Текст книги "Словно мы злодеи"

Автор книги: М. Л. Рио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Акт 4

Пролог

– Он короче, чем мне помнилось, – говорю я Колборну, когда мы стоим на причале, глядя на воду. – Тогда казалось, что он тянется на мили.

За беседой мы прошли через лес на южный берег озера. Колборн слушает с неизменным терпением, взвешивая и оценивая каждое слово. Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

– Сюда теперь вообще не позволяют заходить?

– Ребятишек не удержишь, но, когда они понимают, что это просто причал и смотреть тут не на что, интерес пропадает. Проблема посерьезнее – то, что народ крадет все, что связано с тобой.

Мне это в голову не могло прийти, поэтому я вытаращиваюсь на Колборна:

– Например, что?

Он пожимает плечами:

– Старые книги, части костюмов, фотографию вашего курса из холла за театром. Ее мы вернули, но кто-то успел соскрести твое лицо. – Он замечает мою растерянность и добавляет: – Все не так плохо. Мне по-прежнему пишут, пытаясь убедить, что ты невиновен.

– Да, – говорю я. – Мне тоже.

– И как, убедили?

– Нет. Мне лучше знать.

Я иду к краю причала, Колборн следует за мной на шаг позади. Я знаю, что должен ему новое окончание нашей старой истории, но мне неожиданно трудно продолжить. До Рождества мы могли делать вид, что с нами, в общем, все в порядке – или когда-нибудь наладится.

Я останавливаюсь на краю, смотрю в воду. Скажут, я хорошо выгляжу для своего возраста. Волосы у меня по-прежнему темные, глаза такие же ясные, ярко-голубые, тело крепче и сильнее, чем было до тюрьмы. Теперь мне нужны для чтения очки, но, за исключением этого и пары новых шрамов, я не слишком изменился. Мне тридцать один, но чувствую я себя старше.

Сколько сейчас Колборну? Я не спрашиваю, хотя мог бы. Наши отношения не стесняет ожидание вежливости. Мы стоим на краю мостков, пальцы ног торчат над водой; мы молчим. От воды поднимается такой знакомый зеленый запах, что у меня слегка напрягается задняя стенка горла.

– Мы не часто сюда приходили, когда было холодно, – говорю я без подсказки. – Со Дня благодарения до Рождества мы в основном сидели в Замке, у огня, расписывали декламационные схемы для монологов. Ощущение было почти нормальное, если бы не пустое кресло. Не видел, чтобы кто-нибудь в это кресло садился после того, как он умер. Мы, наверное, были немного суеверны – пьесы, в которых полно ведьм и призраков, могут так повлиять.

Колборн рассеянно кивает. Потом выражение его лица меняется, лоб покрывают морщины.

– Так что, по-твоему, в чем-то из этого виноват Шекспир?

Вопрос настолько нехарактерный, настолько бессмысленный для такого разумного человека, что я не могу удержаться от улыбки.

– Во всем, – говорю я.

Колборн вслед за мной улыбается, хотя у него улыбка выходит робкой, он не уверен, что тут смешного.

– И почему?

– Это сложно облечь в слова. – Я делаю паузу, трачу минуту на то, чтобы собраться с мыслями, потом продолжаю, ничего не собрав: – Мы четыре года – а большинство и несколько лет до того – были погружены в Шекспира. С головой. Здесь мы могли предаться своей коллективной одержимости. Говорили на нем, как на втором языке, беседовали стихами и хотя бы отчасти утратили связь с реальностью.

Я передумываю.

– Так, это все уводит в сторону. Шекспир настоящий, но его герои живут в мире подлинных крайностей. Их бросает из восторга в мучение, из любви в ненависть, из чуда в ужас. Хотя это не мелодрама, они не преувеличивают. Каждый миг – решающий.

Я кошусь на него, не зная, удалось ли мне сказать что-то осмысленное. У него на лице так и держится эта неуверенная улыбка, но он кивает, и я продолжаю:

– Хороший шекспировский актер – на самом деле любой хороший актер – не произносит слова, он их чувствует. Мы чувствовали все страсти персонажей, которых играли, как свои собственные. Но чувства персонажа не отменяют чувств актера – вместо этого чувствуешь все сразу. Представьте, что все ваши мысли и чувства спутаны со всеми мыслями и чувствами совершенно другого человека. Бывает непросто отличить одно от другого.

Я замедляюсь и останавливаюсь, меня выбивает из колеи моя неспособность выразить себя (все усугубляется еще и тем, что десять лет спустя я продолжаю думать о себе как об актере). Колборн пристально, с интересом на меня смотрит. Я облизываю губы и продолжаю осторожнее:

– Сама наша способность чувствовать была так неподъемна, что мы под ней едва могли устоять, как Атлант под весом мира. – Я вздыхаю, и свежесть воздуха ударяет мне в голову. Интересно, сколько уйдет на то, чтобы снова к ней привыкнуть? В груди у меня болит, возможно, из-за непривычной чистоты воздуха, но, возможно, и нет. – С Шекспиром дело в том, что он настолько красноречив… Он проговаривает невыговариваемое. Превращает и скорбь, и торжество, и упоение, и ярость в слова, во что-то, что мы можем понять. Он дает всем тайнам человеческой природы постижимость. – Я останавливаюсь. Пожимаю плечами. – Все можно оправдать, если сделать это достаточно поэтично.

Колборн опускает глаза, смотрит на белый блеск солнца на воде.

– Думаешь, Ричард бы согласился?

– Думаю, Ричард был заворожен Шекспиром в той же степени, что и мы все.

Колборн принимает это без возражений.

– Знаешь, странное дело, – говорит он. – Мне время от времени приходится себе напоминать, что я его на самом деле не знал.

– Вы бы его или полюбили, или возненавидели.

– Почему ты так думаешь?

– Такой уж он был.

– А ты сам? Ты его любил или ненавидел?

– Как правило, и то и другое сразу.

– Ты это имел в виду, когда сказал, что все чувствуешь вдвойне?

– А, – произношу я. – Вижу, вы меня поняли.

Следующая за этим тишина легка, по крайней мере для меня. Я на мгновение забываю, зачем мы здесь, и смотрю, как с дерева срывается лист, как он кувыркается на ветру, потом опускается на воду. Рябь кругами разбегается к берегам озера, но гаснет, прежде чем достигнет их. Я почти вижу, как мы всемером бежим вдоль берега по лесу, срываем одежду, мчимся к воде, готовясь дружно прыгнуть. Третий курс, год комедии. Светлый, славный и далекий. Дни, которые не вернуть.

– Ну, – говорит Колборн, так и не дождавшись, чтобы я опять заговорил. – Что дальше?

– Рождество. – Я отворачиваюсь в сторону леса. Теперь Замок близко, Башня вздымается из крон, ее длинная тень падает на покосившийся лодочный сарай. – Тогда-то все и пошло под откос.

– С чего это началось? – спрашивает он.

– Оно к тому времени уже началось.

– Тогда что изменилось?

– Мы разделились, – сказал я. – Джеймс уехал в Калифорнию, Мередит – в Нью-Йорк, Александр – в Филадельфию, Рен – в Лондон, Филиппа… кто ее знает куда. Я вернулся в Огайо. Наше совместное заточение в Замке, с чувством вины и призраком Ричарда, было по-своему ужасно. Но когда мы оторвались друг от друга, разлетелись по всему миру и остались с этим один на один – вот это оказалось хуже.

– И что случилось? – спрашивает он.

– Мы раскололись, – произношу я, но это звучит как-то неправильно. Не было в этом ничего простого или чистого, как осколок стекла. – Но не разбились, пока не воссоединились.

Сцена 1

Рождество в Огайо было чудовищным.

Я выживал четыре дня до него, поддерживая состояние умеренного опьянения и вступая в разговор, только когда ко мне обращались. Сочельник прошел гладко, но рождественский обед (увлекательный сиквел обеда на День благодарения два месяца назад) обернулся скандалом, когда Кэролайн вышла из-за стола и подозрительно долго отсутствовала, а отец застукал ее в туалете, где она смывала съеденное в унитаз. Три часа спустя она и родители орали друг на друга в столовой. Я сбежал с места происшествия и уже укладывал чемодан, раскрытый посреди неубранной постели. Скатал в комок пяток шарфов и столько же пар носков, бросил их внутрь.

– Оливер! – Лея стояла на пороге, всхлипывая, как и последние десять минут. – Ты не можешь сейчас уехать!

– Иначе никак. – Я сгреб со стола стопку книг и свалил их поверх шарфов. – Я этого не вынесу. Мне нужно отсюда сбежать.

Голос отца грохотал сквозь полы снизу, и Лея заскулила.

– И тебе тоже. – Я оттолкнул ее с дороги, снял куртку с крючка на двери. – Уйди к подружке или еще куда-нибудь.

– Оливер! – взвыла Лея, и я отвернулся, не в силах смотреть на ее сморщенное, как у младенца, блестящее от слез лицо.

Я кинул в чемодан кучу одежды – грязной, чистой, я понятия не имел, и это было неважно – и захлопнул крышку. Молния без труда проехала по его боку, потому что я положил только половину того, что привез. Внизу в две глотки заходились мать и Кэролайн.

Я натянул куртку, сдернул чемодан с кровати, едва не отдавив сестре ногу.

– Ладно, Лея, – сказал я. – Ты должна меня выпустить.

– Ты меня просто бросишь?

Я сжал зубы, борясь с приливом вины, поднявшимся из живота, как желчь.

– Прости, – сказал я, потом отодвинул ее и вышел.

– Оливер! – крикнула она, перевесившись через перила, когда я помчался вниз по лестнице. – Куда ты поедешь?

Я не ответил. Я не знал.

Стащив чемодан по подъездной дорожке, припорошенной снегом, я стал ждать на обочине такси, которое вызвал, прежде чем начать укладываться и думать, что вообще теперь делать. Кампус Деллакера был закрыт на каникулы. Позволить себе снять номер в гостинице Бродуотера или купить билет на самолет до Калифорнии я не мог. Филадельфия была недалеко, но я еще остаточно злился на Александра и не хотел его видеть. Филиппа была бы лучшим вариантом, но я понятия не имел, где она и как с ней связаться. Я доехал на такси до стоянки автобусов, откуда позвонил из автомата Мередит, объяснил, что случилось, и спросил, в силе ли еще ее предложение от Дня благодарения.

В рождественскую ночь автобусов не было, мне пришлось шесть часов сидеть у стоянки, содрогаясь от холода и сомневаясь в своем решении. К утру я так заледенел, что мне стало все равно, насколько неправильно я поступаю, и я немедленно купил билет до терминала в Нью-Йорке. Почти всю дорогу я проспал, прижавшись лицом к грязному стеклу. Когда мы прибыли, я снова позвонил, и Мередит дала мне адрес в Верхнем Ист-Сайде.

Ее родители, старший из двоих братьев и его жена опять уехали в Канаду. Даже когда дома были я, она и Калеб (средний из детей, неженатый, который, вопя и брыкаясь, разменивал третий десяток), квартира казалась пустой и нетронутой, как декорация из сериала. Мебель в ней стояла дорогая, стильная и неудобная, все было оформлено в ослепительно-белых и тусклых графитово-серых тонах. В гостиной эстетику Architectural Digest слегка нарушали вещественные доказательства обитаемости: том «Костров амбиций» с загнутыми углами страниц, полбутылки вина, пальто от Армани, небрежно брошенное на подлокотник дивана. Единственным признаком недавнего праздника была менора с четырьмя сгоревшими наполовину свечами, косо стоявшая на подоконнике («Евреи из нас – отстой», – объяснила Мередит).

Комната Мередит оказалась меньше, чем я ожидал, но из-за высокого наклонного потолка ощущения тесноты в ней не возникало. По сравнению с ее комнатой в Замке тут царил зверский порядок, одежда была рассована по шкафам и ящикам, книги аккуратно расставлены на полках по темам. В первую очередь в глаза мне бросился туалетный столик. Он был завален черными ворсистыми щетками, гладкими патрончиками помады и туши, а за раму зеркала было заткнуто столько фотографий, что использовать его по назначению едва ли было возможно. В верхнем углу торчала одна детская фотография ее с братьями (они и детьми были очень привлекательны, с этими темно-рыжими волосами и зелеными глазами, сидели втроем рядком, как матрешки, на бампере черного «мерседеса»), но на всех остальных были мы. Рен и Ричард, с черно-белым гримом на лицах, занятие по пантомиме на втором курсе. Александр на галерее, делает вид, что курит одну на двоих с Гомером. Мередит и Филиппа в открытых шортах и верхе от бикини, распростертые в мелкой воде у северного берега озера, будто упали с неба и приводнились. Джеймс, улыбающийся, но не в камеру, поднял одну руку, чтобы стеснительно оттолкнуть объектив, второй обнимает меня за шею. Я, не замечая, что меня фотографируют издали, смеюсь, в волосах застрял яркий осенний лист.

Я стоял и смотрел на печальный коллаж, сделанный Мередит, пока у меня в горле не начал сгущаться ком. Оглянувшись через плечо на нетронутое безличие остальной комнаты – гладкое ровное покрывало на кровати, голый дощатый пол, – я вдруг наконец осознал, насколько она одинока. Я не сумел (как всегда) найти слова, чтобы сказать об этом запоздалом понимании, поэтому промолчал.

Три дня мы с Мередит просто ленились – читали, болтали, не прикасаясь друг к другу, – а Калеб приходил и уходил, мое присутствие его не волновало, он редко бывал трезв, вечно говорил с кем-то по телефону. Как и сестра, он был так хорош собой, что это казалось почти несправедливым; их общие черты странным (хотя и не неприятным) образом у него выглядели нежными и женственными. Улыбался он быстрой улыбкой, но взгляд оставался безучастным, словно его мозг все время занимало что-то важное, далекое. Он пообещал – хотя нам было все равно – устроить сногсшибательную вечеринку в честь Нового года. Калеб, несмотря на все свои недостатки, был человеком слова.

К половине десятого 31 декабря квартира заполнилась народом в роскошных нарядах. Я не был знаком ни с кем, Мередит знала лишь несколько человек, Калеб – в лучшем случае четверть. К одиннадцати все напились, включая меня и Мередит, но, когда с кухонной столешницы начали нюхать кокаин, мы незаметно выскользнули, прихватив две бутылки Лоран-Перье.

На Таймс-сквер, как и в квартире, было полно народу, и Мередит ухватила меня под руку, чтобы ее не унесло толпой по тротуару. Мы хохотали, спотыкались и пили розовое шампанское из горла, пока его не конфисковал раздраженный полицейский. Снег падал нам на головы и плечи, как конфетти, запутывался в ресницах Мередит. Она сверкала в ночи, как драгоценный камень, – ярко и безупречно. Я так и сказал ей по пьяни, и в полночь мы поцеловались на углу на Манхэттене, одна из миллиона целующихся одновременно пар.

Мы бродили по городу, пока шампанское не выветрилось, а мы не начали замерзать, потом неуклюже потащились обратно в квартиру. Там было темно и тихо, последние гости улеглись в гостиной, то ли спали, то ли слишком упоролись и уже не могли двигаться. Мы прокрались в комнату Мередит, слой за слоем сняли все мокрое и сжались под одеялом на ее кровати. Поиски тепла медленно, но предсказуемо перешли в новые поцелуи, потом в постепенное раздевание, осторожные касания, а потом в конце концов в секс. После всего я ждал, что придет чувство вины, потребность просить у призрака Ричарда прощения. Но в кои-то веки, когда я думал, что открою глаза и увижу, как он стоит надо мной, он отказался показываться. Вместо этого тень на стене, которую я увидел, необъяснимо оказалась тенью Джеймса – которому нечего было делать в этой комнате и в моих мыслях в то мгновение. Меня обдало изнутри злостью, но прежде, чем она дошла до головы, Мередит пошевелилась, придвинулась ближе и разрушила иллюзию. Я выдохнул, с облегчением подумав, что она пробудила меня от какого-то беспокойного полусна. Кончиками пальцев я провел по верхушке ее плеча, по гладкому прогибу талии, меня успокаивали ее мягкость и женственность. Ее голова лежала у меня на груди, и я задумался, ощущает ли она преходящее спокойствие моей неустойчивой тревожной души.

Следующие три дня прошли примерно одинаково. К вечеру мы напивались так, что еще немного – и было бы слишком, терпели Калеба, потом вместе падали в постель. Днем мы гуляли по Нью-Йорку, тратили время и деньги Дарденнов в книжных магазинах, театрах и кафе, говорили о жизни после Деллакера, наконец-то осознав, что до нее осталось всего несколько месяцев. Наши головы занимало множество других мыслей.

– На весеннем спектакле будут агенты, – как-то днем сказала Мередит, когда мы шли из Стрэнда с пустыми руками, потому что уже были там раньше. – А потом будет показ в мае. Я еще даже не думала, что прочту. – Она ткнула меня локтем. – Нам надо сделать этюд вместе. Можем взять… Не знаю даже. Маргарет и Саффолка. – Она вскинула голову и небрежно спросила: – Ты бы стал носить мое сердце, как украшение в коробочке?

– Не знаю. А ты бы стала носить мою голову в корзине, если бы ее отрубили пираты?

Она взглянула на меня, как будто я спятил, но потом – к моему облегчению и радости – рассмеялась, и смех ее прозвучал буйно и прекрасно, будто раскрылась тигровая лилия. Когда ее веселье улеглось, она оглянулась на прохожих вокруг, ровным потоком двигавшихся к Юнион-сквер.

– Как странно будет, – сказала она уже серьезнее, – когда все здесь соберутся.

– Весело, – сказал я, задумавшись, поселимся ли мы все у нее в ту неделю, когда пройдут показы, станем ли спать на полу, как школьники на пижамной вечеринке. – Как пробный период. Через год мы, наверное, уже все будем тут жить.

– Думаешь?

– Ну, мы должны быть там, где есть Шекспир. Ты останешься в квартире родителей?

– Господи, нет. Мне нужно оттуда выбираться.

– Тогда, видимо, тебе придется перебраться в какую-нибудь трущобу в Квинсе, как и всем нам.

Я склонился к ней, мы стукнулись плечами, и она робко мне улыбнулась.

– Опять будем жить друг у друга на башках, как в Замке?

– Почему нет, не понимаю.

Улыбка Мередит погасла, она покачала головой:

– Как раньше уже не будет.

Я обхватил ее рукой за шею, притянул к себе и поцеловал в висок. Почувствовал, как она вздохнула, и, когда она выдохнула печаль, вдохнул ее. Нет, как раньше не будет. С этим я спорить не мог.

В воскресенье вечером мы вылетели обратно в О’Хэйр, первым классом – подарок Калеба. В Замок мы прибыли первыми, поскольку занятия начинались только в среду. (Я был за это благодарен. Что бы ни происходило между Мередит и мной – мы не говорили об этом с нашего неудачного «свидания» в «Свинской голове», – я не был готов обсуждать это с кем-то еще.) Я оторвал бирку Ла-Гуардии со своего чемодана и поставил его у изножья кровати. На мгновение я замешкался, глядя в тот угол комнаты, который занимал Джеймс. Мои семейные трагедии и то, как всецело я отвлекся на Мередит, позволили мне на неделю-другую выбросить Джеймса из головы. Я говорил себе, что отчаяние ревности, охватившее меня во время рождественской маски, было просто минутным помешательством, побочным эффектом коварной театральной магии. Но, стоя в Башне, ощущая в комнате его тень, я чувствовал, как оно опять медленно подкрадывается ко мне.

Неверными ногами я спустился по лестнице и провел еще одну ночь с Мередит – другого лекарства я придумать не мог.

Сцена 2

В среду с самого утра на доске объявлений вывесили извещение о прослушивании во втором семестре.

Всех студентов четвертого и второго курсов, а также приглашенных студентов третьего курса просят подготовить двухминутные монологи для «Короля Лира».

Ниже висело расписание прослушиваний и репетиций. Первым шел Александр, без зрителей. Потом он должен был посмотреть показ Рен, она – мой, я – Филиппы, та – Джеймса, а он – Мередит.

Следующую неделю мы провели, спешно готовя новые фрагменты к прослушиванию, в полнейшем изумлении от выбора пьесы. За пятьдесят лет в Деллакере никогда не брались за «Лира», скорее всего, потому, что (как отметил Александр) выпускать в главной роли нежного двадцатилетку было совершенным абсурдом. Как Фредерик и Гвендолин собирались решить эту проблему, мы понять не могли.

В восемь вечера в день прослушивания я в одиночестве сидел за нашим столом в «Свинской голове», притягивая нехорошие взгляды компаний, которым был нужен столик. Мередит только что ушла, чтобы подготовиться к своему выходу, а Филиппа, думал я, скоро должна прийти. Я посмотрел ее прослушивание – отличная интерпретация Таморы, – и мне не терпелось обсудить распределение с кем-то, кто уже выступил. (Александра и Рен нигде не было видно.) Я допил пиво, но в бар не пошел: столик бы точно заняли, если бы я встал.

К счастью, Филиппа примчалась всего минут пять спустя. Ее волосы были взлохмачены ветром и спутаны, щеки горели розовым от холодных зарядов снега, летевших вдоль улицы. Когда она села, я спросил:

– Выпьешь?

– Боже, да. Чего-нибудь теплого.

Я выскользнул из-за стола, пока она складывала в углу свои покровы: шарф, шапку, перчатки, пальто. Вернулся я от бара с двумя кружками горячего сидра, и Филиппа подняла свою в безмолвном тосте, прежде чем сделать большой глоток.

– По-моему, там ад замерз, – сказал я, смахивая с лавки снег, нападавший с шапки и шарфа Филиппы.

– Поверю, когда увижу распределение. – Она вытерла с губ липкие капли сидра. – Как думаешь, что будет?

– Мне угадать? Про Лира понятия не имею, но Рен явно будет Корделией. Вы с Мередит Регана и Гонерилья. Я, наверное, Олбени, Джеймс – Эдгар, Александр – Эдмунд.

– По поводу последнего я бы не была так уверена.

– Почему нет?

Она поерзала, взглянула на трех танцоров, потягивавших за соседним столом белое вино из бокалов на высоких ножках. Когда она пригнулась к столу, я инстинктивно повторил ее движение. Мы оказались так близко, что прядь ее волос щекотала мне лоб.

– В общем, я только что смотрела прослушивание Джеймса, – сказала она.

– Что он читал? – спросил я. – Он мне не говорил.

– Ричарда Плантагенета, вторая «Генриха VI». Его заставлю я сложить венец, / По книгам правя, он вредит стране[66]66
  У. Шекспир. Генрих VI (часть вторая). Акт I, сцена 1.


[Закрыть].

– Серьезно? Монолог такой… Не знаю, агрессивный. Как-то не в его духе.

– Да. Он дошел до «Настанет день, и Йорк возьмет свое» и сразу будто стал другим человеком. – Она медленно покачала головой. – Ты бы его видел, Оливер. Он меня напугал, честно.

На мгновение я онемел, потом пожал плечами:

– Молодец, чего.

Она бросила на меня такой скептический взгляд, что я едва не рассмеялся.

– Пип, я серьезно, – сказал я. – Он молодец. Он мне в начале года сказал, что устал играть типаж, и у него всегда был подходящий диапазон, ему просто никогда не давали его показать, потому что все такие роли всегда уходили Ричарду. Так чего напрягаться? Теперь у него есть шанс показать что-то новое.

Она вздохнула.

– Наверное, ты прав. Видит бог, я бы хотела получить шанс сделать что-то новое.

– Может, в этот раз все поменяют. Динамика другая.

Я неопределенно кивнул в конец стола, где полтора месяца назад мог бы сидеть Ричард. Он стал постоянным слепым пятном в поле моего – и, как я подозревал, всеобщего – периферического зрения.

– Ну, ты не совсем неправ, – сказала Филиппа, отводя глаза; она смотрела в сторону двери, куда-то в пространство. – В любом случае, я удивлюсь, если Джеймса не назначат на Эдмунда.

Я не принял ее предсказание всерьез (дурак, что делать). Наш разговор двинулся в другом направлении, и два часа прошли спокойно, пока не явилась Мередит, принеся с собой небольшой снежный вихрь.

– Вот распределение, и вы даже не представляете себе какое, – сказала она, шлепнув по столу листом бумаги.

Я даже не успел спросить, где остальные.

Мы с Филиппой едва не сшиблись головами, попытавшись одновременно заглянуть в список; она подавилась и выплюнула сидр через стол.

– Лира будет играть Фредерик?

– Камило – Олбени? – сказал я. – Что за черт?

– Это не все, – отозвалась Мередит, борясь с шарфом. – Читайте до конца, это полное безумие.

Мы снова склонили головы, на этот раз осторожнее. Фредерик и Камило шли первыми, за ними четвертый курс, потом третьекурсники, и второкурсники последними.

Распределение на «Короля Лира» следующее:

Король Лир – Фредерик Тисдейл

Олбени – Камило Варела

Корделия – Рен Стерлинг

Регана – Филиппа Коста

Гонерилья – Мередит Дарденн

Эдмунд – Джеймс Фэрроу

Эдгар – Оливер Маркс

Шут – Александр Васс

Корнуолл – Колин Хайленд

Я бросил читать после Колина и уставился на Мередит с открытым ртом.

– Да что ж они такое творят?

– Хз, – ответила она, продолжая возиться с шарфом, который запутался у нее в волосах. Я машинально вскинул руку помочь, но стукнулся запястьем о столешницу снизу и передумал. – Как будто перетасовали всех парней, а потом решили, что девушек трогать – слишком большой напряг.

Филиппа: Александр обалдеет.

Я: Если на то пошло, я – обалдел.

Мередит: Оливер, честное слово, ты себя ведешь, как будто тебе одолжение сделали. Ты вообще-то это заслужил.

Ее лицо скрылось – она сдалась и, бросив распутывать шарф, стала снимать его через голову. Филиппа взглянула на меня, подняла брови. Я мог бы списать тающее тепло в животе на сидр, но моя кружка давно была пуста.

Мередит вынырнула и швырнула провинившийся шарф поверх вещей Филиппы.

– Тут только вы двое? – спросила она.

– Какое-то время был я один, – ответил я. – Где все?

– Рен после прослушивания вернулась в Замок и сразу легла, – сказала Мередит. – Надо понимать, не хочет довести себя до очередного «приступа», – так мы стали называть обморок Рен во время монолога леди Анны.

Что с ней было, никто, похоже, так и не понял. «Нервное истощение», так это описал врач из Бродуотера, но диагноз Александра, «комплекс вины», казался более правдоподобным.

– А что Джеймс? – спросила Филиппа.

– Сидел на моем прослушивании, но его совсем накрыло, – сказала Мередит. – Психует. Ну ты знаешь. – Это было обращено ко мне, хотя я вообще-то ничего такого не знал. – Я его спросила, придет ли он в бар, и он сказал: нет, хочет прогуляться.

Брови Филиппы поднялись еще выше – так высоко, что почти исчезли в волосах.

– В такую погоду?

– Вот и я говорю. А он сказал, что ему нужно проветрить голову и ему все равно, что там в распределении; завтра утром будет то же самое.

Я перевел взгляд с Мередит на Филиппу и медленно произнес:

– Ладно. А где тогда Александр?

Филиппа: С Колином, наверное.

Я: Но… откуда ты знаешь?

Мередит: Да это вроде все знают.

Я: Он сказал, что никто!

Филиппа: Да ладно. Единственный, кто думает, что никто не знает, это Колин.

Я покачал головой, осмотрел переполненный зал.

Я: А чего мы вообще притворяемся, что тут можно что-то от кого-то утаить?

Мередит: Школа искусств, прошу любить и жаловать. Как говорит Гвендолин: «Когда входите в театр, кое-что нужно оставить за порогом: достоинство, скромность и личное пространство».

Филиппа: Я думала, достоинство, скромность и личную гордость.

Я: Мне она говорила про достоинство, скромность и сомнения в себе.

Мы все замолчали, потом Филиппа сказала:

– Что ж, это многое объясняет.

– Ты думаешь, у нее по три разных наименования для каждого студента? – спросил я.

– Наверное, – ответила Мередит. – Меня просто удивляет, что она считает самой большой моей проблемой личное пространство.

– Может, она хотела подготовить тебя к тому, что тебя будут раздевать глазами, лапать и разве что не насиловать в каждом нашем спектакле? – спросила Филиппа.

– Ха-ха, я – сексуальный объект, очень смешно. – Мередит закатила глаза. – Вот честное слово, могла бы просто в стриптизерши пойти.

Филиппа фыркнула в кружку и сказала:

– Всем нужен запасной план.

– Ага, – ответила Мередит. – Ты всегда можешь поменять пол, окончательно стать мальчиком и называть себя Филипп.

Они надулись друг на друга, и я, попытавшись разрядить обстановку, произнес:

– Надо понимать, мой план Б – экзистенциальный кризис.

– Не так плохо, – сказала Филиппа. – Можешь просто сыграть Гамлета.

Мы выпили еще шесть кружек сидра на троих, безрезультатно дожидаясь кого-нибудь из наших. Раньше распределение никогда не вызывало настолько мало интереса. Мы пили, болтали и вяло смеялись, но невозможно было не думать о том, что у всех поменялись приоритеты. Рен теперь слишком хрупка, чтобы пройти привычный путь от КОФИЯ до бара. Джеймс слишком не в себе. Александр занят другим. Блажь, которой повиновалось руководство Деллакера, тоже невозможно было постичь. С чего они вдруг нарушили полувековой бойкот на «Лира» и воткнули к нам Фредерика и Камило? Надевая в конце вечера куртку и перчатки, я говорил себе, что они просто пытаются закрыть дыру, оставшуюся на месте Ричарда. Но другой неотвязный голос в глубине головы спрашивал, нет ли для этого менее очевидных мотивов. Возможно ли, что они, как и Колборн, нам не доверяют? Может быть, Фредерик и Камило были не просто нашими товарищами по постановочной группе и преподавателями. Может быть, они наконец-то начали понимать, какая опасность нам угрожала.