Текст книги "Словно мы злодеи"
Автор книги: М. Л. Рио
Жанры:
Прочие детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)
– Или, может, у Ричарда научились, – сказал он.
Это испугало меня больше, чем Колборн.
Сцена 13
Неделю спустя мы пришли в кафетерий завтракать и обнаружили, что он гудит от праздничного волнения. За всеми столами распечатывали приглашения, болтали о рождественской маске – которая должна была состояться, как обычно, вопреки недавним событиям. Суета неожиданно освежала после склоненных голов и натянутых, неулыбчивых лиц, которые мы наблюдали несколько недель.
– Кто хочет сходить за почтой? – спросил Александр, со всегдашним упоением зарываясь в груду хашбраунов. (Филиппа угрозами подняла его с постели, утверждая, что если он и дальше не будет регулярно питаться, то просто растворится в воздухе.)
– А толку? – спросил я. – Мы же знаем, что там.
Филиппа подула на свой кофе и сказала:
– Не думаешь, что в этом году может быть несколько иначе?
– Не знаю. Как-то кажется, что все стараются вернуться к нормальной жизни.
– И слава богу, – сказал Александр. – Достало, что все пялятся.
– Могло быть хуже. – Рен гоняла яичницу по тарелке, вместо того чтобы есть. Она выглядела худой и замученной, словно не ела уже несколько дней. – Все так и смотрят в сторону или сквозь меня, как будто меня нет.
Мы немо сидели в тишине, – избегая смотреть в глаза друг другу и на пустой стул Ричарда, – а студенты вокруг продолжали болтать о маске, о том, что наденут и как роскошно будет украшен бальный зал. Заклятие изоляции разрушилось, когда у края нашего стола возник Колин, опустив руку (никто, кроме меня, этого не заметил) на спинку стула Александра.
– Доброе утро, – сказал он и нахмурился. – У вас все в порядке?
– Да. – Александр довольно яростно наколол на вилку сосиску. – Так, подумываем, не устроить ли нам у себя в Замке колонию прокаженных.
– Пялятся, да? – спросил Колин, озираясь, словно не заметил, на каком расстоянии все держатся от нашего стола.
– Вуайеристы недоделанные, – сказал Александр и перекусил сосиску пополам; его зубы лязгнули, как гильотина. – Что привело тебя к нам в изгнание?
Колин показал знакомый конверт, маленький, квадратный, сбрызнутый спереди черным почерком Фредерика.
– Вам прислали распределение на РиДж, – сказал он. – Подумал, что вы захотите узнать.
– Вот как? – Александр развернулся на стуле, чтобы поглядеть в другой конец зала, где стояли наши почтовые ящики.
– Хочешь, принесу?
– Нет, не надо. – Мередит отодвинула стул и бросила салфетку на сиденье. – Мне нужна еще кружка кофе. Я схожу.
Она вышла из-за стола и направилась через зал; все машинально от нее отстранялись, словно боялись, что ее несчастье заразно. Меня кольнуло злостью и волнением (одно без другого я больше ощутить не мог; после смерти Ричарда их трудно было различить), я разорвал ломтик бекона пополам и продолжил крошить его в ничто. Я и не понимал, что ни на кого не обращаю внимания, пока Филиппа громко не произнесла:
– Оливер?
– Что?
– Ты бекон мучаешь.
– Прости, не хочу есть. Увидимся на занятиях.
Я встал и понес тарелку в кухню. Бросил в бак, не потрудившись соскрести объедки, и вышел. Мередит все еще рылась в почтовых ячейках, собирала наши письма. Я в ярости уставился на сидевших за столом неподалеку лингвистов, которые на нее пялились, пока они снова не склонились над своими тарелками, горячо зашептавшись по-гречески.
– Мередит, – сказал я, подойдя так близко, что меня не мог услышать никто, кроме нее.
Она подняла взгляд, равнодушно посмотрела мне в лицо и отвернулась обратно к ячейкам.
– Да?
– Слушай, – без колебаний начал я. Мое раздражение на студентов вокруг каким-то образом сделало меня смелее обычного. – Прости за вчерашнее, прости за День благодарения. Я первый признаю, что не понимаю, что между нами происходит. Но я хочу разобраться.
Она перестала рыться в ячейках, ухватившись за край той, на которой было написано «Стерлинг, Рен». Рядом с ней была ячейка Ричарда, пустая. Его имя не сняли. Я заставил себя отрешиться от этого и смотреть на Мередит. Лицо у нее было непроницаемое, но она по крайней мере меня слушала.
– Может, нам пойти выпить или еще что? – спросил я, склоняясь к ней поближе. – Только мы. У меня мысли путаются, когда все пялятся, как будто мы какое-то реалити-шоу.
Она скрестила руки на груди, скептически произнесла:
– Типа свидание?
Я не знал верного ответа.
– Наверное. Не знаю. Разберемся на месте.
Ее лицо смягчилось, и я в который раз поразился, какая она красивая.
– Ладно. Пойдем выпьем.
Она сунула мне пару конвертов и оставила у почтовых ящиков одного; я смотрел ей вслед, как дурак. Только через пару секунд до меня дошло, что лингвисты в отсутствие Мередит уставились на меня. Я вздохнул, сделал вид, что не замечаю их, и открыл первый конверт. Почерк на нем был размашистым и петлистым, совсем не похожим на тесные наклонные буквы Фредерика. Клапан удерживала синяя шелковая ленточка с восковой печатью, на которой стоял герб Деллакера. Я просунул под нее пальцы и открыл конверт. Записка была короткая, такая же, как в предыдущие три года, только дата другая.
Вас сердечно приглашают на ежегодную
РОЖДЕСТВЕНСКУЮ МАСКУ
Пожалуйста, прибудьте в бальный зал Джозефины Деллакер между 8 и 9 часами вечера в субботу, 20 декабря.
Маска и вечерний туалет обязательны.
Второй конверт был поменьше и без украшений. Я разорвал его, быстро пробежал письмо.
Пожалуйста, будьте в бальном зале в 8:45 вечера 20 декабря.
Подготовьте акт I, сцены 1, 2, 4 и 5; акт II, сцену 1.
Вы играете Бенволио.
Пожалуйста, явитесь в костюмерную в 12:30 15 декабря для примерки.
Пожалуйста, будьте в репзале в 15:00 16 декабря для постановки боя.
Не обсуждайте это с однокурсниками.
Я вышел из кафетерия, не возвращаясь к нашему столу. Мое место занял Колин. Конверты были вскрыты, и все посматривали друг на друга, гадая, что кому написал Фредерик. Я впервые решил, что не так уж хочу знать.
Сцена 14
В зимнем семестре у нас было такое беспорядочное расписание, что мы с Мередит только пять дней спустя улучили минутку, чтобы сбежать из Замка. Джеймс, Рен и Филиппа заперлись по своим комнатам – скорее всего, учили текст; у нас не хватало времени сделать все как надо, – а Александр исчез еще в начале вечера (наверное, подумал я, он с Колином, но оставил эту гипотезу при себе). Из-за РиДж и работы над отрывками к экзамену все мы были непривычно на взводе. Перспектива спокойно посидеть и выпить выглядела волшебно привлекательной, но, придерживая дверь бара для Мередит, я не был уверен, есть ли у нас на это время.
Я ожидал, что в заведении будет почти пусто, учитывая, какой сегодня день (воскресенье) и сколько нам нужно всего сделать до двадцатого (уму непостижимо). Но в «Свинской голове» неожиданно оказалось битком, наш всегдашний стол был занят стайкой философов, которые громко спорили о том, насколько важна привычка Евклида из Мегары переодеваться женщиной.
– Что они все тут делают? – спросил я, пока шел за Мередит к столику в другой части зала. – Им что, ничего не задали на дом?
– Задали, но им не нужно в придачу заучить половину пьесы, – сказала она. – У нас несколько искаженное восприятие.
– Наверное, – ответил я. – Давай принесу нам выпить.
Она села и сделала вид, что изучает коктейльную карту (как будто мы ее не знали наизусть), пока я двинулся к бару, огибая стулья и табуреты. Парень справа – кажется, третьекурсник с хореографического – нехорошо на меня покосился, когда я попросил пинту и водку с содовой и лимоном. Покачал головой, когда я расплачивался, и, не произнеся ни слова, поднес стакан к губам.
– Спасибо, – пробормотал я, обращаясь к бармену, и понес бокалы через зал, стараясь не облиться, пока уклонялся от вытянутых ног, ножек стульев и мокрых пятен на полу.
Мередит с благодарностью приняла водку и высосала половину, прежде чем мы хоть что-то друг другу сказали.
Разговор складывался на удивление неловко. Мы отпускали поверхностные, глупые замечания по поводу своих отрывков и грядущей маски, каждую секунду остро сознавая, что мы на самом деле не одни. Наш столик был третьим в ряду из пяти, и группки, сидевшие по обе стороны от нас, подозрительно притихли, когда мы уселись. (Я заметил, что там были в основном девушки, все из Деллакера. Девушки всегда так шептались? Я не мог понять, это что-то новое или я просто раньше этого не замечал. Надо признать, я никогда не стоил перешептываний.) Мередит допила, и я ухватился за возможность сходить за вторым коктейлем. Пока дожидался, прикидывал, не взять ли себе что-то покрепче. Я невольно гадал, насколько иначе мог бы сложиться вечер, если бы нам удалось на самом деле побыть наедине, и решил, что, если все и дальше пойдет так ужасно, предложу ей допить и вернуться в Замок, где, по крайней мере, можно было запереть дверь или уйти в сад и дышать посвободнее.
Когда я пришел обратно, Мередит улыбнулась мне с явным облегчением.
– Как-то дико сидеть не за нашим столом, – сказал я. – По-моему, я ни разу не сидел в этой части зала.
– Мы давно не заходим, – ответила она. – Наверное, утратили первоочередное право.
Я обернулся взглянуть на философов, которые по-прежнему обсуждали возможную гомоэротическую одержимость Евклида Сократом. (По мне, принимали желаемое за действительное.)
– Могли бы его вернуть, – сказал я. – Если бы собрались здесь все вместе, можно было бы пойти на приступ.
– Нужно будет это устроить, – она снова улыбнулась, но улыбка вышла неуверенная.
Ее рука лежала на столе, и в порыве редкой отваги я потянулся и положил свою поверх. Четыре ее пальца обхватили два моих.
– У тебя все в порядке? – спросил я театральным шепотом. – В смысле на самом деле в порядке.
Она помешала коктейль.
– Я стараюсь. Что бы там ни думали, меня тоже достало, что все пялятся. – Я невольно покосился на соседние столы. – Это прозвучит черство, но мне все равно. Я больше не хочу быть девушкой покойника и только.
Мне немедленно захотелось отпустить ее руку.
– А кем ты хочешь быть? – спросил я, не задумавшись. – Моей девушкой?
Она уставилась на меня, все чувства с ее лица стерло удивление.
– Что?..
– Я не дублер Ричарда, – сказал я. – Я не собираюсь выходить и играть его роль, раз он ушел со сцены. Я этого не хочу.
– Я тоже. Именно этого я как раз и не хочу. Господи, Оливер. – Глаза у нее были жесткие – зеленое бутылочное стекло, хрупкое, с острыми краями. – Мы с Ричардом разошлись. Он был скотиной, он измывался надо мной и над всеми остальными, и я с ним порвала. Теперь, когда его нет, об этом никто не хочет вспоминать, знаю, но ты-то.
Я понизил голос.
– Мне очень жаль, – сказал я. – Я просто… может, потому что ты – это ты, то есть ты посмотри на себя… и я не понимаю. Почему я? Я никто.
Она отвернулась, крепко закусила нижнюю губу, словно старалась не расплакаться или не закричать. Рука ее под моей была вялой и холодной, словно больше не составляла единого целого с другими частями тела. За столами по обе стороны от нас прекратились вообще все разговоры.
– Знаешь, все говорят, что ты «милый», – медленно произнесла она; лицо у нее было напряженное и задумчивое. – Но это не то слово. Ты хороший. Такой хороший, что даже не понимаешь, какой ты хороший.
Она рассмеялась – грустно и как-то смиренно.
– А еще ты настоящий. Ты единственный из нас не играешь постоянно на публику, не просто исполняешь роль, которую Гвендолин выдала тебе три года назад.
Ее глаза снова встретились с моими, у губ так и держался эхом смех.
– Я не лучше остальных. Относись к девушке как к шлюхе, и она научится вести себя как шлюха. – Ее плечи чуть приподнялись, едва заметное пожатие. – Но ты ко мне относишься не так. А это все, чего я хотела.
Я крепко зажмурился, потом посмотрел в потолок. Единственное, куда можно было смотреть без опаски, единственное, откуда, я знал, на меня не уставятся пять пар чужих глаз.
– Мне очень жаль, – повторил я, жалея, что вообще заговорил, жалея, что мне не хватило ума сидеть с ней, дивиться тому, что она захотела со мной здесь посидеть, и не спрашивать почему.
Это было бы так легко, но легкости между нами нет и не будет. Если она хотела именно этого, мы сыграли ради этого в грязную игру. Из бара, от таращившихся студентов можно было уйти, но неважно, заперта ли дверь, – за нами наблюдает Ричард.
Казалось, Мередит скорее устала, чем сердится.
– Ну, мне тоже жаль.
– И куда это нас приводит? – спросил я, опасаясь вложить в этот вопрос слишком много надежды.
«Смелее, друг, – снова сказал мне Ромео, – не может рана быть серьезной».
– Не знаю. Никуда. – Она отняла руку. – Давай просто вернемся в Замок. Лучше там, чем здесь.
Я встал, в неловком молчании собрал наши пустые бокалы. Помог ей надеть пальто, задержал руку у нее на плече. Она, казалось, этого не почувствовала, но я услышал, как девушка за соседним столом пробормотала, обращаясь к остальным: «Ни стыда, ни совести».
Но когда я вышел вслед за Мередит в декабрьскую тьму, мое лицо и шея горели от стыда. В черном небе танцевали первые снежинки, и я вдруг понял: я надеюсь, что они обрушатся на землю миллионами, быстро схватятся и погребут под собой всё.
Сцена 15
Расписание наших семестровых чтений повесили на доске объявлений за задником в понедельник. Меня поставили первым, на то время, когда мы обычно репетировали, днем в среду; Рен шла за мной. Джеймс и Филиппа должны были читать в то же время в четверг, Александр и Мередит – в пятницу.
С вечера воскресенья до утра вторника шел густой снег: он изо всех сил старался исполнить бездумное желание, которое я загадал, выйдя из бара. Пальцы на руках и ногах у нас все время немели, щеки и носы были розовыми, бальзам для губ внезапно оказался ценным товаром. В среду Фредерик и Гвендолин завели нас в репзал, где гулял сквозняк, мы сбросили шарфы, куртки и перчатки и подверглись неистовым упражнениям на разогрев, которые выбрала Гвендолин.
Я с места в карьер начал читать, а Рен ждала в коридоре. «Я этим клячам роздыху не дал бы, / Пока опустошенье без оград / Их не оставит голыми, как воздух» заставило меня замедлиться, а сила образности позволила уже ровнее пройти до самого «Совет безумный – как он вам, монархи?», – где мне показалось, что нужно снова прибавить темпа. К концу я выдохся, но меня охватил странный подъем, я с облегчением на какое-то время стал кем-то другим, не собой – кем-то, кто скорее начнет войну, чем глянет в лицо своим отвратительным убогим демонам.
Фредерик и Гвендолин улыбались мне, оба – Гвендолин броской чертой своей темной зимней помады, Фредерик морщинистой скобочкой.
– Очень хорошо, Оливер, – сказала Гвендолин. – На подъеме немножко спешил, но очень хорошо вошел.
– На мой взгляд, все было крайне убедительно, – сказал мне Фредерик. – Это довод в пользу того, что ты отлично поработал.
– Спасибо, – сказал я.
– Остальные наши замечания найдешь завтра в почтовом ящике, – продолжала Гвендолин. – Но я бы на твоем месте не волновалась. Садись.
Я еще раз поблагодарил их, сел рядом с их столом и стал жадно пить воду из бутылки, стоявшей под моим стулом, пока ждал Рен. Гвендолин вызвала ее из перехода, и, когда Рен появилась, я встревожился, такой маленькой и хрупкой она казалась.
– Доброе утро, – произнесла она, и ее голос показался в гулком зале всего лишь эхом.
– Доброе утро, – отозвался Фредерик. – Как ты?
– Все в порядке, – ответила Рен, но я ей не поверил. Лицо и руки у нее были бледными, под глазами темные круги. – Немножко тяжело в такую погоду.
– Погода тяжелая, всех придавило, – сказала Гвендолин, подмигивая.
Рен попыталась засмеяться, но вместо этого глубоко закашлялась. Я обеспокоенно покосился на Фредерика, но за блеском его очков ничего не увидел.
– Что ты нам приготовила? – спросил он. – Леди Анну, так?
– Верно.
– Чудесно, – сказала Гвендолин. – Когда будешь готова.
Рен кивнула, встала потверже, в десяти шагах от стола. Я, нахмурившись, смотрел на нее с другой стороны, не понимая, напридумывал я или ее и правда трясет.
Рен:
Ее слова высоко и ясно звенели под сводчатым потолком, но еще они дрожали. Она отважно продолжала, от тяжести боли Анны ее маленькое тело сжалось и стало еще меньше – я не сомневался, что эту боль она чувствует остро, как свою собственную.
Рен:
«Будь проклят, я сказала, молодую
Меня ты сделал древнею вдовой!
Женись – пусть сторожит постель тоска;
И пусть свою жену – когда найдется
Безумная – заставишь ты рыдать,
Что жив, как ты меня рыдать заставил
О том, что господин мой милый умер!»
Ее голос сорвался, слишком резко, чтобы это можно было списать на актерскую игру. Она с силой ударила себя кулаком в грудь, но было это безмолвным выражением скорби или отчаянной попыткой сдвинуть то, что ее душило, я понять не мог. Гвендолин подалась вперед, озабоченно сведя брови. Но не успела она сказать ни слова, как Рен снова подала голос – запинающийся, надломленный и отрывистый. Она согнулась почти пополам, по-прежнему прижимая руку к груди, а вторую крепко вдавливая в живот. Я замер, так вцепившись в края стула, что у меня онемели кончики пальцев.
Рен:
И вот, могу проклятье повторить,
Так скоро сердце женское мое
Его речам медовым в плен сдалось
И на себя проклятье обратило,
Теперь глазам сомкнуться не дает,
Еще ни часа у него в постели…
Она прервалась, умолкла и зашаталась. Заморгала, пробормотала: «…сон». Я понял, что она сейчас упадет, но слишком поздно сорвался со стула, чтобы поймать ее прежде, чем она рухнула на пол.
Сцена 16
В Замок я вернулся спустя час, холод вгрызался мне в кости, даже когда я поднимался по лестнице. Я все еще дрожал (или, возможно, меня трясло, как Рен; симптом, не связанный с температурой на улице), когда вошел в библиотеку. Джеймс и Филиппа сидели на диване, уткнувшись носами в свои роли, пока не услышали мои шаги. На лице у меня, видимо, так и застыло потрясенное выражение, потому что оба они вскочили на ноги.
Филиппа: Оливер!
Джеймс: Что случилось?
Я попытался заговорить, но поначалу не издал ни звука: все заглушал грохот недавних воспоминаний, загромождавших мой мозг.
Джеймс схватил меня за плечи.
– Оливер, посмотри на меня, – сказал он. – Что?
– Рен, – ответил я. – Он просто… упала… посреди монолога.
– Что? – Джеймс говорил так громко, что я отшатнулся. – Что значит «упала»? С ней все хорошо? Где…
– Джеймс, дай ему сказать! – Филиппа оттащила его на шаг и произнесла уже мягче, но с тем же белым лицом: – Что произошло?
Я рассказал, перегружая монолог неловкими заминками и паузами, как Рен свалилась в репзале, как, бросив попытки привести ее в чувство, я подхватил ее с пола и со всех ног помчался в медпункт, а Гвендолин и Фредерик бежали следом, стараясь не отставать.
– Сейчас она стабильна, это все, что мне сказали. Она как раз открывала глаза, когда медсестры меня вытолкали. Остаться мне не разрешили.
Последнее я произнес извиняющимся тоном, обращаясь к Джеймсу.
Он открыл рот, без слов пошевелил губами, как человек, говорящий под водой, потом внезапно сказал:
– Мне нужно идти.
– Нет, подожди…
Я потянулся взять его за руку, но пальцы скользнули по рукаву. До Джеймса было уже не дотянуться, он шел к двери. Он бросил на меня единственный, полный боли взгляд, пытаясь сказать что-то, что я не успел уловить, потом отвернулся и побежал по лестнице. Когда он ушел, весь адреналин сразу улетучился из моего тела, и у меня подкосились ноги. Филиппа довела меня до кресла, но не ближайшего – не до кресла Ричарда.
– Просто посиди немножко спокойно, – сказала она. – Ты уже достаточно сделал.
Я схватил ее за запястья и слишком сильно сжал в необъяснимом приступе отчаяния. Рен посыпалась и ускользнула так быстро, что я не сумел ее поймать, а теперь и Джеймс пропал, выбежал за дверь, в ночь, как вода, утекающая у меня между пальцев. Я не хотел оставаться один и уж тем более не хотел выпускать из поля зрения еще одного друга, словно кто-то из нас мог просто исчезнуть. Филиппа опустилась на пол рядом с моим креслом и положила голову мне на колено; она молчала, просто смотрела на меня, пока моя нужда в ней не прошла.
Минут через десять я ее отпустил, но встать смог, только когда пришли Александр и Мередит. Я рассказал им, что произошло, уже более связно, и мы час просидели у камина, прижавшись друг к другу, почти не разговаривая, в ожидании новостей.
Я: Думаете, маска все-таки состоится?
Филиппа: Теперь ее уже не отменишь. Начнется паника.
Александр: Кому-то придется выучить ее роль. Никто и не узнает, что играть должна была она.
Мередит: Не знаю, как вы, а я до смерти устала от этих тайн.
Мы снова умолкли, глядя в огонь, и стали ждать.
Джеймс вернулся уже после полуночи. Александр повалился на бок на диване и уснул – лицо у него было серое, дышал он часто, – но мы с девочками не спали. Глаза у нас слипались, но мы не находили себе места. Услышав, как открылась входная дверь, мы все выпрямились, прислушиваясь к шагам на лестнице.
– Джеймс? – позвал я.
Он не ответил, но секунду спустя появился на пороге, со снегом в волосах. На щеках у него горели два ярких красных пятна, словно его нарумянила маленькая девочка, не знавшая меры.
– Как она? – спросил я, встав с дивана, чтобы помочь ему снять пальто.
– Меня к ней не пустили.
У него стучали зубы, слова дребезжали и буксовали.
– Что? – сказала Мередит. – Почему?
– Не знаю. Народ ходил туда-сюда, как на вокзале Гранд-Сентрал, а мне велели сидеть в коридоре.
– Кто там был? – спросила Филиппа.
– Холиншед, все медсестры. Привезли врача из Бродуотера. И полицейские были – тот тип, Колборн, и еще один, Уолтон.
Александр проснулся, когда вошел Джеймс, и я посмотрел прямо на него. Его губы сжались в мрачную твердую линию.
– Что они там делали? – спросил он, глядя на меня.
Джеймс тяжело упал в кресло.
– Не знаю. Мне не сказали. Только спросили, не знаю ли я, чем она в последнее время занималась.
– Ну, это переутомление, ведь да? – спросила Мередит. – Усталость. Она прошла через этот жуткий… опыт и вернулась сюда, а все ее обходят по дуге, и, сверх того, надо выучить пятьсот строк текста. Чудо, что мы еще на ногах стоим.
Я слушал вполуха. Слова Уолтона метались у меня в голове, как шарик пинбола: «Ставлю на сестру». Я тихо сел к столу, свернул пальто Джеймса и положил его на колени, надеясь, что на меня никто не обратит внимания. Держать в тайне от них то, что Колборн продолжает расследование, больше не казалось мне честным, и я сомневался, что смогу промолчать, если кто-нибудь спросит меня даже о чем-нибудь самом отвлеченном. Александр следил за мной, как ястреб, и когда я отважился поднять глаза и встретиться с ним взглядом, едва заметно покачал головой.
– Что будем делать? – спросила Филиппа, переводя глаза с Джеймса на Мередит.
– Ничего, – сказал Александр, прежде чем кто-нибудь из них успел заговорить, и мне захотелось спросить: Ты на все так отвечаешь?
Я задумался, сколькими способами он может использовать это слово и будет ли моя душа корчиться и сжиматься всякий раз, как он его произнесет.
– Будем вести себя как обычно, или нам начнут задавать всякие вопросы, на которые мы не хотим отвечать.
– Кто начнет? – спросила Мередит. – Полиция?
– Нет, – тут же ответил Александр. – Школа. Нас будут по одному таскать на сраные беседы, если мы начнем дергаться больше, чем сейчас.
– У нас есть причины дергаться, – сказала она. – Один однокурсник у нас погиб, вторая только что свалилась с каким-то нервным срывом.
– И как, по-твоему, это выглядит? – спросил Александр. – Я понимаю, нельзя делать вид, что нас это не задело, но если мы начнем себя вести, словно мы кого-то убили, все задумаются, а вдруг и правда?
– Мы его не убивали, – внезапно разозлившись, ответила Мередит.
Я опознал рефлекс: чувство вины начало брыкаться в ответ на предположение, слишком похожее на правду.
– Нет, конечно, нет, – сказал Александр, жаля каждым словом. – Мы просто дали ему умереть.
Тогда казалось, что эта разница очень важна. Но за следующие несколько недель, когда мы оправились от временного помешательства того утра, она понемногу становилась все менее и менее существенной. Слова Александра оборвали последнюю ниточку притворства. К тому времени мы уже знали так же хорошо, как и Ричард, что разницы не было никакой.
Александр встал, обвел всех гневным взглядом, хлопая себя по карманам.
– Мне надо покурить. Найдите меня, если будут новости.
Он резко вышел из комнаты, уже сунув в рот сигарету. Джеймс посмотрел ему вслед, потом сгорбился и уронил голову на руки. Филиппа села на подлокотник его кресла, положив ладонь ему на шею, и склонилась поближе, сказать что-то, что я не расслышал. Как только Александр ушел, Мередит взглянула на меня со смесью негодования и растерянности.
– С чего его понесло? – спросила она.
– Понятия не имею.
