Текст книги "Словно мы злодеи"

Автор книги: М. Л. Рио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

Сцена 6

Из медпункта меня отпустили только в одиннадцать. У меня был сломан нос, но перелом оказался неосложненный. К спинке носа мне приклеили пластырем шину, чтобы не искривился, а ниже нее под обоими глазами разрастались красно-фиолетовые синяки. Гвендолин и Фредерик заходили, спрашивали, что случилось, бесконечно извинялись, потом попросили, чтобы я никому по возможности ничего не говорил, а если кто-то из студентов спросит, сказал, что произошел несчастный случай. Нам, сказали они, меньше всего сейчас нужны новые сплетни и новые неприятности. К возвращению в Замок я так и не решил, послушаюсь я их или нет.

Я сразу пошел наверх, но не в Башню. Вряд ли Джеймс был там, но рисковать я не хотел. Вместо этого я тихонько поскребся к Александру. Услышал, как задвинули внутри ящик, и через секунду Александр появился на пороге, держась за дверную ручку.

– Твою же мать, Оливер, – сказал он. – Пип мне рассказала, что случилось, но я не думал, что все настолько плохо.

Глаза у него были налиты кровью, губы сухие и потрескавшиеся. Выглядел он ненамного лучше меня.

– Я вообще-то не хочу об этом говорить.

– Можно понять. – Он шмыгнул носом и вытер его рукавом. – Я могу помочь?

– Голова, сука, болит невыносимо, и прямо сейчас я бы не отказался потерять чувствительность от шеи вверх.

Он открыл дверь пошире.

– Доктор вас ждет.

Я не часто заходил к Александру, и меня всегда удивляло, как у него темно. За последние несколько недель он успел завесить окно гобеленом. Кровать его была погребена под грудой книг, которые он собрал и свалил на и без того загроможденный стол. Пол был усеян скомканной папиросной бумагой, сломанными спичками и грязной одеждой. Александр махнул в сторону кровати, и я благодарно плюхнулся на матрас; пульс тяжело стучал у меня между висками.

– Можно спросить, что произошло? – сказал он, роясь в верхнем ящике стола. – Я не буду на тебя наседать с подробностями. Просто хочу знать, не спихнуть ли Джеймса в озеро в следующий раз, как мы с ним увидимся.

Не понимая, было это замечание просто обычной для Александра мрачной шуткой или чем-то более обдуманным, я поерзал на кровати, списал все на свою застарелую паранойю и решил не обращать внимания.

– Ты его в последнее время часто видишь? – спросил я. – У меня такое ощущение, что он вечно не здесь.

– Приходит и уходит. Тебе лучше знать, чем мне.

– Он обычно приходит после того, как я ложусь, а когда встаю, его уже нет.

Александр вынул из пакетика несколько мелких соцветий травы и покрошил их на папиросную бумагу.

– По мне, так он слишком углубился в роль. Метод, вот это все. Уже не понимает, где кончается Эдмунд и начинается он сам.

– Это не очень хорошо.

Александр взглянул на меня и мой разбитый нос.

– Однозначно. – Скривился, словно прикусил язык. – Тебе дали какие-нибудь обезболивающие?

Я вынул из кармана пузырек с мелкими белыми таблетками.

– Шикарно, – сказал он. – Дай две.

Я протянул ему таблетки. Он растолок их через пакетик и посыпал получившимся порошком траву, лежавшую на бумаге. Потом снова залез в ящик и вытащил еще один загадочный пузырек. Открыл, постучал горлышком по ладони. Снова белый порошок, помельче. Он добавил его в косяк, не сказав мне, что это. Я не спрашивал.

– Так что случилось? – спросил он, принимаясь скручивать. – Вы проходили бой из третьей пятого, и он тебе просто взял и вломил?

– В общих чертах.

– Что за хрень?! С чего?

– Поверь, хотел бы я знать.

Он облизнул клейкий край бумаги, потом пригладил его кончиком пальца. Скрутил конец, сделал крохотный завиток и протянул косяк мне.

– Вот, – сказал он. – Скури за раз, и неделю ничего не будешь чувствовать.

– Класс.

Я встал, ухватился за спинку его стула. У меня стучало в голове.

– Ты норм?

– Буду через несколько минут.

Я его, похоже, не убедил.

– Уверен?

– Да, – сказал я. – Все будет хорошо.

Я на ощупь, как слепой, пошел к двери, перехватывая руками мебель, пока не добрался до противоположной стены.

– Оливер, – произнес Александр, когда я открыл дверь.

– Да?

Когда я обернулся, он бросил мне зажигалку, показал на свой нос и грустно улыбнулся. Я потрогал лицо. На верхней губе была свежая кровь.

Как правило, в Замке мы не курили. Я вышел через боковую дверь и встал на дорожке с косяком, сплифом, как его там, крепко зажав его губами. Вдохнул, как два года назад научил меня Александр, глубоко, всеми легкими. Было холодно, даже для февраля, и мое дыхание вместе с дымом вышло изо рта, одной длинной спиралью. Пазухи носа казались тяжелыми и плотными, словно их забило глиной. Я гадал, когда сойдут синяки и будет ли мой нос выглядеть прежним через неделю.

Я прислонился к стене и попытался больше не думать, я был уверен, что иначе доведу себя и спячу. В лесу было тихо, но в то же время он полнился мелкими звуками – далекое уханье совы, сухой шорох листьев, ветер, шелестящий в кронах деревьев. Понемногу мой мозг каким-то образом отделился от остального тела. Я по-прежнему чувствовал боль, по-прежнему корчился в тисках непринятого решения, но между мной, мыслями и чувствами что-то было: легкий туман, задник в контровом, за которым медленно двигались силуэты театра теней. Из-за холода или из-за косяка Александра так вышло, я сказать не мог, но постепенно тело начало неметь.

Открылась и закрылась дверь. Я взглянул на нее без ожидания и без интереса. Мередит. Она секунду помялась на крыльце, потом спустилась. Я не шевельнулся. Она вынула у меня изо рта косяк, бросила его на землю и поцеловала меня, прежде чем я успел заговорить. Тупое биение боли поднялось от моей переносицы в мозг. Ладони Мередит тепло лежали у меня на щеках, губы ее притягивали, как магнит. Она взяла меня за руку, как много недель назад, и повела обратно в дом.

Сцена 7

Почти весь следующий день я проспал, придя в себя лишь на пару секунд, когда Мередит выскользнула из постели, зачесала мне волосы со лба и ушла на занятия. Я что-то ей пробормотал, но слова так толком и не оформились. Сон снова заполз на меня, как ласковый мурлычущий домашний зверь, и следующие восемь часов я не просыпался. А когда проснулся, на кровати рядом со мной сидела, положив ногу на ногу, Филиппа.

Я мутными глазами посмотрел на нее, покопался в путаных воспоминаниях о вчерашнем вечере, не зная, есть на мне что-то под одеялом или нет. Когда я попытался сесть, она толкнула меня обратно.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– А выгляжу как?

– Честно? Ужасно.

– Совпадение? Нет. Сколько времени?

За окнами было уже темно.

– Без четверти девять, – сказала Филиппа, наморщив лоб. – Ты весь день проспал?

Я застонал, заворочался, не желая поднимать голову.

– Почти. Как позанимались?

– Очень тихо.

– Почему?

– Ну, без тебя нас было только четверо.

– А кого еще не было?

– А сам как думаешь?

Я медленно отвернулся от нее, не отрывая голову от подушки, и уставился в стену. От этого движения в пазухах стрельнула боль, которая меня отвлекла – но ненадолго.

– Ты, наверное, ждешь, чтобы я спросил, где он, – сказал я.

Она потянула край одеяла, загнутого поперек моей груди.

– Никто его со вчера не видел. После репетиции он просто исчез.

Я хмыкнул и сказал:

– Там есть «но», я слышу, как оно надвигается.

Она вздохнула, ее плечи чуть поднялись и опустились куда ниже прежнего.

– Но сейчас он вернулся. Он наверху, в Башне.

– В таком случае я останусь здесь, пока Мередит меня не выпнет.

Ее губы сложились в плоскую розовую черту. Глаза за очками – я не знал, почему она в очках, она же ничего не читала, – полнились дремотной океанской синевой, терпеливые, но усталые.

– Ладно тебе, Оливер, – тихо сказала она. – Сходи поговори с ним, это же не больно.

Я показал на свое лицо:

– Как видишь, бывает больно.

– Слушай, мы все тоже на него злимся. По-моему, там, где Мередит стояла, когда он вошел, пол обгорел. Даже Рен с ним не хочет разговаривать.

– Хорошо, – сказал я.

– Оливер.

– Что?

Она подперла щеку рукой и улыбнулась – необъяснимо и неохотно.

– Что? – повторил я, уже с опаской.

– Ты, – сказала она. – Ты знаешь, я бы сюда не пришла, если бы на твоем месте был кто-то другой.

– Что это значит?

– Это значит, что у тебя куда более веская причина злиться, чем у всех нас, но еще ты первый его простишь.

Нехорошее ощущение, что Филиппа видит меня насквозь, заставило меня поглубже вжаться в матрас.

– Да неужели? – сказал я, но это прозвучало слабо и неубедительно даже для меня.

– Ага. – Ее улыбка погасла. – Мы сейчас не можем себе позволить вцепиться друг другу в глотки. Все и так довольно плохо.

Внезапно она показалась очень хрупкой. Тонкой и прозрачной, как больная раком. Невозмутимая Филиппа. Меня охватило диковатое желание просто обнять ее, устыдившись того, что я, хоть и ненадолго, в чем-то ее заподозрил. Мне хотелось затащить ее под одеяло и прижать к себе. Я почти сделал это, потом вспомнил, что я (вероятно) не одет.

– Хорошо, – сказал я. – Я с ним поговорю.

Она кивнула, и мне показалось, что я увидел, как за ее очками блеснула слеза.

– Спасибо. – Она подождала секунду, поняла, что я не шевелюсь, и спросила: – Так, а когда?

– Эм… через минутку.

Она моргнула, всякий след слезы – если она вообще была – пропал.

– Ты голый? – спросила она.

– Не исключено.

Она вышла из комнаты. Я не спеша оделся.

Поднимаясь в Башню, я выяснил, что двигаюсь как в замедленной съемке. Не было ощущения, что я иду наверх увидеться с Джеймсом впервые за пару дней. Ощущение было такое, будто я в последний раз на самом деле виделся с ним, говорил, общался по-настоящему задолго до Рождества. Дверь на верхней площадке была приоткрыта. Я нервно облизнул губы и толкнул ее.

Он сидел на краю кровати, глядя в пол. Но кровать была не его – моя.

– Удобно? – спросил я.

Он быстро встал и сделал два шага вперед.

– Оливер…

Я поднял руку, ладонью к нему, как страж на мосту.

– Нет – просто постой там, минутку.

Он остановился посреди комнаты.

– Ладно. Все, что хочешь.

Пол ходил у меня под ногами ходуном. Я сглотнул, подавляя прилив какой-то странной, отчаянной нежности.

– Я хочу тебя простить, – выпалил я. – Но, Джеймс, сейчас я бы тебя убил, вот правда.

Я потянулся к нему, сжал в кулаке воздух.

– Я хочу… Господи, я даже объяснить это не могу. Ты как птица, знаешь?

Он открыл рот – на языке у него крутился вопрос, какое-то выражение недоумения. Я резко, некрасиво рубанул рукой, останавливая его. Мысли мои сыпались маниакально и хаотично.

– Александр был прав, Ричард не воробей, это ты воробей. Ты… не знаю, вот это хрупкое, ускользающее, и у меня такое чувство, что, если бы я только тебя поймал, я бы мог тебя раздавить.

У него сделалось невыносимое раненое лицо, он не имел на это права, не в тот момент. Полдесятка взаимоисключающих чувств ревели во мне все сразу, я сделал огромный, неуклюжий шаг к Джеймсу.

– Я так смертельно хочу на тебя настолько разозлиться, чтобы у меня получилось это сделать, но не могу, поэтому злюсь на себя. Ты вообще понимаешь, как это несправедливо?

Голос мой звучал высоко и напряженно, как у мальчишки. Он меня бесил, поэтому я громко выругался:

– В жопу! В жопу это все, меня, тебя – твою мать, Джеймс!

Мне хотелось повалить его на пол, побороть – …И что дальше? Жестокость этой мысли встревожила меня, и я, сдавленно зарычав от бешенства, схватил книгу, лежавшую на сундуке у кровати Джеймса, и швырнул в него, бросил ему в ноги. Это был «Лир» в бумажной обложке, мягкий и безобидный, но Джеймс вздрогнул, когда книга ударилась о него. Она с шелестом упала к его ногам, одна страница косо повисла, оторвавшись от корешка. Когда Джеймс поднял глаза, я сразу отвел взгляд.

– Оливер, я…

– Не надо! – Я ткнул в его сторону пальцем, веля замолчать. – Не надо. Просто дай мне… просто… минуту.

Я пальцами зачесал волосы со лба. За переносицей у меня повис твердый шар боли, глаза начинали наполняться слезами.

– Что в тебе такое? – спросил я, и мой голос прозвучал вязко из-за попытки выровнять его. Я всматривался в Джеймса, дожидаясь ответа, который, это я знал, мне не дадут. – Я должен тебя сейчас ненавидеть. И хочу – Господи, еще как хочу! – но этого недостаточно.

Я покачал головой в совершенной растерянности. Что с нами творилось? Я искал в лице Джеймса какой-то намек, подсказку, за которую мог бы ухватиться, но он очень долго молчал, только дышал, и лицо у него кривилось, словно дышать было больно.

– Я ненавижу собственное имя, – сказал он. – За то, мой ангел, что оно – твой враг[69]69
  У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт II, сцена 2.


[Закрыть].

Сцена на балконе. Недоверие мешало мне гадать, что это значит, и я сказал:

– Не начинай, Джеймс, пожалуйста, – можем мы сейчас побыть просто собой?

Он присел, поднял покалеченную пьесу.

– Прости, – сказал он. – Сейчас легче быть Ромео, или Макбетом, или Брутом, или Эдмундом. Кем-нибудь другим.

– Джеймс, – повторил я, уже мягче, – у тебя все нормально?

Он покачал головой, не поднимая глаз. Голос его вышел изо рта испуганными, осторожными шажками.

– Нет. Не нормально.

– Ладно. – Я переступил с ноги на ногу. Пол по-прежнему казался недостаточно твердым. – Можешь сказать, что не так?

– Ну… – ответил он со странной, водянистой улыбкой. – Нет. Всё.

– Прости, – сказал я, и это прозвучало как вопрос.

Он сделал шаг вперед, преодолел небольшое расстояние между нами, поднял руку и прикоснулся к синяку, расползшемуся под моим левым глазом. Разряд боли. Я вздрогнул.

– Это я должен прощения просить, – сказал он. Я переводил взгляд с одного его глаза на другой. Серые, как сталь, золотые, как мед. – Я не знаю, что меня заставило так поступить. Я раньше никогда не хотел сделать тебе больно.

Кончики пальцев у него были как лед.

– А теперь? – сказал я. – Почему?

Его рука безжизненно повисла вдоль тела. Он отвернулся и сказал:

– Оливер, я не знаю, что со мной не так. Я хочу сделать больно всему миру.

– Джеймс. – Я взял его за руку, развернул к себе.

Не успев решить, что делать дальше, я ощутил на груди его руку и опустил глаза. Его ладонь была прижата к моей майке, пальцы лежали на ключице. Я ждал, притянет он меня к себе или оттолкнет. Но он просто смотрел себе на руку, как на что-то непривычное, чего прежде не видел.

Сцена 8

Февраль надолго не задержался. Миновала середина месяца, прежде чем я перестал по ошибке ставить на письменных работах «январь». Сдача семестровых этюдов надвигалась все быстрее – и, хотя Фредерик и Гвендолин были необычайно добры при распределении сцен, мы отчаянно пытались не утонуть в море текста, который надо было выучить, книг, которые надо было прочитать, учебников, которые надо просмотреть, и работ, которые надо было сдать к сроку. Как-то воскресным вечером Джеймс, я и девочки собрались в библиотеке, пройти сцены, которые нужно было показать на занятиях на следующей неделе. Джеймсу и Филиппе достались Гамлет и Гертруда; Мередит и Рен – Эмилия и Дездемона; а я ждал Александра, чтобы он читал за Арсита со мной-Паламоном.

– Вот честное слово, – сказала Филиппа, в четвертый раз запнувшись на той же реплике, – они что, умерли бы, если бы дали мне Офелию? При всем богатстве воображения я недостаточно стара, чтобы быть твоей матерью.

– Хотел бы я иного! – сказал Джеймс.

Филиппа тяжело вздохнула.

– Что сделала я, чтобы ты посмел / Язык так грубо распускать со мною?

– То, от чего мутнеет милосердье / И даже краска чистого стыда[70]70
  У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 4.


[Закрыть].

Они продолжили тихонько спорить. Я откинулся на спинку дивана и какое-то время смотрел, как Мередит расчесывает волосы Рен. Они были хороши, как картинка: свет огня мягко играл на их лицах, подсвечивая изгибы губ и ресниц.

Рен: Сули тебе весь мир – ты б согласилась? [71]71
  У. Шекспир. Отелло. Акт IV, сцена 3.


[Закрыть]

Мередит:

 
Мир так огромен, велика цена
За мелкий грех.
 

Рен: Да ты бы отказалась.

Я снова взялся за блокнот. Текст был исчиркан и подчеркнут четырьмя разными цветами и так беспорядочно исписан пометками, что трудно было отыскать исходные слова. Я забормотал про себя, голоса остальных тихонько покачивались среди шепота и потрескивания огня. Прошло пятнадцать минут, потом двадцать. Я уже начинал нервничать, и тут внизу открылась дверь.

Я выпрямился.

– Наконец-то.

Шаги быстро поднимались по лестнице, и я сказал:

– Пора бы уже, я тебя весь вечер жду, – прежде чем понял, что это не Александр.

– Колин, – сказала Рен, прерывая сцену.

Он кивнул, его руки неловко шевелились в карманах куртки.

– Извините за вторжение.

– В чем дело-то? – спросил я.

– Александра ищу. – Щеки у него порозовели, но я сомневался, что это имеет какое-то отношение к холоду.

Филиппа и Мередит переглянулись, потом Мередит сказала:

– Мы думали, он с тобой.

Колин кивнул, его взгляд метался по комнате, намеренно избегая нас.

– Да, он сказал, что мы встретимся в пять и выпьем, но я его не видел и ничего не слышал. – Он пожал плечами. – Как-то начал волноваться, понимаете?

– Да. – Филиппа уже поднималась из кресла. – Кто-нибудь хочет посмотреть в его комнате? Я гляну в кухне, вдруг он записку оставил.

– Я схожу.

Колин почти выбежал из библиотеки, ему явно не терпелось выйти в коридор, где мы не будем на него таращиться.

Мередит: Как думаете, что там?

Я: Не знаю. Он никому из вас ничего не говорил?

Рен: Нет, но с ним в последнее время что-то не то.

Джеймс: Можно подумать, со всеми нами то.

Рен нахмурилась и посмотрела на меня. Мне было нечего добавить, поэтому я просто пожал плечами. Она открыла рот, но что собиралась сказать, мы так и не узнали, потому что в библиотеку снова ввалился Колин; вся краска с его лица ушла.

– Он у себя – и там нехорошо, там совсем нехорошо!

На последнем слове его голос пресекся, и мы все вскочили на ноги. Уже в коридоре нас догнал раздавшийся из кухни голос Филиппы, звучащий нервно и высоко:

– Ребят? Что там у вас?

Дверь ударилась в стену, когда Колин распахнул ее настежь. Книги, одежда и мятая бумага были разбросаны по всей комнате, точно здесь взорвалась бомба. Александр лежал на полу, его руки и ноги были согнуты под причудливыми углами, голова закинута назад, точно ему сломали шею.

– О господи, – сказал я. – Что делать-то?

Джеймс пронесся мимо меня.

– С дороги уйди. Колин, подними его, сможешь?

Рен ткнула пальцем в дальнюю часть комнаты:

– Это что там?

Пол под кроватью был усеян пузырьками от таблеток и пластиковыми пакетиками, задвинутыми поглубже, так что их было едва видно за низко свисавшим углом одеяла. С некоторых были оторваны аптечные ярлыки, остались только белые бумажные лохмотья.

Джеймс опустился рядом с Александром на колени, сжал его запястье, ища пульс. Колин оторвал его голову от пола – и с губ Александра сорвался какой-то звучок.

– Живой, – сказал я. – Он, наверное, просто…

Голос у Джеймса был тонкий и напряженный:

– Заткнись на секунду, я не могу…

Филиппа появилась у нас за спиной, в дверях комнаты.

– Что происходит?

Александр что-то пробормотал, и Колин склонился к его лицу.

– Не знаю, – сказал я. – Наверное, чем-то передознулся.

– О господи. Что? А на чем он сидел, кто-нибудь знает?

– Пульс у него совсем неровный, – быстро и тихо произнес Джеймс. – Его в больницу надо. Кто-нибудь, идите вниз, звоните в скорую. И, кто-нибудь, соберите всю эту дрянь.

Он кивнул в сторону пузырьков под кроватью.

Колин, баюкавший мокрую от пота голову Александра на коленях, побледнел.

– Нельзя же это все отправить в больницу – ты хочешь, чтобы его исключили?

– А ты предпочтешь, чтобы он умер? – огрызнулся Джеймс.

Колин не успел ответить, тело Александра свело судорогой, зубы сжались, мышцы задергались.

– Делаем, как он сказал, – распорядилась Мередит. – Кто-нибудь, быстро к телефону.

Она присела рядом с Джеймсом и стала выгребать пузырьки из-под кровати. Александр застонал, заскреб рукой по полу. Колин схватил его руку, крепко стиснул, слегка качнулся вперед. Рен забилась в угол и сжалась там, обхватив себя руками; казалось, ее тошнит. Мой желудок пытался выйти через рот.

Филиппа ухватила меня за руку.

– Оливер, можешь…

– Да, я пошел, присмотри за Рен.

Я выскочил из комнаты и помчался вниз по лестнице на негнущихся, не слушающихся меня ногах. Сорвал трубку и набрал 911.

Ответили. Женский голос. Равнодушный. Деловой.

– Девять-один-один, что у вас случилось?

– Я в Замке на территории школы Деллакера, и нам срочно нужна скорая.

– Какого рода происшествие? – такая спокойная, такая холодная. Я боролся с желанием заорать на нее: «Срочно! Вам это что-нибудь говорит?» – Какая-то передозировка, не знаю. Присылайте помощь, быстро.

Я уронил трубку, дал ей выпасть из моей руки, рывком натянуть провод и закачаться на нем, как повешенный на веревке. Я слушал жестяной голос в телефоне, далекие звуки отчаяния и волнения наверху и думал только одно: почему? Почему наркотики, почему передоз, что он наделал что наделал что наделал что наделал? Обратно наверх я пойти не мог, но и на месте стоять не мог, меня ужасало то, что я могу сказать, когда полиция и парамедики начнут задавать вопросы. Я оставил трубку висеть и распахнул дверь, не взяв ни куртку, ни шарф, ни перчатки – ничего.

Идя по дорожке, где гравий, как мелкие льдинки, колол мне ноги сквозь носки, я набрал скорости. Когда я ступил на землю – покрытую грязным одеялом лежалого снега и сосновых иголок, – то уже бежал во всю мочь. Сердце тяжело колотилось на холоде, кровь ломилась по венам, грохотала и шумела в ушах, пока плотину в пазухах не прорвало и кровь снова не полила у меня из носа. Я бежал напрямик через лес, ветки и шипы рвали мне лицо, руки и ноги, но я их едва чувствовал, мелкие уколы боли терялись в рычании и реве паники. Я свернул с тропы, углубляясь в лес, так глубоко, что не знал, смогу ли найти дорогу обратно, настолько глубоко, чтобы меня никто не услышал. Когда мне показалось, что у меня сейчас лопнет сердце или легкие, я упал на четвереньки на заледенелые листья и стал выть на деревья, пока у меня не оборвалось что-то в горле.