Текст книги "Словно мы злодеи"

Автор книги: М. Л. Рио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Сцена 17

Три дня спустя я остался в Башне один, готовился к маске и к нашему урезанному представлению «Ромео и Джульетты». Костюмеры одели нас в стиле, который сами описали как «carnevale кутюр»; насколько я понял, он не относился ни к какому конкретному историческому периоду, но требовал обилия бархата и золотого шитья. Я осмотрел свое отражение в зеркале, повернулся одним боком, потом другим. Походил я на мушкетера, но из самых ярких и обеспеченных. Короткий плащ, который мне выдали, висел на одном плече, поперек груди шла удерживающая его искрящаяся лента. Я смущенно ее подергал.

Джеймс и девочки уже ушли (кроме Рен, которая, насколько мы знали, все еще лежала в медпункте), да и у меня оставалось всего несколько свободных минут. Я попытался натянуть сапоги стоя, но быстро повалился на бок на кровать и завершил процесс уже там. Маска лежала на тумбочке, глядя на меня пустыми глазами. Красивая, прямо-таки волшебная вещь – исчерченная наискосок пересекающимися золотыми линиями, ромбы между которыми были закрашены мерцающим синим, черным и серебряным. (Их сделали для нас по мерке студенты художественного факультета, так что ни на кого другого они бы правильно не сели, и нам сказали, что мы можем оставить их себе.) Я неловкими пальцами завязал шелковую ленту на затылке, вполголоса бормоча свои первые реплики, потом взглянул на себя в последний раз и поспешил вниз по лестнице.

Александр был в библиотеке, но поначалу я его даже не узнал, и он меня так напугал, что я отступил назад. Он поднял голову от тонкой полоски белого порошка на кофейном столике. Его пронзительные глаза смотрели на меня из двух глубоких отверстий в зелено-черной маске, пошире моей и не такой изящной, сужавшейся к концу носа в тонкое дьявольское острие.

– Ты что делаешь? – спросил я громче, чем собирался.

Он покрутил между пальцами трубочку от шариковой ручки и сказал:

– Просто решил немножко кайфануть перед балом. Хочешь присоединиться?

– Что? Нет. Ты серьезно?

– Серьезней, чем обычно, и тебе / Пристало то же[64]64
  У. Шекспир. Буря. Акт II, сцена 1.


[Закрыть].

Он склонился к столу и с силой вдохнул. Я отвернулся, не желая смотреть, я был зол на него по какой-то неуловимой, бестолковой причине. Услышав, как он выдохнул, я снова повернулся к нему. Дорожка исчезла, а он сидел, положив руки на колени и откинув голову назад; глаза его были полузакрыты.

– Так, – сказал я. – И давно это продолжается?

– Ты меня отчитывать собрался?

– Основания есть, – ответил я. – Остальные знают?

– Нет. – Он поднял голову и уставился на меня пугающе пристально. – И я жду, что так и останется.

Я взглянул на часы; мысли у меня путались.

– Мы опоздаем, – коротко сказал я.

– Тогда идем.

Я вышел из библиотеки, не глядя, пойдет ли он следом. Уже на тропе, на полпути к Холлу, он наконец догнал меня и пошел со мной рядом.

– Ты весь вечер будешь от меня нос воротить?

Он настолько походя это спросил, что я был уверен: ему наплевать, даже если буду.

– Подумываю об этом, да.

Он снова рассмеялся, но смех прозвучал как-то искусственно. Я нетерпеливо двинулся дальше. Мне хотелось от него уйти, затеряться в толпе, среди людей, которых я не знал, и не думать о случившемся еще несколько часов. Плащ тяжело свисал у меня с плеч, но холод просочился под него и грыз мне кожу сквозь тонкую рубашку и дублет.

– Оливер, – сказал Александр, но я пропустил это мимо ушей.

Он едва мог угнаться за мной, легкие работали на пределе, превращая ледяной воздух во что-то, чем можно было дышать. Под ногами у нас хрустел снег, покрытый хрупкой корочкой льда; внизу лежала плотная пудра.

– Оливер. Оливер! – В третий раз позвав, он схватил меня за руку и развернул к себе лицом. – Ты правда собираешься из-за этого говниться?

– Да.

– Ладно. Слушай. – Он так и держал меня за руку, вцепившись слишком крепко, так что пальцы промяли мышцу, пока не дошли до кости. Я скрежетнул зубами; я был почти уверен в том, что он даже не осознает, что делает, и не хотел признать, что возможен и более пугающий вариант – что он понимает. – Мне просто нужно немножко себя подстегнуть, чтобы сдать экзамены. Когда увидимся в январе, я буду чист.

– Уж постарайся. Ты вообще думал, что будет, если Колборн найдет в Замке эту дрянь? Он только и ждет, когда появится повод заново все вытащить на свет, и, если ты ему такой повод дашь, помяни мое слово, убью.

Он уставился на меня, маской к маске, его взгляд был каким-то настороженным и подозрительным, но я не понял, что он значит.

– Что на тебя нашло? – спросил он. – Говоришь, как будто это и не ты.

– А ты ведешь себя, как будто это не ты. – Я попытался высвободить руку из его хватки, но его пальцы были крепко сомкнуты у меня на бицепсе. – Ты же не настолько тупой. Я больше твои тайны хранить не стану. Отцепись от меня. Пойдем.

Я вырвал руку и, повернувшись к Александру спиной, шагнул вперед, туда, где снег был глубже.

Сцена 18

Александр тенью поднимался за мной все три лестничных пролета. Бальный зал занимал два этажа, четвертый и пятый, вонзаясь стеклянным атриумом в луну; вдоль него шел длинный балкон.

Рождественская маска традиционно бывала очень зрелищной, и зима 1997 года не стала исключением. Мраморные полы натерли до такого блеска, что гости ходили словно по зеркалам. Плакучие смоковницы в глубоких квадратных вазонах по углам были украшены крошечными белыми лампочками и гирляндами из лент и проволоки, от которых по залу разлетались золотые сполохи. Люстры, подвешенные на толстых цепях, шедших от стены к стене на десять футов выше балкона, заливали толпу теплым свечением. На столах, выставленных вдоль западной стены, громоздились чаши пунша и блюда с крошечными закусками, а вокруг них, как мотыльки возле фонаря, вились уже пришедшие студенты. Все облачились в лучшие наряды, но скрыли лица – на всех мальчиках были белые маски-бауты, на девочках – небольшие черные моретты. (По сравнению с ними наши маски выглядели ошеломляюще изысканно, они и должны были выделяться среди моря невыразительных безымянных лиц.) На одной стороне зала собрались студенты музыкального отделения со своими инструментами, на изящных серебристых пюпитрах перед ними стояли ноты. Под сводами разливался вальс, воздушный и прекрасный.

Едва мы вошли, все обернулись к нам. Александр сразу устремился в толпу – высокая заметная фигура в черном и змеино-зеленом с серебром. Я задержался у двери, дожидаясь, чтобы народ перестал таращиться, потом медленно, не привлекая внимания, двинулся вдоль края зала. Я искал проблески цвета, надеясь найти Джеймса, или Филиппу, или Мередит. Как и на Хэллоуин, мы не знали, с чего начнется действие. В зале электрическим током дрожало ожидание. Моя рука лежала на рукояти ножа, висевшего у меня на поясе. Я два часа провел во вторник с Камило, разучивая поединок для первой дуэли пьесы. Кто Тибальт и где он прячется? Я был готов.

Оркестр смолк, и почти сразу с балкона раздался голос:

– Ссора-то промеж нашими господами и мужиками[65]65
  У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт I, сцена 1.


[Закрыть].

Две девочки – мне показалось, обе с третьего курса – перевесились через перила балкона на западной стене. Их глаза скрывали простые серебристые полумаски, волосы были гладко зачесаны назад. Одеты они были мужчинами, в бриджи, сапоги и дублеты.

– А это все равно, – ответила вторая. – Я себя покажу тираном: подравшись с мужиками, пущу кровь девкам.

– Девкам кровь пустишь?

– Они ж не бабы; сам понимай.

Они нарочито рассмеялись, грязно, как самцы, и к ним с готовностью присоединились зрители, стоявшие внизу. Но когда в зале появились Эбрахам и Балтазар (такие же третьекурсницы), Грегори и Сэмпсон перекинули ноги через ограждение и стали слезать по ближайшей колонне, крепко хватаясь за увивавшую ее зелень. Едва они коснулись пола, одна присвистнула, и двое слуг из дома Монтекки обернулись. Показ кукиша – сопровождаемый новым взрывом смеха – быстро перешел в спор.

Грегори: Вы подраться хотите?

Эбрахам: Подраться, сударь? Нет, сударь.

Сэмпсон: Если пожелаете, я весь ваш: мой хозяин вашему не уступит.

Эбрахам: Не лучше нашего.

Сэмпсон: Куда лучше, сударь.

Эбрахам: Брешешь!

Все это кончилось неуклюжим поединком двое на двое. Зрители (сгрудившиеся теперь вдоль стен) следили за ним с наслаждением, хохоча и подбадривая своих любимцев. Я ждал, пока не почувствовал, что драка достаточно созрела, чтобы ее прервать, потом ринулся вперед, вытащил кинжал и разнял девочек.

– Эй, дурни, разойдись, – сказал я. – Мечи долой, творите бог весть что.

Они расцепились, тяжело дыша, но из другого конца зала зазвенел новый голос. Тибальт:

– Как, ты связался с малодушной чернью? / Бенволио, на смерть свою взгляни.

Я развернулся. Толпа расступилась вокруг Колина, который стоял, глядя на меня сквозь прорези в черно-красной маске, которая по бокам была круто вырезана назад от скул, угловато, по-рептильи, и напоминала крылья дракона.

Я: Я их мирю, и все. Рапиру спрячь —

 
Или давай разнимем драку вместе.
 

Колин:

 
Клинок в руках, а говорит о мире!
Я ненавижу это слово так же,
Как пекло ада, как Монтекки, всех,
И первого тебя: деремся, трус!
 

Колин бросился на меня, и мы сшиблись, как пара бойцовских петухов. Мы делали выпады и парировали их, пока четыре девочки не ринулись в драку под крики сотен смотревших на это студентов в масках. Колин в одно мгновение повалил меня и потянулся к моему горлу, но я знал, что Эскал прибудет вовремя, чтобы предотвратить мое удушение. Он – вернее, она – появился на верхней ступени лестницы на балкон с ошеломляющим царственным великолепием.

– Бунтовщики, спокойствия враги, / Пятнающие сталь соседской кровью… Они не слышат?

Но мы, напротив, мгновенно прекратили потасовку. Колин отпустил меня, я перекатился и поднялся на колени, глядя вверх на Мередит в немом изумлении. Она выглядела таким же князем, каким был бы любой из парней: густые рыжие волосы убраны в длинную косу, красивые ноги спрятаны в кожаные сапоги, лицо затенено белой маской, мерцавшей, точно ее окунули в звездную пыль. Длинный, до пола, плащ мел за ней ступени, пока она спускалась по лестнице.

Мередит:

 
Эй, вы, люди, звери,
Что гасят пламя ярости зловредной
Фонтанами багряными из вен,
Под страхом пытки из кровавых рук
Оружие больное бросьте наземь
И слушайте, что скажет в гневе князь!
 

Мы послушно побросали кинжалы.

Мередит:

 
Три схватки, порожденные словами,
Мир наших улиц трижды нарушали,
И граждане почтенные Вероны
Разоблачались из одежд приличных,
Чтоб алебарду старую поднять
Рукою старой, омертвевшей в мире,
И злобу, вас мертвящую, унять.
 

Она медленно прошла между нами, высоко подняв голову. Колин отступил и поклонился. Я и девочки преклонили колено. Мередит взглянула на меня сверху вниз, подняла затянутой в перчатку рукой мой подбородок.

– Кто впредь на наших улицах дерзнет / Нарушить мир, за то заплатит жизнью. – Она развернулась на месте, подол ее плаща хлестнул меня по лицу. – На этом всё покамест, разойдитесь.

Девочки и Колин, склонившись, стали собирать разбросанное оружие и сорванные части костюмов. Но князь потерял терпение.

– Под страхом смерти, повторяю, прочь!

Мы разбежались прочь из центра зала, который взорвался аплодисментами, пока Мередит возвращалась по лестнице на балкон. Я задержался у края толпы, глядя, как она ставит ноги на ступени, пока она не удалилась, потом повернулся к ближайшему участнику маскарада – парнишке, которого я не узнал; сквозь прорези маски были видны только карие глаза.

– А где Ромео? – и другому зрителю: – Видели его? / Я рад, что столкновенья избежал он.

Именно в это мгновение Ромео вышел из двери в восточной стене, одетый в голубое и серебряное; его маска мягко изгибалась к вискам. Он казался почти мифологическим персонажем, Ганимедом, пойманным в дивный момент юности, – уже не мальчик, еще не мужчина. Я знал, что им будет Джеймс, догадывался, но от этого впечатление не ослабевало.

– Глядите, вот он, – сказал я стоявшей ближе всех девочке, понизив голос.

Меня снова охватила странная собственническая гордость. Все в зале смотрели на Джеймса – как можно было не смотреть? – но я был единственным, кто его по-настоящему знал, до кончиков пальцев.

– Вот он идет. Побудьте в стороне: / Надеюсь, что откроется он мне! / Брат, с добрым утром!

Джеймс поднял взгляд, посмотрел точно на меня. Казалось, он был удивлен, что видит именно меня, хотя я понятия не имел почему. Разве я не был всегда его правой рукой, его товарищем? Банко, Бенволио или Оливер – разницы никакой.

Мы немножко поспорили о его несчастной любви, просто игра, начинавшаяся всякий раз, как я заступал ему дорогу, когда он пытался уйти, чтобы уклониться от моих расспросов. Он охотно соглашался играть, пока в конце концов не сказал тверже:

 
– Прощай, кузен.
 

– Постой! – сказал я. – И я с тобой; / Расставшись так со мной, меня обидишь.

 
– Тс-с… нет меня! Где ты Ромео видишь? / Я потерял себя, Ромео нет.
 

Он развернулся, чтобы идти, и я бросился снова преградить ему дорогу. Мое желание удержать его в какой-то момент превзошло актерскую мотивацию и линию персонажа. Я отчаянно хотел, чтобы он остался, охваченный несуразной мыслью, что, если он уйдет, я его безвозвратно потеряю.

– Нет, не шутя, скажи: кого ты любишь? – сказал я, выискивая в той части его лица, которую мог видеть, проблеск ответного чувства.

Джеймс:

 
Вели больному сделать завещанье —
Как будет больно это пожеланье!
Серьезно, брат, я в женщину влюблен.
 

На мгновение я забыл свою следующую реплику. Мы смотрели друг на друга, и толпа вокруг нас растворилась, обернувшись неясной тенью и декорацией. Вздрогнув, я вспомнил текст, но не тот.

– Меня послушай, – сказал я, перескочив несколько строк. – Думать брось о ней.

Джеймс быстро заморгал под маской, потом отступил назад, отстранился от меня и продолжил. Я стоял неподвижно, наблюдая, как он ходит вокруг: его слова, шаги, жесты – все было исполнено тревоги.

Вышел слуга с новостями о грядущем празднике у Капулетти. Мы посудачили, построили планы, посговаривались, пока наконец не явилась третья маска – Александр.

Первую реплику он подал с края стола, где сидел с пуншем, приобняв двоих ближайших зрительниц – одна безудержно хихикала под маской, вторая отодвинулась от Александра в явном ужасе.

– Нет, милый мой, ты должен танцевать.

Он соскользнул со стола так плавно, будто состоял из жидкости, и приблизился своей размашистой кошачьей походкой. Оттолкнул меня локтем, обошел вокруг Джеймса, держась к нему почти вплотную, останавливаясь, чтобы разглядеть его под всеми интересными углами. Они перебрасывались словами и остротами, легко, ни к чему не обязывающе, пока Джеймс не произнес:

– Любовь нежна? Она груба, жестока / И яростна, и колет как терновник.

Александр издал мурлычущий смех и ухватил Джеймса спереди за дублет.

Александр:

 
Любовь груба, так будь с любовью груб!
Коли за то, что колет, и осилишь.
Футляр мне дайте, чтоб лицо убрать:
Личина на личину.
 

Их маски столкнулись лбами, Александр так крепко держал Джеймса, что я услышал, как тот кряхтит от боли. Я направился было к ним, но стоило мне шевельнуться, как Александр пихнул Джеймса назад, точно мне в объятия.

Александр:

 
Что мне в том,
Что глаз досужий различит уродство?
Вот лоб насупленный, пусть он краснеет.
 

Я рывком поставил Джеймса на ноги и произнес:

– Давай, стучи и входим; а войдем, / Ног не жалейте.

Александр: Днем с огнем стоим!

Джеймс: Не день давно.

Александр (нетерпеливо):

 
Точнее говоря,
Огонь перегорит, мы медлим зря.
Пять раз я прав, я то, о чем судил,
По разу каждым чувством подтвердил.
 

Джеймс:

 
Мы с легким сердцем собрались на бал,
Но не идти умнее.
 

Александр: Кто сказал?

Джеймс: Мне сон приснился.

Александр: Надо же, и мне.

Джеймс: Какой?

Александр: Все врут, что видели во сне.

Джеймс: Бывает правдой то, что нам приснилось.

Александр: А, королева Мэб к тебе явилась!

Я отошел на два шага, чтобы посмотреть, как развернется этот особенный монолог. Меркуцио у Александра был остер, как бритва, неуравновешен, едва вменяем. Его острые резцы поблескивали на свету, когда он улыбался, маска плутовато мерцала, пока он танцевал, заигрывая то с одним зрителем, то с другим. И голос его, и движения делались все чувственнее и первобытнее, пока он вовсе не потерял над собой контроль и не ринулся на меня. Я отшатнулся, но недостаточно быстро – он сгреб меня за волосы, оттянул голову назад, к своему плечу, и оскалился у моего уха.

Александр:

 
Эта ведьма, когда лежат девицы на спине,
Придавливает их и приучает
Нести, как добрым женщинам пристало —
Она такая!
 

Я боролся с его хваткой, но сила у него была железная, истерическая, и она шла вразрез с невесомым движением пальца, гулявшего по вышивке на моей груди. Джеймс, который наблюдал за нами, застыв на месте, стряхнул с себя оцепенение и оттащил Александра прочь.

– Уймись, уймись, Меркуцио, уймись. – Он обхватил лицо Александра ладонями. – Ты ни о чем болтаешь.

Блуждающий взгляд Александра состыковался со взглядом Джеймса, и Александр заговорил медленнее:

– Да, о снах,

 
Они – лишь дети праздного ума,
Зачатые фантазией напрасной,
Она бессодержательна, как воздух,
И много переменчивее ветра.
 

Когда снова пришел мой черед, я заговорил осторожно, гадая, действительно ли Александр больше не опасен. Разговор, состоявшийся между нами незадолго до маски, был слишком близким, слишком недавним, чтобы от него отрешиться, как жжение свежей ссадины у меня на коже.

Я:

 
Твой ветер нам добра не принесет;
Весь ужин съели, явимся мы поздно.
 

Джеймс обратил лицо к небу, сощурился на стеклянную пирамиду, которая казалась такой далекой, ища в потоке света от люстр тайну, дальнее мерцание звезды. Я вспомнил, как в ночь вечеринки мы стояли вместе в саду, вглядываясь в небо через неровный прогал в кронах деревьев. Наше последнее уединенное невинное мгновение; спокойствие, предваряющее удары и валы бури.

Джеймс:

 
Боюсь, что рано: мне смущает ум
То, что пока подвешено меж звезд
И горький свой отсчет начнет сегодня,
С веселья этой ночи, чтоб окончить
Оговоренный срок презренной жизни,
Что у меня в груди заключена —
Изымет всё безвременная смерть.
 

Он помолчал, глядя вверх с мягким удивлением, в его глазах голубыми каплями стояла печаль. Потом он вздохнул и с улыбкой покачал головой.

Джеймс:

 
Но Тот, кто мною правит на пути,
Поставь мне паруса! Вперед, гуляки.
 

Я почти забыл, где мы – и даже кто мы, – но тут снова заиграл оркестр, и реальность спешно вернулась. Новый парящий вальс наполнил атриум, вдохнул жизнь в зрителей, умолкших во время предыдущей сцены. Внезапно бал у Капулетти оказался в самом разгаре.

Александр ухватил ближайшую девушку и силой потащил ее танцевать. Из импровизированных кулис появились другие актеры, сделавшие то же самое, – они выбирали случайных партнеров, заставляя остальных гостей встать ближе друг к другу. Вскоре зал закружился вихрем, удивительно изящно, учитывая количество пар. Я нашел партнершу, ту, что стояла у моего плеча, – она ничем не отличалась от других девушек, кроме черной ленты на шее, – и поклонился ей перед танцем. Мы поворачивали, вращались, меняли место, но мое внимание все время блуждало. Краем глаза я увидел Филиппу в черной с серебром и пурпуром маске; она тоже была одета по-мужски, танцевала с другой девушкой, и я задумался, не Парис ли она. Повернув, я снова потерял ее из виду. Я искал Джеймса, искал Мередит, но не мог их найти.

Мелодия (по-моему) слишком затянулась. Когда она кончилась, я опять поспешно поклонился и сбежал, направившись прямиком к лестнице на балкон. Там было тихо и совсем темно. Несколько парочек уединились и теперь, сняв маски, сливались губами, прижимаясь к стенам. Снова заиграла музыка, на этот раз медленнее. Свет потускнел, сделался синим, остался только яркий белый круг, в котором в одиночестве стоял Джеймс. Когда луч упал на него, окружавшие его танцоры отступили и умолкли.

Джеймс: Кто эта дама? Ей украшен тот,

 
Кто руку подал ей.
 

Зрители обернулись посмотреть, на что он уставился. Там, бледная и неосязаемая, точно призрак, стояла Рен. Ее глаза обрамляла бело-голубая маска, но не узнать ее было невозможно. Мои пальцы вцепились в край балюстрады; я перевесился вперед, так далеко, как только мог, не рискуя упасть.

Джеймс:

 
Любило сердце прежде? Что за вздор!
 

Я красоты не видел до сих пор.

Снова зазвучала музыка. Рен и ее заемный партнер медленно закружились на месте и разыграли пантомиму прощания. Ноги Джеймса поднесли его ближе к Рен, он не сводил с нее глаз, точно боялся, что она просто исчезнет, если он потеряет ее из виду. Подойдя ближе, он взял ее за руку, и она обернулась посмотреть, кто к ней прикоснулся.

Джеймс:

 
Когда я осквернил рукою грубой
Алтарь святой, то мы его спасем:
Паломники краснеющие, губы
Загладят поцелуем нежным всё.
 

Он склонил голову и поцеловал ее ладонь. Когда Рен заговорила, его волосы затрепетали под ее дыханием.

Рен:

 
Паломник милый, руку, может статься,
Вините зря, и вера в ней тверда.
Есть руки у святых, чтоб их касаться,
С мольбой благочестиво припадать.
 

Посреди ее речи они вдвоем пришли в движение, стали медленно, рука об руку, поворачиваться. Помедлили, сменили руки, двинулись в обратном направлении.

Джеймс: Есть губы у святых и тех, кто молит?

Рен: Даны, паломник, для молитв они.

Джеймс:

 
Тогда, святая, за рукой позволь им
Последовать – чтоб веру сохранить.
 

Они не двигались. Пальцы Джеймса скользнули по ее щеке; он поднял ее лицо к себе и поцеловал ее, так мягко, что она, возможно, даже не ощутила этого.

Джеймс: Вот с губ моих весь грех твоими снят.

Рен: Тогда мои, забрав его, грешны.

Джеймс:

 
Твои грешны? Нет слаще для меня
Проступка. Грех верни.
 

Он снова поцеловал ее, на этот раз долго и медленно. Мое лицо под маской было горячим и липким, живот выворачивало наизнанку, он болел, как открытая рана. Я тяжело повис на балюстраде, сотрясаясь под весом двух параллельных правд, на которые до сих пор умудрялся не обращать внимания: Джеймс был влюблен в Рен, а я неистово, слепо ревновал.