Текст книги "Словно мы злодеи"
Автор книги: М. Л. Рио
Жанры:
Прочие детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)
Сцена 10
На следующее утро я постепенно возвращался в сознание, качаясь на поверхности сна и пока не открывая глаз. Что-то щекотало мне плечо, и я вспомнил: Джеймс. В отличие от нескольких ночей, что я провел, лежа рядом с Мередит в Холлсуорт-Хаусе, я мгновенно, остро осознал его присутствие.
Я открыл один глаз, не понимая, подвинуться или нет, но не хотел будить Джеймса. Ночью он перекатился ко мне, и его голова уткнулась мне в плечо, а дыхание сбегало по моей руке с каждым его выдохом. Неожиданная, странная мысль, что я не хочу двигаться, пронзила меня с удивительной ясностью солнечного луча, упавшего наискосок точно мне в глаза. С теплым сонным весом Джеймса в постели мне было естественно, удобно, comme il faut[57]57
Здесь – в значении «как надо» (фр.).
[Закрыть]. Я лежал тихо-тихо, думая, чего жду, и понемногу опять задремал.
Спал я слишком недолго и неглубоко, чтобы мне что-то приснилось. Вскоре – казалось, через несколько секунд – я снова проснулся с неясным ощущением, что рядом кто-то шепчется. Шепот понемногу сгущался, рос и наконец разрешился поспешно подавленным хихиканьем. Я приподнялся на локте; Джеймс заворочался рядом, но до конца не проснулся. Я яростно заморгал и, приноровившись к резкому утреннему свету, злобно уставился на сестер. Они мялись на пороге, обе в пижамах. Лея прикусила нижнюю губу, продолжая беззвучно хихикать. Кэролайн прислонилась к дверному косяку и ухмылялась, глядя на меня; ее худые ноги торчали из огромной толстовки Университета Огайо, как спички.
– Брысь отсюда, обе, – сказал я.
Лея рассмеялась вслух. Джеймс открыл глаза, прищурился, глядя на меня, потом повернулся к двери, проследив мой взгляд.
– Доброе утро? – сказал он.
Кэролайн: Познакомишь нас со своим парнем, Оливер?
Я: Иди в пень, Кэролайн.
Джеймс: Я Джеймс. Рад знакомству с вами обеими.
Лея сочла это уморительно смешным.
Кэролайн: Признаешься маме с папой?
Я: Я серьезно, брысь из моей комнаты.
Кэролайн (Джеймсу): Что ты в нем нашел?
Джеймс: Издеваешься? Оливер мутит с самой горячей девушкой на курсе.
Кэролайн: С рыжей?
Джеймс: С ней самой.
Пауза.
Лея: Да ладно. Я думала, она с Ричардом.
Кэролайн: Да, куда он делся?
Я: Никуда он не делся. Вон отсюда, обе.
Я отбросил одеяло, встал с кровати и вытолкал их обеих в коридор. Лея таращилась на меня, словно видела в первый раз.
– Оливер, – скверным театральным шепотом сказала она, – Оливер, а вы с Мередит что, правда…
– Хорош, я об этом говорить не намерен.
Я подпихнул ее к лестнице, и она нехотя пошла вниз, но Кэролайн задержалась, чтобы сказать:
– Мама хочет знать, тебя и твоего парня ждать к завтраку?
– Может, тебе за нас обоих поесть?
Ее улыбка скисла, обернувшись гримасой. Я тут же пожалел о том, что сказал, но извиняться не стал. Она пробормотала что-то похожее на «козел» и тихонько пошла вниз. Я вернулся в комнату. Джеймс уже встал, рылся в своей сумке.
– Значит, это твои сестры, – сказал он.
Если ему и было неловко, виду он не подал.
– Прости.
– Да ничего, – ответил он. – У меня никого, ни братьев, ни сестер.
– Ну, не трать время, не жалей. – Я покосился на дверь, впервые прикинув, к чему может привести то, что Джеймс здесь.
Мне было плевать, что моя родня подумает о Джеймсе, но не плевать, что подумает о них он. По сравнению с отцом сёстры были еще цветочками.
– Завтракать будешь?
– Не откажусь. Хочу познакомиться со всей твоей семьей.
– Я не отвечаю за то, что они могут тебе наговорить.
– Ты не спустишься?
– Приду, дай мне минутку, – сказал я. – Найдешь дорогу?
Он просунул голову в горловину чистого голубого свитера.
– Справлюсь.
Когда он ушел, я быстро натянул свежую футболку и вчерашние треники. Вынул из «Театра зависти» закладку, сунул ее в карман. Выйдя на площадку, прислушался к голосам, доносившимся снизу. Судя по звуку, Лея забрасывала Джеймса вопросами о Калифорнии. Мать едва могла вставить слово, но, когда ей это удавалось, голос ее звучал одновременно вежливо, озадаченно и с едва уловимым подозрением. С облегчением подумав, что отец, похоже, уже ушел, я прокрался по коридору в его кабинет, проскользнул внутрь и закрыл дверь. Скверная комнатушка, на столе гудит здоровенный монитор, как доисторический зверь в спячке. Я снял трубку телефона, прижал ее ухом к плечу, вытащил из кармана закладку. После катастрофы за праздничным обедом я подумывал на выходные метнуться на Манхэттен. Чистая авантюра, но перспектива встречи с Мередит в пустом пентхаусе – независимо от того, что бы там ни произошло, – была куда привлекательнее, чем затвориться еще на три дня в своей бывшей спальне, прячась от родителей и Кэролайн. Но потом на пороге, как некое божественное вмешательство, объявился Джеймс.
Телефон громко гудел мне в ухо. Я слишком сильно сжал трубку, в глубине души надеясь, что Мередит не ответит.
– Алло?
Возможно, дело было в расстоянии или в качестве связи, но голос у нее был нетвердый, рассеянный, словно она только что проснулась. От одной низкой нотки ее голоса у меня в животе вспыхнули угли. Я взглянул на дверь, убедиться, что она закрыта.
– Мередит, привет. Это… это Оливер, – сказал я. – Слушай, тут вчера ночью Джеймс свалился как снег на голову. Я понятия не имел, что он едет, но не могу же я его тут бросить. Думаю, с Нью-Йорком не получится.
Короткая пустая тишина. Потом Мередит сказала:
– Ну конечно.
Сцена 11
Первый день декабря выдался солнечным, бодрящим и морозным. По расписанию занятия должны были начаться завтра, и, когда мы явились в кампус, нам сообщили, что мы можем снова заселиться в Замок – в четыре часа дня. Александр и Филиппа устроились за нашим всегдашним столом в «Свинской голове», грея ладони о кружки грога на сидре, а Джеймс пил чай с Фредериком. Мередит сидела в Ла-Гуардии, ее рейс задержали. От Рен новостей не было.
Я заволок сумки на третий этаж Холла, меня ненадолго вызвал декан Холиншед. Он предложил решение моей внезапной проблемы со средствами: сочетание ссуд, неистраченных стипендиальных денег и подработки. Я слушал, кивал, бесконечно его благодарил, а когда он меня отпустил, снова взвалил сумку на плечо и направился по тропе через лес. Как пояснил Холиншед, одной из моих обязанностей теперь будет уборка и обслуживание Замка. Я совершенно не счел это унизительным. Я был в таком восторге, что не уезжаю из Деллакера, что отдраил бы все туалеты в Холле, если бы попросили.
В Замке все так и было вверх дном, как до нашего отъезда. Я решил начать с кухни, где кругом валялся мусор, оставшийся после той злополучной вечеринки в честь «Цезаря». Мне сказали, что все необходимое для уборки под раковиной – раньше мне не приходило в голову туда заглядывать. Но сперва я разжег в библиотеке камин. В Замке стоял мучительный холод, словно зима просочилась между камнями и поселилась здесь в наше отсутствие. Я взял из корзины несколько газетных листов, скомкал их, сунул под два свежих полена; старый пепел убирать не стал. Пара минут возни с каминными спичками, и вот уже горит небольшой, но стойкий огонь. Я тер над ним руки, пока снова не начал их чувствовать.
Распрямившись, я услышал, как внизу открылась дверь. Я замер в ожидании. Что, Александр пробрался в дом за три часа до срока? Я про себя его выругал и на цыпочках спустился, надеясь, что удастся не пустить его в кухню, и пытаясь придумать причину, по которой сам уже здесь. (Я не хотел грузить его или остальных своей семейной драмой. У нас своей драмы хватало.)
В двух ступеньках от пола меня остановил незнакомый голос:
– Так зачем мы здесь, напомни?
– Затем, что я хочу осмотреться, пока ребятишки не вселились обратно.
– Как скажешь, Джо.
Я присел на нижней ступеньке и заглянул в дверной проем. В столовой спиной ко мне стояли двое. Я узнал того, что повыше, – вернее, узнал его коричневый бомбер. Колборн. Тот, что пониже, был в синей стеганой куртке и узловатом желтом шарфе, почти наверняка связанном вручную. Из-за копны непослушных пылающе-рыжих волос казалось, что голова у него горит. (Звали его, как я в итоге узнал, Нед Уолтон.) Он перекатился с носка на пятку, осмотрелся.
– Что ищем, шеф?
– Не зови меня шефом, – со вздохом ответил Колборн; было понятно, что он не впервые отдает этот приказ. – Я не шеф. И ничего не трогай.
Уолтон пошел к окну, на ходу стащил перчатки, зубами за кончики пальцев, и сунул их в карман. Я прикинул, видно ли причал оттуда, где он стоит.
Уолтон: У них раньше студенты погибали?
Колборн: Танцовщица с собой покончила, лет десять назад. Узнала, что не прошла на четвертый курс, ушла к себе в комнату и вскрыла вены.
Уолтон: Господи боже.
Колборн: Я ее тут видел. Хорошенькая. Как будто из бумажной салфетки вся. Журналисты бесновались, обвиняли школу, что «доводит студентов до отчаянного состояния».
Уолтон: И с этим парнишкой то же самое?
Колборн развернулся на месте, уперся руками в бока; лицо у него было собранное и задумчивое.
– Нет, он, как я понял, был звездой. Видел в городе здоровенные красные афиши? «Я – Цезарь»?
– Да.
– Так это он.
– Стремный чувак.
Колборн кивнул.
– Ребятишки об этом ни гу-гу, но есть ощущение, что не все его любили.
– Даже так? – спросил Уолтон, подняв рыжую бровь.
– Именно.
Уолтон нахмурился, глядя на Колборна.
– Так мы поэтому здесь? – спросил он. – Я думал, постановление есть – несчастный случай.
– Ага. – По лицу Колборна пробежала тень. – Есть.
– Ладно, – сказал Уолтон с вопросительным подъемом интонации. Он прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. – Введи меня в курс.
Колбор шагнул вперед, глядя на пол.
– Дней десять назад, – сказал он, – четверокурсники и разные другие студенты с театрального были на спектакле в корпусе изящных искусств. – Он махнул рукой в сторону КОФИЯ, на северо-восток.
Я сел на пятки, схватившись одной рукой за стену, чтобы удержать равновесие. Дышал я носом, часто и мелко, холодный воздух жег мне легкие. Колборн все шел, осторожно ставя одну ногу перед другой, обходил комнату по широкой дуге.
– Спектакль закончился где-то в десять тридцать, – продолжал он, – и ребятишки пошли сюда, через лес, тут уже вовсю шла вечеринка. Музыка, танцы, наркота, бухло. Ричард засел в библиотеке с бутылкой скотча.
– Если он звезда, то чего прятался?
– А вот этого мне, похоже, никто и не хочет рассказывать. Он был не в духе, тут все соглашаются, но из-за чего? Один из третьекурсников предположил, что у него были проблемы с девушкой.
– А кто у нас девушка?
– Мередит Дарденн, тоже с четвертого.
– Откуда я знаю эту фамилию?
– Ее семья делает те понтовые часы. Могли бы весь город купить, если бы захотели.
– Думаешь, поэтому никто на нее не указал?
Колборн пожал плечами:
– Не скажу. Но они, судя по всему, разругались и подрались на глазах у всех, а к концу вечера она уже обжималась с другим.
Уолтон тихо, зловеще присвистнул. Я подался вперед, упершись ладонями в колени. Кровь рванулась у меня из конечностей и груди вверх, зашумела в ушах.
Уолтон: И с кем же?
Колборн: Они не хотели говорить, но кто-то шепнул про Оливера Маркса. Он тоже с четвертого. Сказал, что пошел с ней наверх, но, если ему верить, они просто «разговаривали».
Уолтон: Непохоже.
Колборн: Ты еще девочку не видел. Даже не понимаешь, насколько непохоже.
Уолтон хмыкнул.
– А она что об этом говорит?
– Ну, их рассказы совпадают, – ответил Колборн. – Она говорит, что они пошли в ее комнату, разговаривали, а потом Ричард поднялся и попытался выломать дверь. Они его не пустили, и он в конце концов куда-то умчался сам не свой. И вот тут начинается туман.
– Что за туман?
Колборн остановился лицом к Уолтону, нахмурился, как будто его замешательство раздражало его самого.
– Примерно в то же время – а никто толком не может сказать, сколько было времени, – расходятся почти все, кроме четверокурсников. Ричард срывается из-под двери своей девушки – она там, возможно, кувыркается с кем-то из общих друзей, или они просто разговаривают, – хватает бутылку «Гленфиддика» и выходит из дома. Он уже пьян – в пьяном виде он агрессивен, тут тоже все согласны, – и вот он вываливается во двор, где его двоюродная сестра разговаривает с Джеймсом Фэрроу.
Уолтон: Тоже с четвертого?
Колборн: Сосед Маркса по комнате. Они живут наверху, на чердаке.
Уолтон: Так, и что дальше?
– Рен – сестра – пытается урезонить Ричарда, но он ее «отшвыривает». Слова Фэрроу. Когда я его спросил, что это значит, он замолк. Вот я и думаю, не пустил ли Ричард в ход кулаки, раз никто из них за ним не пошел. Как бы то ни было, Фэрроу остается с сестрой, а Ричард скрывается в лесу.
Лицо Колборна помрачнело, густые брови нависли над глазами.
– Никто его больше не видит, пока на следующее утро Александр Васс – тоже с четвертого, последний – не спускается на причал покурить и не находит его в воде. Итого, у нас примерно три часа, когда мы не знаем, где Ричард был и что делал.
Они оба помолчали, глядя в узкое окно. День снаружи заливало жесткое белое солнце, никак не смягчавшее пронизывающий холод.
– А эксперт что говорит? – спросил Уолтон.
– Ну, сильный удар по голове, но она не может сказать, чем именно. Изначально мы предположили, что он и был причиной смерти.
Уолтон наморщил лоб.
– А что, нет?
– Нет.
Колборн тяжело выдохнул, его плечи чуть опустились.
– Он был жив, когда упал в воду. Жив, но или без сознания, или слишком оглушен, чтобы перевернуться. Что бы это ни было, оно его ударило прямо в лицо, травма серьезная, но не смертельная.
– А от чего он тогда умер?
– Утонул, – ответил Колборн. – В каком-то смысле. Захлебнулся собственной кровью.
Я отвернулся от двери, прислонился к стене. Голова у меня кружилась, пульс бился слабо и далеко, и я подумал, каково это: воздуха все меньше, жизнь утекает в воду вокруг тебя, а твоя кровь, густая, как разлившаяся нефть, заползает во все пустоты, пока не поднимается к глазам и весь мир не делается алым. Удушье. Отказ всех систем. Провал в темноту.
Из соседней комнаты донесся резкий, внятный голос Колборна:
– Не складывается. Что-то мы упускаем.
– Бутылку от виски нашли?
– В лесу, примерно в четверти мили от причала. Думали, может, его бутылкой и ударили, но она целая. Пустая, целая, крови нет, отпечатки только его. Так что он, черт возьми, делал с трех утра до шести?
– Это время смерти?
– Точнее эксперт определить не смогла.
Они какое-то время помолчали. Я не смел шелохнуться в своем укрытии.
– Что думаешь? – в конце концов спросил Уолтон.
Колборн негромко раздраженно хмыкнул. Я потихоньку подался вперед, пока снова его не увидел; он качал головой, прикусив язык.
– Молодежь эта, – сказал он. – Четвертый курс. Не верю я им.
– Почему?
– Они же, мать их, актеры, – ответил Колборн. – Могут врать, как дышат, а как поймешь?
– Ох ты ж.
Они опять замолчали.
Потом Уолтон спросил:
– Что будем делать?
– Последим. Подождем, пока кто-нибудь не расколется. – Он обвел взглядом пустую столовую. – Вшестером в этой норе, рядом никого? Долго ждать не придется.
Полы заскрипели – они пошли в кухню.
– Ставлю на сестру, – сказал Уолтон.
– Может, и так, – ответил Колборн. – Посмотрим.
– Куда сейчас?
– Хочу дойти до того места, где нашли бутылку, посмотрю, может, пойму, как Ричард оттуда попал на причал.
– Ладно, а потом?
– Не знаю. Зависит от того, найдем ли мы что.
Уолтон что-то ответил, но его голос уже настолько отдалился, что я не расслышал. Шаркнув, за ними с глухим стуком закрылась дверь. Я сполз на пол, у меня обмякли ноги, словно в них не было костей. Огромная тень Ричарда встала у меня в мозгу, и если бы я мог говорить, то сказал бы ему:
– Был у тебя досуг в свой смертный час / Разглядывать, что скрыто в глубине?
На что он в моем воображении ответил:
– Казалось, был; я часто порывался / Дух испустить, но все поток ревнивый / Не позволял душе моей уйти, / Чтоб отыскать пустой просторный воздух.
– И ты от этой муки не проснулся?[58]58
У. Шекспир. Ричард III. Акт I, сцена 4.
[Закрыть] – спросил я.
Он наконец бросил Шекспира и просто сказал:
– Нет.
Сцена 12
Первый день занятий прошел удивительно тихо. Рен не появилась, а Мередит приехала в понедельник так поздно, что никто из нас ее не видел, и ей разрешили поспать во вторник. Поскольку пришли только мальчики и Филиппа, преподаватели просто рассказали, что нас ждет в коротком семестре между Днем благодарения и Рождеством: «Ромео и Джульетта», начало занятий фехтованием и отрывки к семестровым экзаменам.
Вечер застал нас в библиотеке Замка (которую я накануне усиленно приводил в порядок). На столах громоздились ручки, карандаши, маркеры, блокноты и винные бокалы. В камине полыхал огонь, озарявший всю комнату, но холод он прогнал не полностью. Мы с Филиппой сидели с ногами на диване, лицом друг к другу, укрывшись толстым шерстяным одеялом. У меня уже час назад начали слипаться глаза, и я наконец позволил им закрыться. Наверное, я бы уснул, если бы не постоянное движение левой ступни Филиппы, качавшейся возле моей ноги, когда Филиппа писала.
Слова нового отрывка катались у меня между ушей, бессвязные и беспорядочные, еще не выстроенные в ряд и не затверженные на память. Мне дали нечто на удивление мощное – пламенную речь Филиппа Бастарда перед боем, из «Короля Иоанна»:
Сел я, когда раздался голосок:
– Привет. Прошу прощения за опоздание.
– Рен! – Джеймс взлетел из кресла.
Она стояла в дверях, глаза у нее были сонные и усталые, на плече висела дорожная сумка.
– Мы думали, ты не вернешься, – сказал Александр, нехорошо глянув в коридор, в сторону комнаты Мередит.
– Я вас достала? – спросила Рен, пока Джеймс снимал у нее с плеча сумку и ставил ее на пол.
– Нет, конечно. Как ты? – Филиппа поднялась, заранее раскинув руки.
Рен вплыла в объятия и крепко обхватила Филиппу за талию.
– Уже лучше.
Я следом за Филиппой поднялся с дивана и, на мгновение исполнившись глупой нежности, обнял их обеих.
– И нам.
Александр фыркнул.
– Нет, серьезно? – сказал он. – Обнимашки? Мы теперь это практикуем?
– Заткнись, – сказала Рен, прижимаясь щекой к плечу Филиппы. – Не надо все портить.
– Хорошо.
В следующую секунду длинные обезьяньи руки Александра сжали всех нас, а потом подключился и Джеймс. Мы потеряли равновесие, качнулись, попавшая в западню Рен хохотала в сердце нашего живого узла. Этот звук сотряс нас всех, прошел насквозь, от тела к телу, текуче, как дуновение теплого воздуха.
– Это что еще такое?
Я взглянул поверх голов в сторону коридора.
– Мередит.
Она стояла в дверях, босиком, чисто умытая, в легинсах и длинной футболке, которая, я был почти уверен, когда-то принадлежала Ричарду. Волосы у нее были всклокочены, взгляд затуманенный и бестолковый. Я с аэропорта ее не видел, и у меня немножко сбилось дыхание.
Мы расцепились, кучка распалась, каждый отступил на полшага, и из середины показалась Рен. Суровое лицо Мередит смягчилось.
– Рен.
– Я.
Она слабо улыбнулась.
Мередит заморгала, неверными ногами вошла в комнату и воткнулась в Рен. Они обнимались, хохотали, норовя упасть – мы с Филиппой едва успели их поймать, пока они не сшибли кофейный столик.
Когда мы все снова стояли на ногах, чувствуя, как горят ушибленные локти и отдавленные ноги, Мередит отпустила Рен и сказала:
– Ты как раз вовремя. Утешься. Тебе всегда мы рады[60]60
У. Шекспир. Антоний и Клеопатра. Акт III, сцена 6.
[Закрыть].
Филиппа: Ты, наверное, на ногах не стоишь. Когда ты вылетела из Лондона?
Рен: Вчера утром. Я бы с радостью послушала, как прошел День благодарения, но не хочу никого обидеть, уснув в процессе.
Александр: Не глупи. Ступай в постель; тебе потребен отдых[61]61
У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт IV, сцена 3.
[Закрыть].
Джеймс: Где твой чемодан?
Рен: Внизу. Сил пока нет его тащить.
Джеймс: Я принесу.
Рен: Может, не надо?
– Пусть идет, – сказала Мередит, отводя волосы Рен со лба. – Ты посмотри на себя, тебя саму бы кто отнес.
– Идем, – сказала Филиппа. – Я тебе помогу устроиться.
Они вдвоем скрылись в коридоре, а Джеймс исчез на лестнице. Александр сонно улыбнулся и произнес:
– Вся шайка в сборе.
Он лениво перевел взгляд с меня на Мередит, и его улыбка погасла. Казалось, вся мягкость Мередит покинула комнату вместе с Рен, и она стояла, глядя на меня твердо и непоколебимо.
– Ладно, – сказал Александр. – Пойду я, пожалуй, курну на ночь.
Он плотно обернул шею шарфом и вышел, тихонько насвистывая «Тайных любовников». (Я прикинул, не броситься ли за ним и не спихнуть ли его с лестницы.)
Мередит снова стояла в позе фламинго, упершись ступней в колено. Даже это в ее исполнении выглядело изящно. Я не знал, куда деть руки, поэтому сунул их в задние карманы, вышло как-то слишком обыденно.
– Как Нью-Йорк? – спросил я.
– Ну, знаешь, суета, беготня, – сухо ответила она. – Парад был.
– Ясно.
– А как Огайо?
– Отстой, – сказал я. – Как всегда.
То, что я мог приехать в Нью-Йорк и не приехал, так тяжело висело между нами, что упоминать об этом не было нужды.
– Как твои? – спросил я.
– Понятия не имею, – ответила она. – Всего разок видела Калеба, а остальные все в Канаде.
– А.
Я представил, как она бродит по пустой квартире и нечему ее отвлечь от мыслей о смерти Ричарда. Каникулы у нас, кажется, прошли довольно похоже: часами читали и таращились в потолок, никакой связи с родными, такими незнакомыми, что они могли бы принадлежать к другому биологическому виду. Конечно, мне выпала нежданная удача, приехал Джеймс, а ей повезло меньше. Невозможное извинение приклеило мой язык к нёбу.
Мередит сложила руки на груди:
– Я пошла ложиться, если тебе нечего сказать.
Нечего. Я отчаянно хотел, но в голове было пусто. Поразительно, насколько часто человека, который так любил слова, эти слова и подводили.
Мередит ждала, глядя на меня, а когда я промолчал, маска равнодушия у нее на лице на мгновение треснула, и я увидел под ней тихое разочарование.
– Ладно, – сказала она. – Тогда спокойной ночи.
– Я… Мередит, подожди.
– Что? – устало, без выражения спросила она.
Я переступил с ноги на ногу, неуверенно, нетвердо, проклял свое косноязычие.
– Ты… э-э… хочешь спать одна?
– Не знаю, – ответила она. – Ты хочешь спать со мной или все-таки предпочтешь с Джеймсом?
Я отвел взгляд, надеясь, что она не заметит, как у меня теплеют щеки. Когда я снова посмотрел на Мередит, она качала головой, и один уголок рта у нее был чуть вздернут; что-то среднее между жалостью и презрением. Она не стала ждать ответа – просто развернулась и пошла обратно по коридору. Я смотрел ей вслед, приводы в моем мозгу жужжали и выдавали ничтожные, неуместные ответы, а потом она ушла, и что-либо говорить стало поздно.
Я помыкался у камина, решая, не пойти ли за ней – вломиться к ней в комнату, прижать к стене и целовать, пока она не задохнется до того, что не сможет выговорить всегдашние злые слова, – или просто вернуться в Башню и попытаться уснуть. Для первого я был слишком труслив, для второго – слишком взбудоражен. Выбрать, как поступить, я не смог, поэтому просто взял куртку.
Ночь оказалась такой холодной, что воздух за порогом словно бил по лицу. Я пошел сквозь лес, подняв плечи, чтобы не замерзли уши, высматривая корни и камни, о которые мог споткнуться в темноте. До причала я дошел, почти не понимая, где нахожусь. Ноги сами вынесли меня туда, словно он был тем самым местом, куда логичнее всего пойти. Озеро лежало в ночи, черное и неподвижное, как зеркало, безупречно отражая поверхностью пять сотен звезд. Луны не было – только кружок пустоты в звездном поле, там, где должна быть луна. На мостках в одиночестве сидел Александр, болтая над водой ногами.
Я дошел до конца мостков и остановился у него за спиной. Наверное, он слышал мои шаги, но никак не отреагировал, просто сидел и смотрел на озеро, сжав коленями руки.
– Можно с тобой посидеть? – спросил я, выдохнув облачко слов.
– Конечно.
Я сел рядом, какое-то время мы молчали.
– Дунешь? – в конце концов спросил он.
– Да, не помешает.
Он не глядя сунул руку в карман, потом протянул мне косяк и зашарил в поисках зажигалки. Чиркнул, ожил огонек, я вдохнул глубоко, как только мог, опалив дымом горло.
– Спасибо, – сказал я после второй затяжки и протянул косяк обратно.
Он кивнул, не обернувшись.
– Как прошло?
Я понял, что он о моем разговоре с Мередит.
– Не очень.
Мы довольно долго сидели молча, дым и наше дыхание вились и перемешивались, уплывая прочь над водой. Я пытался выбросить Мередит из головы, но безопасного способа отвлечься не было. Во всех уголках моего мозга жались на четвереньках сомнения и страхи, готовясь прыгнуть и вонзить в меня зубы, стоило дать малейший повод.
– Колборн приходил в Замок, – сказал я, вовсе не собираясь этого говорить.
Я никому не рассказывал, что подслушал, но знание это было опасным, и я не мог себе его доверить.
– Когда? – спросил Александр.
– Вчера.
– Ты с ним говорил?
– Нет, но слышал, как он разговаривал с другим копом. Рыжий такой, помоложе. Раньше его не видел.
Александр глотнул дым, и тот вышел у него из ноздрей отчетливо по-драконьи.
– О чем говорили? – неуверенно спросил он; по интонации можно было предположить, что он на самом деле не хочет этого знать.
– Обо всем… этом. – Я широко махнул рукой, обводя озеро, причал и нас обоих.
– Думаешь, он что-то подозревает? – спросил Александр.
Тот, кто знал его хуже меня, не услышал бы в его голосе страха.
– Он знает, что мы соврали. Просто не знает о чем.
– Черт.
– Ага.
Он затянулся, и кончик косяка вспыхнул оранжевым, единственный яркий уголек в тоскливой иллинойсской глуши. Оставалась только пяточка. Александр протянул окурок мне; я в последний раз затянулся и загасил его.
– Что будем делать?
– Думаю, ничего, – сказал Александр, и это пустое слово «ничего» заставило меня сжать в карманах кулаки. – Придерживаться нашей истории. Пытаться не поехать крышей.
– Надо сказать остальным. Он просто ждет, когда кто-то из нас оступится.
Он покачал головой.
– Если узнают, начнут чудить.
Я погрыз губу, прикидывая, насколько на самом деле велика опасность. Вспомнил, как столкнулся в ванной с Джеймсом в ночь вечеринки. Мы словно заключили без слов какой-то договор и ни с кем об этом не говорили. Так, незначительная мелочь. Но при мысли о том, что, возможно, тайны есть не только у нас, сердце мое заколотилось чуть быстрее. Если мы врем друг другу так же, как врем Колборну… – Я не смог закончить мысль.
– Как думаешь, что с ним случилось? – спросил я. – После того как он ушел из Замка.
– Не знаю, – Александр понял, о ком я. – Не верится, что он просто бродил по лесу.
– А ты сам где был?
Он покосился на меня и спросил:
– А что?
– Просто любопытно. Я не знаю, что было после того, как я, эм, ушел наверх.
– Если я тебе скажу, ты должен пообещать, что не проболтаешься.
– Почему?
– Потому что, в отличие от тебя, – высокопарно произнес он, – я не целуюсь так, чтобы об этом знала вся школа.
Со смесью любопытства и раздражения я сказал:
– С кем ты был, балбес?
Александр отвернулся с довольной улыбочкой.
– С Колином.
– С Колином? Не думал, что ему мальчики нравятся.
Александр улыбнулся шире, показав острые собачьи зубы.
– Он тоже не думал.
Я нехотя рассмеялся – две минуты назад казалось, что это невозможно.
– Зовите самого старшего пристава – мы тут раскрыли опаснейший случай любодейства, каких не знавала общественность![62]62
У. Шекспир. Много шума из ничего. Акт III, сцена 3.
[Закрыть]
– Кто бы говорил.
– Да иди ты, – сказал я. – Это она начала.
– Само собой. Без обид, Оливер, но начинать что-то – не твоя манера.
Я покачал головой, веселье мое слегка подпорчивала остаточная горечь после разговора с Мередит.
– Вот я дурак.
Александр: Если тебе от этого будет лучше, я бы поступил так же.
Я: Да ты вообще кто?
Александр: В смысле секса я – амфибия.
Я: Большей жести я в жизни не слышал.
Александр: А тебе бы не повредило попробовать.
Я: Спасибо, на этот год катастроф в сексе мне достаточно.
Я вздохнул, взглянул вниз, на свое отражение в воде. Лицо казалось каким-то незнакомым, я прищурился, пытаясь понять, что изменилось. Понимание ударило меня, как прямой в живот: сейчас, когда мои темные волосы были взлохмачены сильнее обычного, а голубые глаза из-за слабого света звезд ушли в тень, я почти напоминал Ричарда. На одно тошнотворное мгновение он уставился на меня со дна озера. Я резко вскинул голову.
– У тебя все нормально? – спросил Александр. – Мне на секунду показалось, что ты собираешься туда броситься.
– Ой. Нет.
– Хорошо. Не надо. – Он поднялся на ноги. – Пошли. Холодина жуткая, а я тебя тут одного не оставлю.
– Ладно.
Я встал, стряхнул с колена пепел.
Александр засунул руки поглубже в карманы и всмотрелся в темноту, покрывавшую противоположный берег.
– Я как раз возвращался от Колина, – сказал он, и казалось, это случайная реплика, пока он не продолжил, – когда нашел его. Спустился сюда покурить… а он там. Я даже не подумал проверить, вдруг он живой, он казался абсолютно мертвым. Наверное, он меня не слышал.
Я не понимал, почему он мне это рассказывает. Возможно, он каждое утро заново переживал то жуткое мгновение, свою находку, так же как я чувствовал, как у меня все обрывается в животе, и оказывался по горло в воспоминаниях почти каждый раз, когда закрывал глаза.
– Но знаешь, что было странно? – сказал Александр.
– Что?
– В воде кровь была, а на мостках не было.
Я посмотрел под ноги. Чистое сухое дерево, выцветшее за годы до костяного оттенка от ветра, солнца и воды. Ни капли красного. Ни единого пятна.
– И что?
– У него лицо было разбито. Если он ударился головой и упал в воду… обо что он ударился?
Окурок нашего косяка тлел на самом краю мостков. Александр спихнул его носком ботинка. От точки падения разбежалась рябь, искажая отражение неба, так что звезды закачались и замигали, то пропадая, то появляясь.
– Я все думаю про птицу. – Я не хотел этого говорить.
Это было что-то вроде тика, непреодолимое побуждение, словно я смогу выбросить этот образ из головы, если слова слетят с моего языка.
Александр непонимающе покосился на меня.
– Какую птицу?
– Из «Гамлета». Он мне ее напомнил.
– А, – отозвался Александр. – Не уверен, что вижу его воробьем. Воробей слишком… хрупкий.
– А какая он тогда птица?
– Не знаю. Такая, которая врезается в окно, пытаясь наброситься на свое отражение.
Теперь была моя очередь странно на него посмотреть, но едва мы встретились глазами, мне захотелось рассмеяться. Я пришел в ужас, потом понял, что Александр тоже едва сдерживается.
– О боже, – сказал я, покачав головой.
Александр наконец перестал задерживать дыхание и тихонько хихикнул.
– Когда мы стали такими чудовищами?
– Может, мы всегда ими были?
Он пожал плечами, посмотрел, как мерцает и тает белое облачко его смеха. Казалось, вместе с облачком исчезло и его хорошее настроение, и когда он снова заговорил, голос у него был напряженный.
