Я попытался его обойти, но он меня сгреб и швырнул в дверь лодочного сарая. Она непрочная, там все старое, так что я просто упал внутрь, свалился на кучу барахла, которая там лежит. Он опять на меня бросился, и я просто схватил то, что попалось под руку, а это оказался багор.

Он замолчал, прижал ладонь к глазам, словно хотел стереть это воспоминание. У него тряслись губы. Он весь трясся.

– И что потом? – Я не хотел спрашивать, не хотел знать, не хотел слышать больше ни слова.

– А потом он засмеялся, – слабо сказал из-под ладони Джеймс. Я почти услышал этот звук, низкий, грозный смех Ричарда, звенящий в темноте. – Он засмеялся и сказал: давай, красавчик, давай, маленький принц, слабо тебе. И снова меня толкнул. Толкал меня до самого края мостков, повторяя: «Слабо тебе, слабо, не сможешь». Я оглянулся, а там уже вода, и я думал только о том, что было на Хэллоуин, и кто ему на этот раз помешает меня утопить? А он не затыкался, так и повторял, ты не сможешь, слабо тебе, слабо, и я… – Его рука соскользнула, прикрыла рот, глаза расширились от ужаса, словно он только сейчас понял, что натворил. – Я не хотел, – тихо застонал он из-под руки. – Не хотел. Но мне было так страшно, и я так злился.

Я увидел, как оно могло произойти. Удар наотмашь и наобум. Болезненный рывок отдачи. Неожиданные горячие брызги крови в лицо. Ричард в замедленной съемке валится в воду. Тошнотворный всплеск и еще более тошнотворная тишина.

– Оливер, я думал, он умер, – сказал он так тихо, что я едва его расслышал. – Клянусь, я думал, он уже мертв. И я не знал, что делать, я просто… побежал. По-моему, я на минуту спятил. Я побежал обратно в лес и мог бы бегать всю ночь, если бы не налетел на Филиппу.

Я оцепенел, пораженно замер в неподвижности.

– Ты – что?

Он рассеянно кивнул, словно толком не помнил, что было дальше.

– Наверное, она заволновалась, что я не вернулся, и вышла меня искать, и я просто на нее налетел. Чудо, что я ее не поранил, я так и держал в руке этот сраный багор – не знаю, что меня заставило его унести.

– Она знала, – сказал я, только это кружилось на повторе у меня в голове. – Она знала?

– Она вела себя так спокойно, как будто ждала этого. Даже не стала ни о чем спрашивать, просто завела меня в дом и наверх, не знаю как. Меня так трясло, что ей пришлось меня раздевать, но как только она ушла, чтобы сжечь все, на чем была кровь, я просто принялся блевать и не мог остановиться, пока…

Он резко замолчал и сделал в мою сторону странный жест, словно я должен был закончить предложение.

– О господи, – сказал я. – Я.

Не до конца проснувшийся, неодетый. Он. Сжавшийся с колотящимся сердцем на полу.

– Ты мне не сказал. – Я этого не понимал, пока не произнес, и это одно было хуже всего остального. – Почему ты мне не сказал?

– Я не хотел, чтобы ты знал, – ответил он. Сделал еще шаг ко мне, и на этот раз я не отступил. – Филиппа – может, она сумасшедшая, не знаю, ее ничем не пробьешь, – но ты? Оливер, ты…

Голос подвел Джеймса, и за его отсутствием он снова сделал жест в мою сторону, но эту мысль я за него закончить не мог.

– Я что, Джеймс? Не понимаю.

Он опустил руку и снова беспомощно, безнадежно пожал плечами:

– Я никогда не хотел, чтобы ты смотрел на меня как сейчас.

Наверное, на лице у меня был и ужас, но не по той причине, о которой думал он. Я смотрел на него в холодном свете луны, такого хрупкого, маленького и напуганного, и тысяча вопросов, которые с Рождества толпились вокруг меня всякий раз, как я на него смотрел, таяла, плавилась и уменьшалась, пока не остался только один.

– Оливер?

– Да? – сказал я, этим единственным словом принимая сразу все.

Я не помнил, когда он начал плакать, но у него на щеках блестели слезы. Он смотрел на меня с недоверием и растерянностью.

– Все хорошо, – сказал я себе в той же степени, что и ему. Оглянулся на КОФИЙ и как-то успокоился, снова услышав в голове Гамлета: Все дело в готовности. – Все будет хорошо, – повторил я, хотя едва ли когда-нибудь был в чем-то уверен меньше. – Мы со всем разберемся, а теперь нам надо возвращаться.

Я понятия не имел, что значило это «все» или какой смысл вкладывал в него Джеймс.

– Нам надо возвращаться и вести себя как ни в чем не бывало. Сегодня надо продержаться, а потом будем беспокоиться. Хорошо?

Что-то – облегчение ли, надежда – наконец согрело его лицо.

– Ты что…

– Да, – сказал я, дав единственный возможный ответ на все, что ему могло захотеться узнать. – Идем.

Я повернулся в сторону КОФИЯ. Джеймс схватил меня за руку.

– Оливер, – произнес он вопросительно.

– Все хорошо, – повторил я. – Потом. Мы со всем разберемся.

Он кивнул, опустил глаза, но я почувствовал, как его пальцы крепче вцепились в мою руку.

– Идем.

Мы побежали обратно в театр, проскользнули в боковую дверь и разделились, когда я пошел в кулисы, а он в другую сторону, к туалету, смыть с лица все следы переживаний. На краткое мгновение я всерьез задумался о том, возможно ли еще какое-то «хорошо» или что-то подобное. Но так разбивает сердце трагедия вроде нашей или «Короля Лира» – заставляя тебя верить, что финал еще может оказаться счастливым, до последней минуты.