Текст книги "Словно мы злодеи"

Автор книги: М. Л. Рио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Сцена 8

Дом в Огайо, где жила моя семья, я навещать не любил. Один из двенадцати почти одинаковых домов (вагонка, выкрашенная в едва отличающийся от соседского оттенок бежевого) на тихой улице в пригороде. К каждому изначально прилагались черный почтовый ящик, серая подъездная дорожка и изумрудно-зеленая лужайка, по которой были разбросаны круглые кустики самшита – некоторые уже в белых рождественских гирляндах.

Обед на День благодарения (традиционно мероприятие скучнейшее, которое делало чуть повеселее лишь обилие вина и еды), как правило, проходил напряженно. Мои родители сидели на разных концах стола, одетые, как я всегда про себя это называл, «для церкви»: черные слаксы и удручающе похожие свитера цвета зеленого горошка. Сестры толкались локтями на одной стороне, а я в одиночестве сидел на другой, гадая, когда это Кэролайн так похудела и когда, если на то пошло, Лея двинулась в противоположном направлении и обзавелась формами. Обе эти перемены, похоже, стали в мое отсутствие предметом раздора: отец то и дело говорил Кэролайн, чтобы она «перестала играть с обедом и начала его есть», а мать поглядывала на вырез Леи, словно от его глубины ей делалось основательно не по себе.

Не обращая внимания на ее пристальный взгляд, Лея засыпала меня вопросами про Деллакер с тех самых пор, как мы откупорили вино. По какой-то причине она исполнилась глубочайшего интереса к моему альтернативному образованию, в то время как Кэролайн не выказывала ровно никакой заинтересованности. (Я и не думал обижаться. Кэролайн редко интересовалась чем-то, не имеющим отношения к изнуряющим тренировкам или своему помешательству на моде 60-х.)

– Ты уже знаешь, какую пьесу вы возьмете в весеннем семестре? – спросила Лея. – Мы только что читали «Гамлета» по мировой литературе.

– Сомневаюсь, что его, – сказал я. – Он был в прошлом году.

– Хотела бы я увидеть вашего «Макбета», – увлеченно продолжала Лея. – Тут Хэллоуин был до изумления никакой.

– Слишком взрослая, чтобы наряжаться в карнавальный костюм?

– Я была на совершенно кошмарной вечеринке, оделась Амелией Эрхарт. По-моему, единственная из девушек пришла не в белье.

Слово «белье» в ее устах прозвучало немного тревожно. Я не часто бывал дома в последние четыре года и по-прежнему думал о ней как о девочке намного моложе шестнадцати.

– Ну, – сказал я, – это… ну да.

– Лея, – произнесла мать. – Не за обедом.

– Мама, бога ради.

(Когда она начала называть ее «мама», а не «мамочка»? Я взял бокал и торопливо его осушил.)

– У тебя есть фотографии с «Макбета»? – наседала на меня Лея. – Я бы очень хотела посмотреть.

– Не подавай ей идей, пожалуйста, – сказал отец. – Одного актера в семье достаточно.

Про себя я с ним согласился. От мысли о том, что на мою сестру в одной ночной рубашке будут глазеть все мальчишки Деллакера, меня слегка замутило.

– Не волнуйся, – отозвалась Кэролайн, которая сидела, ссутулившись, и тащила из манжеты толстовки длинную нитку. – Лея для этого слишком умная.

Щеки Леи запылали.

– Почему ты всегда меня так называешь, как будто это что-то мерзкое?

– Девочки, – сказала мать, – не сейчас.

Кэролайн хмыкнула и замолчала, размазывая вилкой по тарелке картофельное пюре. Лея отхлебнула вина (ей позволили выпить полбокала, и все), румянец у нее еще не сошел. Отец вздохнул, покачал головой и сказал:

– Оливер, передай подливку.

Мучительных полчаса спустя мать отодвинула стул, чтобы собрать тарелки. Лея и Кэролайн принялись уносить посуду из столовой, но, когда я собрался встать, отец велел мне остаться на месте.

– Нам с матерью нужно с тобой поговорить.

Я выжидающе выпрямился. Но он больше ничего не сказал, просто вернулся к тарелке, стал собирать с нее оставшиеся крошки пирога. Я неуклюже, нервно налил себе четвертый бокал вина. Они каким-то образом узнали про Ричарда? Я провел у почтового ящика два дня и вытащил письмо из Деллакера, как только оно пришло, надеясь избежать именно этого.

Прошло еще пять минут, пока не вернулась мать. Она села рядом с отцом на стул, на котором за обедом сидела Лея, и улыбнулась; верхняя губа у нее нервно подрагивала. Отец вытер рот, положил салфетку на колени и пристально посмотрел на меня.

– Оливер, – сказал он. – У нас к тебе сложный разговор.

– Хорошо, о чем?

Отец повернулся к матери (как всегда, когда нужно было сказать «что-то сложное»):

– Линда?

Она потянулась через стол и взяла меня за руку, я не успел ее убрать. Мне остро захотелось вывернуться из этой хватки.

– Легко об этом сказать не получится, – сказала она; в глазах у нее уже стояли слезы. – И, наверное, это будет для тебя неожиданностью, потому что ты так редко бываешь дома.

Вина поползла у меня по хребту, как паук.

– Твоя сестра… – Она коротко, с усилием, выдохнула. – У твоей сестры дела идут не очень.

– У Кэролайн, – сказал отец, как будто не было ясно, кого она имеет в виду.

– Она в этом семестре не вернется в школу, – продолжала мать. – Она очень старалась сдать экзамены, но врач, похоже, считает, что для здоровья ей лучше сделать перерыв.

Я посмотрел на мать, потом на отца и сказал:

– Ладно. Но что…

– Пожалуйста, не перебивай, – прервал меня отец.

– Хорошо. Извини.

– Понимаешь, милый, Кэролайн не вернется в школу, но и дома она тоже не останется, – объяснила мать. – Врачи думают, что за ней нужен присмотр, которого мы не можем обеспечить, ведь мы целыми днями на работе.

Кэролайн из нас троих была самой бестолковой, но то, что родители говорили о ней, как будто ее нельзя оставлять одну, несколько напрягало.

– Что это значит? – спросил я.

– Это значит, что она… она на какое-то время уедет, туда, где ей смогут помочь.

– Что, в реабилитационную клинику, что ли?

– Мы это так не называем, – отрезал отец, словно я произнес нечто непристойное.

– Ладно, как мы это называем?

Мать деликатно откашлялась.

– Это называется центр восстановления.

Я снова посмотрел на нее, потом на отца, прежде чем спросить:

– И какого черта ей восстанавливаться? От чего?

Отец раздраженно хмыкнул.

– Ты, конечно, заметил, что она не ест, как положено.

Я отнял у матери руку. В голове у меня было пусто, я завис, не в силах обработать эту информацию. Еще раз неуверенно отхлебнул из бокала, потом сложил руки на коленях, чтобы их было не достать.

Я: Понял. Это… кошмар.

Отец: Да. Но теперь нам нужно поговорить о том, что это будет означать для тебя.

Я: Для меня? Не понимаю.

Мать: Ну, я как раз собиралась сказать.

Отец: Пожалуйста, просто выслушай, хорошо?

Я стиснул зубы и посмотрел на мать.

– Этот центр восстановления, он дорогой, – сказала она. – Но мы хотим, чтобы она получила лучшее лечение из возможных. И проблема в том… проблема в том, что мы не можем позволить себе и центр восстановления, и твою школу сразу.

У меня онемело все тело, так быстро, что закружилась голова.

– Что? – сказал я, словно не расслышал.

– Ох, Оливер, мне так жаль! – Из глаз у нее капали слезы, оставлявшие на скатерти темные пятнышки, как от стекающего со свечи воска. – Это было нелегко, но правда в том, что сейчас нам нужно помочь твоей сестре. Ей нехорошо.

– А деньги на ее образование? Вы только что сказали, что она отчислилась… что с ними?

– Их не хватит, – коротко ответил отец.

Я смотрел на него, на мать с открытым ртом, от неверия моя кровь превращалась в слизь. Она стучала и медленно сочилась от сердца к мозгу.

– Мне остался один семестр, – сказал я. – Что мне делать?

– Ну, тебе придется поговорить с руководством школы, – сказал отец. – Подумать о том, чтобы в последнюю минуту взять ссуду, если ты действительно хочешь получить диплом.

– Если хочу… Да с чего мне не хотеть получать диплом?

Он пожал плечами.

– Не думаю, что наличие диплома имеет для актера какое-то значение.

– Я… Что?

– Кен, – в отчаянии произнесла мать. – Пожалуйста, давай просто…

– Давайте начистоту, – ярость, зародившаяся у меня в глубине живота, быстро поглотила росточки неверия. – Вы мне говорите, что я должен бросить Деллакер, потому что Кэролайн нужно, чтобы какой-то знаменитый врач кормил ее с ложечки?

Отец ударил ладонью по столу.

– Я тебе говорю, что тебе нужно начинать обдумывать финансовые альтернативы, потому что здоровье твоей сестры важнее, чем платить двадцать тысяч долларов за то, чтобы ты кривлялся!

Я в тупой злобе пару секунд смотрел на него, потом отпихнул стул и вышел из-за стола.

Сцена 9

На следующий день я провел четыре часа, запершись в отцовском кабинете, говорил по телефону с администрацией Деллакера. Меня отослали к Фредерику, потом к Гвендолин и в итоге к декану Холиншеду. Судя по голосам, все они были без сил, но заверили, что мы что-нибудь придумаем. Шла речь о ссудах, о работе во время обучения и о поздней подаче заявки на стипендию. Повесив наконец трубку, я ушел к себе, лег на кровать и уставился в потолок.

В конце концов мой взгляд упал на стол (заваленный старыми фотографиями со спектаклей и программками), на книжную полку (забитую потрепанными книжками в бумажных обложках, купленными за доллар или четвертак у букинистов и на библиотечных распродажах), на плакаты, развешанные по стене, галерею моих школьных театральных дерзаний. Большей частью это был Шекспир: «Двенадцатая ночь», «Мера за меру», даже сохранившаяся программка дичайшего несуразного «Цимбелина», где действие было перенесено на межвоенный Юг по причине, которую режиссер так и не смог внятно объяснить. Я выдохнул, ощутив странную любовную печаль, и задумался, чем вообще были заняты мои мысли до Шекспира. Мое первое неловкое знакомство с ним в одиннадцать быстро расцвело в полноценное Бардопоклонничество. Я купил на драгоценные карманные деньги полное собрание в одном томе и таскал его с собой везде, счастливо не замечая менее поэтическую действительность окружающего мира. До тех пор я никогда в жизни не испытывал ничего настолько безошибочно волнующего и важного. Без него, без Деллакера, без общества помешанных на стихах однокурсников – что со мной станет?

Я решил – совершенно серьезно, ни секунды не сомневаясь, – что ограблю банк или продам почку, но не допущу этого. Долго задумываться о возможности подобных тягот мне не хотелось, я извлек из сумки «Театр зависти» и продолжил читать.

Вскоре после семи мать постучала в дверь и сказала, что ужин на столе. Я пропустил это мимо ушей и остался на месте, но пожалел об этом два часа спустя, когда у меня заурчало в животе. Лея пошла ложиться и по пути занесла мне сэндвич, набитый остатками еды от Дня благодарения. Она присела на край моего матраса и произнесла:

– Я так понимаю, они тебе сказали.

– Да, – ответил я с полным ртом индейки, хлеба и клюквенного соуса.

– Сочувствую.

– Я как-нибудь найду деньги. Не могу не вернуться в Деллакер.

– Почему? – Она с любопытством уставилась на меня своими голубыми глазами.

– Не знаю. Просто… не хочу быть больше нигде. Джеймс, и Филиппа, и Александр, и Рен, и Мередит, они мне как семья.

Я исключил из перечня Ричарда, само получилось. Хлеб у меня во рту превратился в липкую массу.

– Даже лучше семьи, на самом-то деле, – добавил я, когда получилось проглотить. – Мы все сочетаемся. Не то что здесь.

Она потянула край моего одеяла и сказала:

– Раньше сочетались. Вы с Кэролайн друг другу раньше нравились.

– Нет, не нравились. Просто ты была слишком маленькая, чтобы понять.

Она нахмурилась, и я развил мысль:

– Не волнуйся. Я ее люблю, как и положено. Просто она мне не очень нравится.

Лея погрызла нижнюю губу, задумалась. Она никогда прежде так не напоминала мне Рен; и горе и любовь одновременно неожиданно поднялись во мне до краев. Мне хотелось ее обнять, сжать ее руку, что-нибудь – но в нашей семье такие физические проявления не были приняты, и я побоялся, что ей это покажется странным.

– А я тебе нравлюсь? – спросила она.

– Конечно, нравишься, – удивившись вопросу, ответил я. – Ты единственная в этом доме хоть чего-то стоишь.

– Хорошо. Смотри не забывай. – Она через силу улыбнулась и соскользнула с кровати. – Обещай, что завтра выйдешь из комнаты.

– Только если папы не будет.

Лея закатила глаза.

– Я дам тебе знать, когда небо расчистится. Спи, ботан.

Я указал пальцем на свой глаз, потом на нее.

– Соломинка. Бревно.

Она показала мне язык, прежде чем скрыться в коридоре, и оставила дверь приоткрытой. Может, она еще не слишком выросла.

Я снова лег, чтобы дочитать Жирара, но вскоре несколько слов, оказавшихся неприятным намеком, пробрались через умственный барьер, который я выстроил, чтобы не пускать Ричарда: «Мимесис конфликта означает большую сплоченность между теми, кто может сражаться против одного врага вместе и обещает друг другу это сделать. Ничто так не объединяет людей, как общий враг». На следующей странице меня заставило затормозить имя «Каска» – так внезапно, будто оно было моим собственным, и я захлопнул книгу. Так что, Ричард был нашим врагом? Это казалось чудовищным преувеличением, но как еще мы могли его назвать? Я перелистал страницы, упершись большим пальцем в обрез, удивляясь тому, как мало пришлось нас убеждать, чтобы мы согласились c «ничего», сказанным Александром. За несколько дней, прошедших с того мгновения, ужас мой остыл и заветрился, но я снова спрашивал себя, что заставило меня это сделать. Что-то, что легко оправдать, вроде страха или же мелкая месть, зависть, приспособленчество? Я потрогал края закладки. На обороте ее был стремительными красными чернилами накорябан номер. После поминальной службы в аэропорту я донес одну из сумок Мередит до зоны досмотра, и, когда передавал сумку ей (удостоверившись, что Джеймс и Александр нас не слышат), она предложила приехать, навестить ее в Нью-Йорке перед возвращением в школу. Ричарда больше не было. Что могло меня остановить?

Кожа зудела от вины, как от сыпи. Каждый раз, когда я задевал мыслями Ричарда, она вспыхивала, а когда у меня получалось заставить себя забыть его на час-другой, превращалась в глухое беспокойство. Хуже вины была неуверенность. «Я боюсь, – сказала мне Филиппа, – того, что будет дальше». Теперь, когда я лежал в прошлом, в своей комнате времен школы, будущее казалось как никогда смутным. Я думал обо всем этом в категориях драматической структуры, потому что иначе думать не умел. Смерть Ричарда выглядела не столько dénouement[54]54
  Развязкой (фр.).


[Закрыть], сколько перипетией второго действия, каталитическим событием, которое привело всё в движение. Как сказала Рен, представление не кончилось. Неизвестный финал и приводил меня в ужас.

Я прижал основания ладоней к глазам. Усталость, просочившаяся в мои кости в Холлсуорт-Хаусе, так и осталась со мной, как слабость после того, как спадет сильный жар. Вскоре я уснул поверх одеяла, пробираясь сквозь сон, в котором я и остальные четверокурсники – только мы шестеро – стояли по бедра в туманном, утыканном деревьями болоте, повторяя хором, снова и снова: «Он утонул в ручье; только загляните туда, и вы его увидите»[55]55
  У. Шекспир. Как вам это понравится. Акт III, сцена 2.


[Закрыть].

Где-то через час я, вздрогнув, проснулся. Полосы неба, видные сквозь жалюзи, непроглядно чернели, звезд не было. Я приподнялся на локтях, гадая, что меня разбудило. Глухой стук где-то внизу заставил меня выпрямиться, сесть и прислушаться. Не понимая, слышал ли я вообще что-то, я спустил ноги с кровати и открыл дверь. Пока я спускался в прихожую, глаза не сразу привыкли к полумраку, но опыт шныряния по дому в темноте у меня был огромный, так что споткнуться мне не грозило. Я добрался до подножья лестницы и остановился, навострив уши, держась одной рукой за перила. На веранде что-то шевельнулось, слишком большое для соседской кошки или енота. Новый удар. Кто-то стучал в дверь.

Я прокрался к двери и осторожно выглянул сквозь боковое стекло. И ошарашенно завозился с замком.

– Джеймс!

Он стоял на веранде с дорожной сумкой у ног, его дыхание белым потоком струилось в ледяном ночном воздухе.

– Я не знал, вдруг ты спишь, – сказал он, словно просто опоздал на назначенную встречу, а не появился нежданно-негаданно.

– Что ты тут делаешь? – спросил я, сонно глядя на него и не понимая, наяву это или во сне.

– Прости, – сказал он. – Надо было позвонить.

– Нет, все в порядке – заходи, холодно же.

Я махнул ему, и он быстро вошел в дом, взяв сумку. Я закрыл за ним дверь и снова ее запер.

– Все спят? – спросил он, понизив голос до шепота.

– Да. Поднимайся, поговорим у меня в комнате.

Он пошел за мной по лестнице и по коридору, разглядывая картины на стенах, всякие мелочи на столиках. Он у меня раньше не бывал, и я стеснялся, мне было неловко от всего этого. Я болезненно ясно осознавал, что нам не хватает книг.

В моей комнате нехватка была не такой явной – за годы я отгородился от всего остального дома (остального района, остального Огайо) слоями бумаги, чернил и поэзии, как белка, выстилающая гнездо. Джеймс вошел за мной и остановился, с явным любопытством осматриваясь, пока я закрывал дверь. Комната впервые показалась мне маленькой.

– Давай я ее возьму. – Я потянулся за его сумкой и поставил ее в узкий проход между кроватью и стеной.

– Мне у тебя нравится, – сказал Джеймс. – Обжитой вид.

Комната Джеймса в Калифорнии выглядела взятой целиком из интерьерного журнала для зажиточных библиотекарей.

– Не бог весть что.

Я сел в изножье кровати и стал наблюдать, как он осваивается. Казалось, ему здесь не место, но в этом не было ничего особо неприятного – вроде студента, который зашел не в ту аудиторию и обнаружил, что новый предмет по-настоящему интересен. В то же время я не мог не заметить, насколько он вымотан. Плечи у него были опущены, руки безжизненно висели по бокам. На свитере была целая карта беспорядочных заломов, словно Джеймс в нем спал. Он был небрит, и легкая тень щетины у него на подбородке с непривычки резала глаз.

– Идеально, – сказал он.

– Ну, чувствуй себя как дома. Но – не пойми меня неправильно, ты не представляешь, как я рад тебя видеть, – с чего ты вдруг тут оказался?

Он прислонился к краю моего стола.

– Нужно было свалить от моих, – сказал он. – Днем в одиночку валандался по дому, вечерами на цыпочках обходил родителей – просто не выдержал. В Деллакер вернуться я не мог, так что полетел в Чикаго, но там было так же плохо. Думал сесть на автобус до Бродуотера, но таких не было, так что я приехал сюда.

Он покачал головой.

– Прости, надо было позвонить.

– Не дури.

– Нас ваша дружба освежает[56]56
  У. Шекспир. Генрих VI (часть первая). Акт III, сцена 3.


[Закрыть].

– Не обижайся, но свежим ты не выглядишь, – сказал я ему. – Если честно, вид у тебя потрепанный.

– Ночь была длинная.

– Тогда давай ложиться. Поговорить можем утром.

Он кивнул, усталые глаза благодарно потеплели. Я смотрел на него, и мозг мой на мгновение отключился, остался только бессмысленный вопрос: смотрел ли он на меня так когда-нибудь?

– Где ты меня положишь? – спросил он.

– Что? А. Давай, спи тут, а я упаду на диван внизу.

– Я не собираюсь выгонять тебя из твоей собственной постели.

– Тебе поспать нужнее, чем мне.

– Нет, а почему нам просто… Мы же можем вместе, нет?

У меня снова погасли синапсы. Лицо у Джеймса было отчасти озадаченное, отчасти выжидающее и настолько мальчишеское, что в эту секунду он был похож на самого себя больше, чем в последние недели. Он переступил с ноги на ногу, перевел взгляд на окно, и я осознал, что он ждет ответа.

– Почему бы и нет, – сказал я.

Его губы слегка дернулись, обозначая улыбку.

– Не такие уж мы нежданные соседи по постели.

– Нет.

Я смотрел, как он, нагнувшись, развязывает шнурки, потом сам снял носки и стянул треники. Взглянул на часы на тумбочке. Третий час. Я нахмурился, высчитывая, сколько он провел в автобусе. Пять часов? Шесть?

– Ты с какой стороны любишь? – спросил Джеймс.

– Что?

– Кровати.

Он ткнул пальцем.

– А. Без разницы.

– Ладно.

Он повесил джинсы на спинку моего рабочего стула, потом снял свитер. Его предплечья по-прежнему пятнали зеленым тени синяков.

Я с опаской присел на ближний край кровати и понял, что неожиданно вспомнил то лето, что мы провели в Калифорнии – по очереди садились за руль старого BMW, который когда-то принадлежал отцу Джеймса, доехали вдоль побережья до какого-то серого, неясного в тумане пляжа, напились там белым вином, плавали голышом и уснули на песке.

– Помнишь ту ночь в Дель-Норте, – сказал я, – когда мы отрубились на пляже?..

– А когда проснулись утром, наша одежда пропала?

Он с такой готовностью это сказал, что, наверное, тоже об этом думал. Я едва не засмеялся, обернулся и увидел, что он откидывает одеяло и глаза у него блестят ярче прежнего.

– Я до сих пор гадаю, что случилось, – сказал я. – Думаешь, могло ее унести приливом?

– Скорее, у кого-то с чувством юмора очень легкий шаг, и этому кому-то понравилась мысль заставить нас шагать к машине голышом.

– Чудо, что нас не арестовали.

– В Калифорнии? Этого вряд ли достаточно.

Внезапно старая история – вода, серое утро, замечание Джеймса: «Этого вряд ли достаточно», – зазвучала так знакомо, оказалась так похожа на воспоминания не слишком давние, что мне стало не по себе. Джеймс отвел глаза, и я понял, что мы по-прежнему думаем об одном. Мы забрались в постель, поперекладывали подушки и притворились, что нам удобно в сконфуженной тишине. Я лежал на спине, и меня охватывало отчаяние от того, что пять-шесть дюймов между нами внезапно показались сотней миль. Мои жалкие опасения, пришедшие во время поминальной службы, подтвердились: смерть не мешала Ричарду нас мучить.

– Можно я выключу свет? – спросил Джеймс.

– Конечно, – ответил я, радуясь тому, что наши мысли больше не бредут в одном направлении.

Он потянулся к лампе, и с потолка обрушилась темнота. С ней пришла тихая, бесчувственная паника – я больше не видел Джеймса. Я подавил порыв пошарить по кровати, пока не найду его руку. И заговорил, просто чтобы услышать, как он ответит:

– Знаешь, о чем я все время думаю? Ну, когда думаю о Ричарде.

Ответил он очень не сразу, словно не хотел знать:

– О чем?

– О воробье из «Гамлета».

Я почувствовал, как он шевельнулся.

– Да, ты сказал: «Пусть его».

– Никогда не понимал этот монолог, – сказал я. – То есть я его понимаю, но не вижу в нем смысла. Так долго пытался выровнять счет и восстановить хоть какой-то порядок, и на́ тебе, Гамлет внезапно фаталист.

Матрас под Джеймсом снова качнулся. Наверное, он повернулся лицом ко мне, но было слишком темно.

– По-моему, ты его прекрасно понимаешь. Он тоже не видит ни в чем смысла. Его мир разваливается на куски, и как только он осознает, что не остановит его, не исправит и не изменит, остается только одно.

Мои глаза привыкали к темноте медленно, это бесило.

– И что же?

Тень Джеймса пожала в сумраке плечами.

– Снять с себя ответственность. Винить во всем судьбу.