Текст книги "Словно мы злодеи"

Автор книги: М. Л. Рио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Сцена 3

Когда мы совершили первую вылазку в трагическую трясину «Короля Лира», прояснилось немногое. Однако кое-что мне стало болезненно ясно: мы серьезно недооценивали всю огромность отсутствия Ричарда. Он был чем-то бо́льшим, чем пустая комната, свободное кресло в библиотеке, стул за столом в кафетерии, где он сидел, как призрак Банко, невидимый для всех, кроме нас. Мне часто казалось, что я вижу его краем глаза, мимолетную тень, ускользающую из вида за углом. Ночами он снова и снова возвращался в мои сны – как партнер по этюдам или молчаливый спутник в баре, – превращая самые будничные сюжеты во что-то темное и зловещее. Я был не единственной жертвой этих ночных мучений; Джеймс начал бормотать и ворочаться во сне, а в те ночи, когда мы с Мередит спали вместе, я иногда просыпался и обнаруживал, что она дрожит. Дважды нас будили крики и плач из комнаты Рен. После смерти он по-прежнему продолжал гнобить нас, великан, оставивший по себе не столько пустое место, сколько черную дыру, огромное давящее ничто, пожиравшее понемногу само обустройство нашей жизни.

Но когда мы с опаской входили в самый короткий месяц календаря, это обустройство легло большей частью на мои плечи.

Помимо учебы, репетиций и домашних заданий, моим основным занятием стала уборка в Замке. Расписания я не придерживался, оно зависело от того, когда у меня выдавался свободный час, а в доме больше никого не было. Такие совпадения случались редко, с большими перерывами, и мне приходилось пользоваться возможностью, едва она представлялась, независимо от того, насколько я устал. На второй день февраля я стоял на четвереньках в библиотеке, наконец-то делая то, что откладывал неделями, – тщательно вычищал камин.

Остатки нескольких поленьев лежали на решетке, как груда почерневших костей. Я осторожно поднял их, опасаясь, что они рассыплются, измазав ковер сажей, и одно за другим сложил в бумажный мешок, который припас как раз для этой цели. Несмотря на упорный зимний холод, с меня лило, со лба падали в камин крупные соленые капли. Надежно убрав поленья в мешок, я взял совок и щетку и принялся за груду пепла, который горой скопился у задней стены дымохода. Выметая пепел, я бормотал про себя текст Эдгара:

 
Один страдаешь – мучается ум
В неволе несчастливых горьких дум:
Но муку одолеет он, когда
С товарищем разделена беда[67]67
  У. Шекспир. Король Лир. Акт III, сцена 6.


[Закрыть].
 

Следующую строчку я вспомнить не смог, поэтому остановился и сел на пятки. Что дальше? Я понятия не имел, так что заполз поглубже в камин и начал монолог заново, снова принявшись мести. Самый плотный холмик пепла развалился под щеткой, но, когда я тащил ее к себе, за щетиной что-то потянулось. На дне камина обнаружилось нечто длинное и перекрученное, как змеиная шкура. Ткань.

Просто обрывок, дюймов пять длиной и два шириной, загибавшийся по краям. Один конец был тяжелее, по нему шла двойная строчка – может, воротник рубашки или шов на рукаве. Я склонился над ним и тихонько подул, так что в воздух взвились несколько хлопьев пепла. Ткань, когда-то белая, была сильно опалена и запачкана чем-то темно-красным, густого цвета, как вино. Пару мгновений я в страхе смотрел на нее, потом застыл, как был, на коленях у камина – меня охватил такой ужас, что я не услышал, как внизу открылась дверь. Но шаги на лестнице становились громче, они приближались, так что я, вздрогнув, ожил, сгреб предательский предмет с пола и сунул в карман. Потом схватил совок и щетку и вскочил, держа их наизготовку, как меч и щит.

Я так и стоял, нелепо окоченев, когда в дверях появился Колборн. Его глаза чуть заметно расширились, но он быстро перешел от удивления при виде меня к узнаванию.

– Оливер.

– Детектив Колборн, – неуклюже, ватными губами произнес я.

Он обвел рукой комнату.

– Можно я зайду?

– Если хотите.

Он сунул руки в карманы джинсов. На одном бедре у него поблескивал значок, на другом топорщилась под краем куртки рукоять пистолета. Я положил щетку и совок в ближайшее кресло, дожидаясь, пока он заговорит.

– Разве вы в это время обычно не репетируете? – спросил он, раздвигая занавески, чтобы выглянуть из окна в сторону озера.

– У меня репетиция боя только в пять. – Я порылся в архивах мозга в поисках одного из дыхательных упражнений Гвендолин, надеясь, что от него прояснится в голове.

Он кивнул и загадочно мне улыбнулся.

– А что ты вообще делаешь? Если можно спросить.

– Уборку. – Я отсчитал четыре удара пульса, прежде чем вдохнуть.

У него дернулись губы, точно под поверхностной улыбкой пряталась настоящая.

– Я не думал, что студенты Деллакера из тех, кто сам за собой прибирает.

– Обычно нет. У меня стипендия.

Пять ударов, прежде чем выдохнуть.

Он хмыкнул, точно не совсем в это верил.

– Так тебя приставили тут убираться?

– И это тоже. – Мой пульс начал замедляться. – Я не против.

– Ты ведь из Огайо, да?

– У вас хорошая память. Или вы на меня папочку завели?

– Может, и то и другое.

– Мне волноваться? – спросил я, но волновался уже заметно меньше.

Колборн был более искушенным зрителем, чем те, к кому я привык, но все-таки зрителем.

– Ну, это тебе лучше знать.

Мы смотрели друг на друга. Он так и улыбался двойной улыбкой, и мне пришло в голову, что в других обстоятельствах он бы мне понравился.

– Сложно не волноваться, когда в твоем доме так часто бывает полиция, – сказал я, не подумав.

Он не знал, что я месяц назад подслушал его разговор с Уолтоном. Если он и заметил мой промах, то не подал виду.

– И то. – Он еще раз выглянул из окна, потом пересек комнату и сел на диван передо мной. – Вы много читаете или это просто для красоты?

Он указал на ближайшую полку.

– Читаем.

– Что-нибудь кроме Шекспира читаете?

– Конечно. Шекспир не в вакууме существует.

– Это как?

Я не понимал, ему правда интересно или это какая-то уловка.

– Ну, возьмем «Цезаря», – сказал я, не понимая, какую информацию против нас он надеется из этого извлечь. – На первый взгляд, эта пьеса о падении Римской республики, но еще она о политике Англии раннего Нового времени. В первой сцене трибуны и гуляющие говорят о профессиях и праздниках, как в Лондоне 1599 года, хотя по сюжету должен быть 44-й до нашей эры. Там есть несколько анахронизмов – как часы во втором акте, – но большей частью это работает в обе стороны.

– Умно, – сказал Колборн, подумав. – Знаешь, я помню, как читал «Цезаря» в школе. Нам ничего этого не рассказывали, просто тащили сквозь текст. Мне было лет пятнадцать, и я думал: меня за что-то наказывают.

– Всё может казаться наказанием, если плохо преподавать.

– Это правда. Наверное, мне просто интересно, что заставляет парнишку примерно такого возраста решить, что он хочет всю жизнь посвятить Шекспиру.

– Вы меня спрашиваете?

– Да. Я заинтригован.

– Не знаю, – сказал я. Проще было говорить дальше, чем остановиться. – Я рано попался. Старшеклассники искали мальчика для «Генриха V», мне было лет одиннадцать, и учительница английского отвела меня на прослушивание – она, видимо, думала, что это поможет мне преодолеть застенчивость, – и я каким-то образом оказался на сцене среди всех этих парней с мечами и в доспехах, которые были вдвое выше меня. И вот я выкрикиваю: «Я, может, и юнец, но на этих трех болтунов нагляделся», – просто надеясь, что меня услышат. До премьеры я был в ужасе, но после ничем другим не хотел заниматься. Это вроде зависимости.

Он помолчал, потом спросил:

– Тебя это радует?

– Простите?

– Радует это тебя?

Я открыл рот, чтобы ответить – «да» казалось единственным возможным ответом, – но потом снова его закрыл, усомнившись. Прочистил горло и начал осторожнее:

– Не буду делать вид, что это не трудно. Мы постоянно работаем, мало спим, нам трудно завести друзей вне своей сферы, но оно того стоит уже потому, что нас прет, когда мы стоим на сцене и говорим словами Шекспира. Мы как будто не совсем живем до этого, а тогда все озаряется, и все плохое исчезает, и нам не хочется быть больше нигде.

Колборн сидел нечеловечески тихо, глядя мне в глаза внимательными серыми глазами.

– Ты рисуешь очень хорошую картину зависимости.

Я попытался сдать назад:

– Звучит слишком драматично, но мы так устроены. Мы так все чувствуем.

– Увлекательно.

Колборн следил за мной, его пальцы были переплетены между коленями, поза небрежная, но каждая мышца в теле напряжена в ожидании. Тиканье часов на камине звучало оглушительно громко, било меня точно по перепонкам. Лоскут из камина оттягивал карман, как свинцовый шар.

– Что ж, – продолжил я, спеша сменить тему, увести разговор прочь от того, что только что сказал. – Что вас к нам привело?

Он откинулся назад, расслабляясь.

– Иногда мне становится интересно.

– Что именно?

– Про Ричарда, – сказал он; было мучительно слышать, как он так легко выговаривает имя, которого мы избегали, как ругательства, как скверны куда большей, чем вечная наша нецензурщина и непристойности. – А тебе нет?

– Я в основном пытаюсь об этом не думать.

Взгляд Колборна скользнул от моих ног к лицу и обратно. Оценивающий взгляд. Измеряющий глубину моей честности.

– Я не могу не думать, что же случилось в ту ночь, – сказал он, лениво барабаня пальцами по подлокотнику дивана. – Все, похоже, помнят ее по-разному.

В его голосе слышался едва уловимый, сладкий вызов. Ответь, если посмеешь.

– По-моему, все ее по-разному провели. – Мой голос был холодным и невыразительным, нервы снова улеглись, потому что он дал мне роль, а в подборе актеров он был не изобретательнее Гвендолин. Я был на обочине, в стороне, упрямый свидетель, которого можно и переубедить. – Это как с новостями по телевизору. Когда случается катастрофа, что, все помнят ее одинаково? Мы все видели происходящее с разных точек, под разными углами.

Он медленно кивнул, обдумывая мой отпор.

– Наверное, с этим не поспоришь. – Он поднялся с дивана. Выпрямившись, перекатился на пятках, взглянул в потолок. – Вот в чем проблема, Оливер, – сказал он, обращаясь скорее к люстре, чем ко мне. – Оно все математически не складывается.

Я ждал, что он разовьет мысль. Он не стал, и тогда я сказал:

– В математике я никогда не был силен.

Он нахмурился, но по его лицу пробежало что-то веселое.

– Неожиданно. В конце концов, Шекспир – это же поэзия – ну, большая часть, – а в поэзии есть некая математическая закономерность, правда?

– Можно и так сказать.

– В любом математическом уравнении последовательность известных и неизвестных переменных складывается в заданное решение.

– Примерно это у меня от алгебры и осталось. Найдите Х.

– Именно, – сказал он. – Так вот, у нас есть уравнение с известным результатом – смертью Ричарда. Назовем ее Х. А по другую сторону знака равенства у нас ваши – четвертого курса – рассказы о произошедшем. A, b, с, d, e и f, если хочешь. И еще есть все остальные. Назовем их Y. За девять недель мы установили все переменные, но я до сих пор не могу вычислить Х. Уравновесить две части уравнения. – Он покачал головой, движение было рассчитанным и продуманным. – Что это значит?

Я посмотрел на него. Не ответил.

– Это значит, – продолжил он, – что по крайней мере одна переменная неверна. Понимаешь?

– В какой-то степени. Но, по-моему, исходное положение ошибочно.

– В чем? – спросил он хитро, почти поддразнивая.

Я пожал плечами.

– Нельзя количественно выразить человеческое. Его нельзя измерить – не так, как вы хотите. Люди полны страстей и недостатков, они ненадежны. Они совершают ошибки. Их подводит память. Глаза обманывают. – Я помолчал достаточно долго, чтобы он поверил, что я не планировал, что сказать дальше. – А иногда люди напиваются и падают в озеро.

Колборн моргнул, и на его лице проявилось какое-то глубокое замешательство – как будто он не понимал, не просчитался ли со мной.

– Ты правда думаешь, что так все и было?

– Да, – сказал я. – Конечно, так и было.

Мы твердили это неделями. Да. Он упал. Конечно, упал.

Колборн вздохнул, его дыхание тяжело повисло в прохладном воздухе библиотеки.

– Знаешь, Оливер, ты мне нравишься. В основном против моей воли.

Я нахмурился, сомневаясь, что верно услышал.

– Странные вещи говорите.

– Ну, правда бывает страннее вымысла. Я к тому, что мне хотелось бы тебе верить. Но это слишком серьезный запрос, так что вместо этого я попрошу тебя об одолжении.

Я понял, что он ждет ответа, и сказал:

– Ладно.

– Я так понимаю, ты успеваешь тут все рассмотреть, пока убираешь, – сказал он. – Если найдешь что-то необычное… Ну, скажем, я бы не возражал быть в курсе.

За этим последовала пауза, как прописанный интервал между репликами в пьесе.

– Буду иметь в виду.

Взгляд Колборна еще на мгновение задержался на мне, потом он медленно прошел через комнату к лестнице, где и остановился.

– Ты осторожнее, Оливер, – сказал он. – Я уже говорил, ты мне нравишься. И давай я скажу это так, чтобы ты точно понял: Подгнило что-то в Датском государстве.

С тем он и ушел, слегка улыбаясь, печально и насмешливо одновременно. Я стоял неподвижно, пока под его шагами скрипели ступени, и, только когда услышал, как хлопнула входная дверь, разжал в кармане кулак. Окровавленный лоскут был скомкан и влажен от пота.

Сцена 4

Я дал Колборну пять минут форы, потому что не хотел, чтобы он увидел, как я выйду из Замка. Сложил инвентарь для уборки под кухонную раковину, надел куртку и перчатки и вышел через заднюю дверь. Всю дорогу до КОФИЯ я бежал без остановки, под ногами у меня хрустел иней. Когда я туда добрался, руки и ноги у меня онемели, глаза слезились от резкого февральского воздуха.

Я вошел через боковую дверь и тщательно прислушался. В зале был третий курс, который буксовал во втором акте «Двух веронцев». Надеясь не столкнуться ни с кем слоняющимся за кулисами, я поспешил на лестницу и помчался через две ступеньки в подвал, одной рукой скользя по перилам.

Под Театром Арчибальда Деллакера со всеми его второстепенными коридорами и прихожими скрывался просторный подвал. Обычно в этот слабо освещенный лабиринт с низкими потолками отваживались зайти только технические службы, чтобы извлечь старый реквизит и мебель, которую сочли ненужной и списали на вечное хранение. Я не собирался туда идти, даже не думал об этом, пока не оказался на полпути до КОФИЯ; я отчаянно хотел просто сбежать подальше от Замка. Но, прокравшись по двум-трем полутемным коридорам, заставленным театральным хламом, я понял, что случайно принял блестящее решение. В подвале никто никогда ничего не найдет, даже если точно знать, что ищешь. Вскоре я наткнулся на затянутый паутиной угол, где к стене устало привалилась секция шкафчиков (видимо, когда-то в восьмидесятые выдранная из перехода за задником). Из жаберных щелей на их боках сочилась, как старая кровь, ржавчина, вползавшая на распахнутые дверцы с острыми краями. Лучше места было не найти.

Я отодвинул с дороги потертый столик, потом пробрался через груду мусора. На двери первого шкафчика висел замок, его дужка была покрыта пятнами ржавчины, как гнилой зуб. Я снял замок, с усилием потянул ручку и выругался так громко, как только решился, когда дверца, распахнувшись, ударила меня по лодыжке. Шкафчик был пуст, если не считать щербатой кружки с выцветшим гербом Деллакера и кольцом черного кофейного осадка на дне. Я сунул руку в карман за лоскутом, который вытащил из камина. Сощурился на него в тусклом свете, и зловещее красное пятно взглянуло на меня в ответ. Я даже не был уверен, что это кровь, но моя личная паранойя утащила меня назад, в день смерти Ричарда, когда я застал Филиппу в одиночестве у камина. Эту мысль я с тревогой отбросил. На двери библиотеки не было замков, так что любой из нас мог бы это сделать. Воздух в подвале вдруг стал ледяным. Любой из нас мог бы сделать – что? Меня внезапно замутило, мне не терпелось убрать лоскут с глаз долой, я наклонился и затолкал его в кружку. Если его тут кто-нибудь найдет, подумают, что это просто тряпка – испачканная краской, или гримом, или еще чем-то безобидным. По мне, так оно и было. Я отчитал себя за склонность к переживаниям. Александр прав: если мы не удержим себя в уме, все развалится. Я захлопнул дверцу, потом задумался. Комбинации замка я не знал. Возвращаться сюда я не хотел ни за что, но на всякий случай оставил замок просто висеть на скобке.

Я подвинул столик обратно, на его место перед шкафчиками, надеясь, что больше никому не придет в голову его двигать, что никто даже не узнает, что я здесь был. Отступил назад, постоял, глядя на колесико замка, на крошечную щель между корпусом и дужкой. Как необъятно мучение непринятых решений.

Сцена 5

По дороге из подвала я заблудился и опоздал к началу боя. Джеймс, Камило и трое второкурсников уже собрались.

– Простите, – сказал я. – Простите, забыл про время.

– Ты где был? – спросил Джеймс с каким-то странным каменным лицом.

Меня жгло желание задать ему тот же вопрос, но не при людях.

Вмешался Камило:

– Давайте поговорим потом. У нас полно работы, а времени совсем даже не полно. Вы проходили сцену в выходные?

Я взглянул на Джеймса, который сказал:

– Да.

Я ответить не успел.

Мы прошли сцену всего дважды, потому что большую часть субботы и все воскресенье его не было в Замке.

– Тогда давайте начинать, – сказал Камило. – С вызова Эдгара?

Контуры декорации «Лира» были нанесены на пол синим тканевым скотчем. Решение было интересное: просцениум вытягивался подиумом, уходившим по центральному проходу в зал. Мы называли его Мостом; согласно плану, высотой он был четыре фута.

Я занял свое место в глубине сцены, рапира висела у левого бедра. Джеймс и остальные уже стояли на месте: он на вершине Моста, солдаты на левом крыле, Камило и герольд – на правом. Там должна была быть и Мередит, но ее не вызывали, когда ей по роли полагалось просто смотреть.

Я: Кого сюда прислал граф Глостер Эдмунд? [68]68
  У. Шекспир. Король Лир. Акт V, сцена 3.


[Закрыть]

Джеймс: Он сам пришел. Что у тебя к нему?

Я гневно взглянул на него, сжав кулаки, чтобы побороть бурление в животе. На отработке боя не нужно было никого поражать эмоциями, но я уже был заведен.

Я:

 
Меч обнажи и, коль слова мои
Для сердца благородного обидны,
Рукой их опровергни. Вот моя.
 

Я вытащил меч, и Джеймс вскинул брови, словно его это позабавило. Выйдя на авансцену, я подошел к началу Моста.

Я:

 
Твой меч победоносен, ты удачлив,
И доблестен, и смел – но ты предатель
Перед богами, братом и отцом,
Ты козни против герцога чинил,
И с головы до пыли под ногами
Тебя сквернят измены жабьи пятна.
 

Где-то к середине моей речи хитрая веселость пропала с лица Джеймса и сменилась холодным, отвратительным выражением. Когда пришла его очередь и он заговорил, я изо всех сил всматривался в него, пытаясь понять, в одной ли актерской игре дело, или мы с ним оба перемалываем зубами какие-то тайны.

Джеймс:

 
То, что спокойно мог бы отложить я
По праву рыцаря, – брезгливо пну
Обратно. Подавись своей изменой!
 

Он все равно что плюнул в меня.

Джеймс:

 
Поганой ложью сердце затопи.
Она тебя пока едва задела,
Но я мечом дорогу ей пробью —
Там упокоится. Трубите к бою!
 

Мы подняли оружие, поклонились, продолжая смотреть друг другу в глаза. Он атаковал первым; блок я поставил кое-как, и его клинок скользнул до самой гарды по моему, злобно присвистнув. Я отбросил его и неуклюже вернул себе равновесие. Новый удар, новый блок. Я парировал, ударил его в левое плечо. Рапиры стукнулись друг о друга, их тупые края щелкали и гремели, как барабан.

– Тише, – сказал Камило. – Давайте поспокойнее.

Мы выплясывали быстрым вьюном по узкому проходу между двумя длинными полосами скотча. Хореография была такая: я загоняю его на самый конец Моста, и там он падает, держась рукой за живот, а у него между пальцами распускается кровь. (Как все это должно было произойти, костюмеры нам пока не рассказали.) Мы сражались, стоя параллельно, между нами сверкали клинки. Он споткнулся, оступился, но, когда я поднял руку, чтобы нанести смертельный удар, его пальцы плотнее сжали рукоять меча. Навершие и гарда с треском ударили меня в лицо, поле зрения взорвалось раскаленными добела звездами, и меня, как разъяренный баран, боднула боль. Камило и один из солдат хором вскрикнули. Рапира выскользнула у меня из пальцев и грянулась рядом, я упал назад, на локти, и из носа у меня хлынула кровь, словно кто-то открыл кран.

Джеймс уронил рапиру и уставился на меня дикими вытаращенными глазами.

– Это какого черта ты творишь?! – заорал Камило.

Джеймс шагнул назад, как лунатик, – медленно, завороженно. Пальцы его сжались в кулак, костяшки блеснули красным. Я попытался заговорить, но рот был полон железа, по подбородку струилась кровь, заливая рубашку на груди. Двое солдат помогли мне сесть, и моя голова тяжело свесилась вперед, точно все жилы в шее оборвались.

Камило все еще кричал:

– Так нельзя! Что на тебя нашло?

Джеймс оторвал взгляд от меня и посмотрел на Камило.

– Я… – начал он.

– Выметайся, – сказал Камило. – С тобой потом разберусь.

Губы Джеймса беззвучно зашевелились. Его глаза внезапно наполнились водой, он развернулся и выбежал из зала, оставив и куртку, и перчатки, и вообще все.

– Оливер, ты живой? – Камило присел рядом со мной на корточки, поднял за подбородок. – Все зубы целы?

Я сомкнул губы, проглотил кровь, с усилием сглотнув, чтобы подавить рвотный позыв. Камило сперва ткнул пальцем в солдата повыше, потом во второго.

– Ты, поможешь мне доставить его в медпункт. Ты, беги, найди Фредерика, скажи, что они с Гвендолин мне нужны немедленно. Живо.

Когда меня подняли, мир поехал вбок, и я тупо понадеялся, что потеряю сознание и больше никогда не приду в себя.