Текст книги "Словно мы злодеи"

Автор книги: М. Л. Рио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Сцена 2

Два часа спустя я все еще не мог унять дрожь. Мы сидели рядком вдоль стены в коридоре третьего этажа, где было очень даже тепло. Мне дали одеяло и сухие джинсы, но не дали принять душ. Еще хуже неотвязного холода было ощущение, что озерная вода и кровь Ричарда впитались в мою кожу, жгут и разъедают каждый дюйм моего тела. Филиппа, сидящая слева, настолько близко, что делалось не по себе, не глядя положила руку мне на запястье изнутри – так легко, что я ее едва чувствовал. Она, Джеймс, Александр и Рен уже дали показания. Мередит была в кабинете, ее опрашивали, а я, окаменев от тревоги, ждал, когда вызовут меня.

Дверь с тяжелым шорохом открылась, на пороге появилась Мередит. Я безуспешно попытался поймать ее взгляд, потом услышал, как Холиншед говорит:

– Мистер Маркс.

Рука Филиппы соскользнула с моей. Я встал и пошел к двери, двигаясь рывками, механически, как Железный Дровосек. Остановившись на пороге, я еще раз посмотрел на своих однокурсников. Они все сидели, отвернувшись, глядя куда угодно, только не на меня, – кроме Александра, который украдкой едва заметно мне кивнул. Я опустил голову и нырнул в комнату.

Она оказалась больше, чем я ожидал, как галерея, но с низким потолком, не такая светлая. Окна выходили на длинную подъездную дорожку к Холлу, величественные кованые ворота издали казались всего лишь колючими черточками. Когда за мной громко хлопнула дверь, я вздрогнул. В комнате было четверо – в углу у окна стоял Фредерик; к огромному столу с когтистыми лапами на ножках, упершись подбородком в грудь, прислонился Холиншед; за столом, опустив голову на руки, сидела Гвендолин; был еще мужчина помоложе, широкоплечий, с рыжеватыми волосами, в коричневой куртке-бомбере поверх рубашки с галстуком. Я уже мельком видел его в Замке перед тем, как нас пригнали в Холл.

– Доброе утро, Оливер.

Он протянул руку, которую я пожал липкими пальцами, понимая, что, должно быть, выгляжу отчасти смешно в этом молью траченном одеяле, свисающем с плеч, как плащ свергнутого короля.

– Это детектив Колборн, – сказал Холиншед. Он взглянул на меня поверх очков, сурово и безжалостно. – Он задаст вам несколько вопросов о Ричарде.

Гвендолин всхлипнула и зажала рот ладонью.

– Ладно, – сказал я.

Язык у меня был как наждак.

– Не нужно нервничать, – сказал Колборн, и у меня в мозгу эхом отозвался истерический смех двухчасовой давности. – Мне просто нужно, чтобы вы рассказали, что случилось, а если не помните, так и говорите. Лучше совсем никакой информации, чем ложная.

– Хорошо.

– Может, присядете? Так проще.

Он указал на стоявший передо мной стул. Был еще один, развернутый ко мне, перед столом Холиншеда; тоже пустой.

Я опустился на стул, гадая, не исчезнет ли он прежде, чем я сяду, и не упаду ли я на пол. В тот момент ничто не выглядело надежным и прочным – даже мебель. Колборн сел напротив меня, на другой стул, сунул руку в карман. Обратно она появилась с маленьким черным диктофоном, который детектив поставил себе за спину, на край стола Холиншеда. Диктофон был уже включен, в лицо мне светил красный огонек.

– Не возражаете, если я буду записывать на диктофон? – спросил Колборн достаточно вежливо, но я знал, что отказаться нельзя. – Если не писать в блокноте, я смогу сосредоточиться на том, что вы говорите.

Я кивнул и поправил одеяло. Достоинство значения не имело, а я не знал, куда деть руки.

Колборн подался вперед и сказал:

– Итак, Оливер. Можно звать вас Оливер?

– Конечно.

– И вы студент четвертого курса театрального?

Я не знал, ждут ли от меня ответа, поэтому ответил на полсекунды позже, чем было нужно:

– Да.

Колборн, казалось, не заметил, только перешел к следующему не-вопросу.

– Декан Холиншед сказал мне, что вы из Огайо.

– Да, – снова с опозданием сказал я.

– Скучаете вообще по дому? – спросил он, и я ощутил почти облегчение.

– Нет. – Я мог бы ему сказать, что, как по мне, Деллакер и есть дом, но не хотел говорить больше, чем требовалось.

Колборн: Вы из большого города?

Я: Среднего, наверное. Больше, чем Бродуотер.

Колборн: В школе играли в театре?

Я: Да.

Колборн: Нравилось? Как оно было?

Я: Нормально. Не как здесь.

Колборн: Потому что здесь?..

Я: Лучше.

Колборн: У вас близкие отношения? У вас шестерых?

Это прозвучало непривычно. Нас всегда было семеро.

– Как у братьев и сестер, – сказал я и тут же пожалел об этом, не зная, насколько быстро всплывет слово «соперничество».

– Вы живете в одной комнате с Джеймсом Фэрроу, – чуть тише сказал Колборн. – Вы там спали прошлой ночью?

Я кивнул, не слишком веря в себя, чтобы говорить. Мы решили, что Джеймс подтвердит мои слова. То, что какой-то пьяный первокурсник видел меня на лестнице с Мередит, не означало, что мы должны признаться в том, что произошло дальше.

– Во сколько вы легли? – спросил Колборн.

– В два? В половине третьего? Где-то так.

– Хорошо. Расскажите мне, что случилось на вечеринке, как можно подробнее.

Я перевел взгляд с Колборна на Фредерика, потом на Холиншеда. Гвендолин сидела, глядя в столешницу, ее волосы безжизненно висели.

– Плохих ответов нет, – добавил Колборн. В его голосе слышалась легкая хрипотца, из-за чего казалось, что он старше, чем есть.

– Да, хорошо. Извините. – Я покрепче ухватил одеяло, мечтая, чтобы перестали потеть ладони. – Так. Мы с Джеймсом и Александром вышли из КОФИЯ вскоре после половины одиннадцатого, шли не торопясь, так что в Замке были, наверное, часов в одиннадцать. Налили себе выпить, потом потеряли друг друга. Я просто, не знаю, какое-то время бродил. Кто-то мне сказал, что Ричард наверху, пьет в одиночестве.

– Не знаете, почему он не общался со всеми остальными? – спросил Колборн.

– Да нет, – сказал я. – Я решил, что он спустится, когда будет готов.

Он кивнул.

– Продолжайте.

Я взглянул в окно, на долгую извилистую дорогу, что вела прочь от Деллакера, исчезала в серой дали.

– Я вышел во двор. Поболтал с Рен. Поболтал с Джеймсом. Потом мы услышали… услышали шум, вроде бы в доме. И пошли узнать, что там. К тому времени мы с Джеймсом остались вдвоем. Куда пошла Рен, не знаю.

– А вы были во дворе, так?

– Да.

– Когда вы вернулись в дом, что произошло?

Я поерзал на стуле. Два разных воспоминания боролись за главенство: правда и версия, которой мы решили придерживаться.

– Сложно сказать, – ответил я, ощущая какое-то мимолетное утешение в том, что эти два слова честны. – Музыка громкая, все говорят одновременно, но Ричард кого-то ударил – я не помню, как его зовут. Колин повел его в медпункт.

– Алан Бойд, – сказал Холиншед. – Мы с ним тоже побеседуем.

Колборн не обратил внимания на это замечание, сосредоточившись на мне.

– А что было потом?

– Мередик – в смысле Ричард и Мередит – ссорились. Точно не знаю из-за чего.

На самом деле я точно не знал, сколько Мередит им рассказала.

– Остальные говорили, что Алан уделял ей чуть больше внимания, чем хотелось бы Ричарду, – сказал Колборн.

– Может быть. Я не знаю. Ричард был пьян – то есть больше, чем пьян. Буен. Наговорил всякой мерзости. Мередит расстроилась и ушла наверх, не хотела никого видеть. Я пошел за ней, просто удостовериться, что с ней все в порядке. Мы разговаривали у нее в комнате… – В мозгу у меня промелькнуло несколько отчетливых мгновений Мередит: пряди темно-рыжих волос, прилипшие к помаде, шелковистые черные линии по краям ее век, бретелька платья, соскальзывающая с плеча. – Разговаривали у нее в комнате, а Ричард пришел и принялся колотить в дверь, – слишком поспешно добавил я, надеясь, что Колборн не заметит, как загорелось у меня лицо и горло. – Она не хотела с ним говорить, так ему и сказала, через дверь, мы как-то боялись ее открыть, и он в конце концов ушел.

– Во сколько это было?

– Господи, не помню. Поздно. Может, в половине второго?

– Когда Ричард ушел, вы знали, куда он направился?

– Нет, – сказал я, выдыхая уже полегче. Еще один обрывочек правды. – Мы какое-то время не выходили.

– И когда вышли?

– Все уже разошлись. Я поднялся и лег. Джеймс уже лежал, но еще не совсем уснул. – Я попытался представить, как он поворачивается набок, чтобы пошептаться со мной через всю комнату. Но видел только тусклый желтый свет в ванной, пар и горячую воду, искажавшие черты Джеймса в зеркале. – Он мне сказал, что Ричард ушел в лес с бутылкой скотча.

– И больше вы о нем не слышали?

– Пока Александр его не нашел? – Призматические воспоминания прошлой ночи распались, и сквозь меня пополз утренний холод. Я ощущал воду – на коже, в волосах, под ногтями. – Нет.

– Хорошо, – сказал Колборн. Голос его звучал мягко, так говорят с испуганными лошадьми и сумасшедшими. – Простите, что спрашиваю, но мне нужно, чтобы вы рассказали, что увидели сегодня утром.

Это так и стояло у меня перед глазами. Ричард, подвешенный на поверхности жизни, окровавленный, задыхающийся, – а мы просто смотрим, ждем, когда упадет занавес. Трагедию мести, хотелось мне сказать. Сам Шекспир не справился бы лучше.

– Я увидел Ричарда, – ответил я. Не мертвец в полном смысле слова, не то чтобы пловец. – Он просто как будто завис посреди озера. Но весь изломанный, разбитый, все неестественно вывернуто.

– И вы… – Колборн прочистил горло. – Вы спустились в воду.

Он впервые как-то замялся.

– Да.

Я поплотнее закутался в одеяло, будто оно могло меня укрыть, заслонить от ощущения, что вокруг меня смыкается ледяная вода. Сидя в сухом тепле в кабинете Холиншеда, я понимал, что никогда этого не забуду: как сжались легкие, так быстро, что я подумал, они лопнут, и схватил ртом воздух скорее от шока, чем ради кислорода. Лицо Ричарда, слишком близко, белое, как кость. Кислый железистый запах крови. Безумная потребность засмеяться вернулась, неотвязная, как рвотный позыв, и на мучительное мгновение мне показалось, что меня сейчас стошнит на ковер прямо Колборну под ноги. Я снова сглотнул, давясь и с трудом упихивая все это внутрь. Колборн принял мой приступ тошноты за переживание и тактично дал мне время собраться.

В конце концов я смог произнести:

– Кто-то же должен был.

– И он был мертв?

Я мог бы рассказать ему, каково это: потянуться к шее Ричарда и обнаружить, что плоть холодна, что вена, когда-то вздувавшаяся и бившаяся от гнева, опала и наконец унялась. Вместо этого я сказал только:

– Да.

Колборн смотрел на меня холодным взглядом, нарочито без выражения, как плохой игрок в покер. Прежде чем я догадался, что он от меня прячет, он моргнул, откинулся назад.

– Да, это наверняка было нелегко. Сочувствую.

Я кивнул, не понимая, надо ли его поблагодарить или ему по работе полагается выражать соболезнования.

– Еще один вопрос, если вы в силах.

– Раз нужно, давайте.

– Расскажите мне о последних неделях, – сказал он небрежно, как нечто само собой разумеющееся. – Вы все были в огромном напряжении, Ричард, наверное, больше всех. В его поведении не было ничего странного?

Еще одна мозаика воспоминаний сложилась, как витражное окно, из кусочков цвета и света. Белое свечение луны на воде в Хэллоуин, синие следы на руках Джеймса, яркий спелый красный, ползущий из шелкового рукава Мередит. Мои внутренности, мгновение назад завязанные узлом и стиснутые, неожиданно разжались. Пульс замедлился.

– Нет, – сказал я. В голове у меня тихо отозвались эхом слова Филиппы. – До вчерашнего вечера все было хорошо.

Колборн смотрел на меня пристально, с любопытством.

– Думаю, это пока всё, – сказал он после паузы, показавшейся мне слишком долгой. – Я оставлю вам свои контакты. Если что-то придет в голову, пожалуйста, не раздумывая, сообщите мне.

– Конечно, – сказал я. – Так и сделаю.

Но, разумеется, не сделал. Пока не прошло десять лет.

Сцена 3

На пятом этаже Деллакер-Холла на всякий случай тайно держали комнаты, предназначенные для самых выдающихся гостей школы. В этих причудливых апартаментах было три спальни, ванная и большая общая гостиная с камином, комплектом элегантной викторианской мебели и кабинетным роялем. Здесь, в Холсуорт-Хаусе (так апартаменты называли в честь богатых родственников жены Леопольда Деллакера), руководство факультета решило спрятать оставшихся четверокурсников, пока южный берег озера кишел полицейскими.

В тот вечер декана Холиншеда вызвали на срочное собрание в музыкальный зал, но он решил, что нам на нем присутствовать не нужно. Не хотел, как он объяснил, вводить нас или других студентов во искушение посплетничать. Поэтому, когда вся школа сидела в потрясенном молчании четырьмя этажами ниже, Рен, Филиппа, Джеймс, Александр, Мередит и я были заточены возле камина в Холсуорт-Хаусе. Фредерику и Гвендолин не хотелось оставлять нас совсем одних, поэтому за дверью поставили часового, одну из медсестер медпункта, которая сидела, шмыгая в салфеточку, и равнодушно вписывала слова в кроссворд.

Я напряженно вслушивался в удушающую тишину, остро осознавая, что все наши соученики собрались внизу без нас. Изгнание было невыносимо. В нем чувствовалось нечто дамоклово, отложенное осуждение, страх, что нас приговорят присяжные из наших товарищей. (О вещая душа моя.) Наше корыстное облегчение от того, что Ричарда больше нет, быстро скисало. Я уже отыскал тысячи причин для страха. Что, если кто-то из нас невольно о чем-то проболтается? Заговорит во сне? Забудет, что мы условились рассказывать? Или, возможно, мы так и будем ходить на цыпочках до конца своих дней, ожидая, когда порвется ниточка, когда упадет топор.

Александр, должно быть, заразился той же тревогой.

– Думаете, всем расскажут, что мы тут, наверху? – спросил он, напряженно уставившись в ковер, будто внезапно развил в себе рентгеновское зрение и мог увидеть, что происходит внизу.

– Сомневаюсь, – сказала Филиппа. – Наверх никому не позволят пробраться.

По обе стороны ее рта залегли глубокие морщины, словно она состарилась на десять лет за столько же часов. Остальные молчали, бессмысленно прислушиваясь к звукам снизу. Джеймс сидел, крепко сжав колени и обхватив себя руками, словно замерз. Рен вяло обмякла в кресле, ее руки и ноги были согнуты под причудливыми углами, как у брошенной куклы. Мередит рядом с ней на диване скрестила ноги и сжала кулаки, и от напряжения изящные линии ее тела сделались жесткими и угловатыми.

– Как думаете, что будет с «Цезарем»? – спросил Александр, не в силах больше выносить молчание.

– Отменят, – ответила Филиппа. – Неприлично будет просто найти ему замену.

– То есть плевать на «шоу должно продолжаться».

Я попытался – на одно бессмысленное мгновение – представить кого-то, кого угодно в роли Ричарда. Угроза Гвендолин заставить меня выучить его текст и заменить его эхом отозвалась в памяти, и все во мне этому воспротивилось, съежилось от одной мысли.

– Если честно, – сказал я, испугавшись, что придется заорать, если не сделаю что-нибудь с голосом, – вы правда хотите вернуться на сцену без него?

Кто-то покачал головой; все молчали. И тут началось.

– Это только мне кажется, – произнес Александр, – или у всех сегодня самый длинный в жизни день?

– Ну, – сказал Джеймс, – у Ричарда точно нет.

Александр с открытым ртом уставился на него дикими расширенными глазами.

– Джеймс, – сказала Мередит, – что за хрень?

Филиппа со свистом выдохнула, потерла лоб.

– Не будем, – сказала она, потом подняла глаза и посмотрела на нас, на всех по очереди. – Не будем друг с другом цапаться и сраться – не из-за этого. То, что не вылечить, заботить не должно. Что сделано, то сделано[48]48
  У. Шекспир. Макбет. Акт III, сцена 2.


[Закрыть].

Александр рассмеялся слабым невеселым смехом, который мне совсем не понравился.

– В постель, в постель, в постель! – сказал он. – Господи, как же мне надо покурить. Зачем снаружи посадили медсестру.

Он поднялся на ноги, развернулся на месте, двигаясь быстро и беспокойно, как бывало, когда его что-то расстраивало. Прошелся по комнате бесцельным зигзагом, взял несколько случайных нот на рояле, потом принялся открывать шкафы и рыться на книжных полках.

– Что ты делаешь? – спросила Мередит.

– Бухло ищу, – ответил он. – Здесь должны были что-то припрятать. Последним тут останавливался тот тип, который написал книгу о Ницше, жопу даю на отсечение, он алкаш.

– Как ты вообще можешь сейчас хотеть выпить? – спросил я. – У меня внутренности до сих пор как каша после вчерашнего.

– Подобное подобным. Ага. – Он вынырнул из шкафа в глубине комнаты с бутылкой чего-то янтарного в руке. – Кто хочет бренди?

– Давай, – сказала Филиппа. – Может, отпустит.

Александр зарылся поглубже в шкаф, зазвенели стаканы.

– Кто еще?

Рен промолчала, но, к моему удивлению, Джеймс и Мередит произнесли:

– Да, пожалуйста, – вместе, в один голос.

Александр вернулся с бутылкой в одной руке и четырьмя стаканами, составленными косой стопкой, в другой. Налил себе столько бренди, что хватило бы, чтобы сжечь Холл дотла, передал Филиппе.

– Не знаю, сколько тебе нужно, – сказал он. – Лично я планирую напиться, чтобы уснуть.

– Не уверен, что вообще когда-нибудь еще усну, – сказал я.

Полуразбитое лицо Ричарда – кричаще-яркое, как карнавальная маска, – выскакивало передо мной каждый раз, как я закрывал глаза.

Джеймс, глядевший в огонь и грызший ноготь, произнес:

– Я словно слышал крик: «Не спите больше!»[49]49
  У. Шекспир. Макбет. Акт II, сцена 2.


[Закрыть]

– Где будем спать? – спросила Мередит, не обращая на него внимания. – Комнат всего три.

– Ну, я и Рен можем лечь в одной, – сказала Филиппа, искоса глянув на нее.

Мередит не дала понять, что услышала.

– Кто хочет ко мне? – спросил Александр. Подождал ответа, но не дождался. – Да не вскакивайте все сразу.

– Я останусь здесь, – сказал я. – Я не против.

– Сколько сейчас? – спросила Мередит.

Она подняла стакан к губам с болезненным выражением лица, будто это простое движение давалось ей мучительно непросто.

Филиппа прищурилась, вглядываясь в часы на стоявшем возле нее столике.

– Четверть десятого.

– Всего-то? – сказал я. – А ощущение такое, что уже полночь.

– Ощущение такое, что Судный день. – Александр сделал большущий глоток бренди, скрежетнул зубами, проглатывая, и снова потянулся за бутылкой. Наполнил стакан почти до краев, встал, твердо сжав его в руке. – Я пошел ложиться, – объявил он. – Если кто решит, что не хочет падать в гостиной, ну, вы все знаете, мне без разницы, с кем спать. Спокойной ночи.

Он вышел из комнаты, деревянно отвесив поклон. Я посмотрел ему вслед и подпер голову рукой, удивившись, какая она тяжелая. По венам вяло струилось изнеможение, увлажнявшее все вокруг. В сырой утренней тьме, наблюдая смерть Ричарда, я скорее чувствовал облегчение, чем отчаяние, а сейчас, когда снова стемнело, – после всего, что мы сделали и сказали за долгие гипнотические часы в промежутке, – я был слишком вымотан для печали или жалости. Возможно, их не было, потому что я до конца так и не поверил. Я почти ждал, что Ричард вломится в дверь, вытирая с лица бутафорскую кровь и жестоко хохоча над тем, как одурачил нас.

Филиппа допила, и звук, с которым она поставила стакан на стол, заставил меня поднять глаза.

– Я тоже пошла в постель, – сказала она, вставая. – Просто хочу какое-то время полежать, даже если не усну. Рен? Почему бы тебе тоже не лечь?

Рен пару секунд не двигалась, потом ожила, выбралась из кресла с затуманенными, рассеянными глазами. Взяла протянутую руку Филиппы и пошла за ней без возражений.

– Ты будешь спать здесь? – спросила Мередит, когда они ушли.

Она говорила, как будто Джеймса рядом не было. Он не отреагировал и не ответил, как будто не услышал ее.

Я кивнул:

– Вторая спальня твоя.

Она выпрямилась – медленно, неуверенно, словно у нее все болело.

– Идешь спать? – спросил я.

– Ага, – ответила она. – Надеюсь никогда не проснуться.

Меня как иглой укололо первым настоящим приступом печали, но это не имело отношения к Ричарду, так получилось. Я хотел сказать что-нибудь, но не мог отыскать ни единого уместного слова, так что сидел на диване молча и неподвижно, пока и она не вышла из комнаты, оставив половину недопитого бренди. Когда за ней закрылась дверь, я сдулся, осел на подушки за спиной и провел руками по лицу.

– Она не всерьез, – сказал Джеймс.

Я нахмурился, не убирая ладони от лица.

– Ты утешить хочешь или покритиковать?

– Ничего я не хочу, – сказал он. – Не злись на меня, Оливер, я сейчас этого не вынесу.

Я выдохнул и отнял руки от лица.

– Прости. Я не злюсь. Я просто… Не знаю. Опустошен.

– Нам надо поспать.

– Ну, можем попытаться.

Мы легли – я на один диван, Джеймс на другой, – не потрудившись найти простыни или нормальные подушки. Я сунул под голову декоративный валик и накинул на ноги плед. Джеймс на другом диване сделал то же самое, задержавшись лишь, чтобы допить свой бренди – и то, что осталось в стакане Мередит. Когда он улегся, я выключил лампу, стоявшую рядом со мной на столике, но комнату по-прежнему освещал огонь в камине. Пламя уменьшилось до мелких желтых бутонов, мерцавших между поленьями.

Я смотрел на черневшее, крошившееся и рассыпавшееся дерево, и у меня сжимались легкие, отказываясь набирать достаточно воздуха. Как быстро, как внезапно все пошло не так. Когда это началось? Не с Мередит и меня, сказал я себе, за месяцы до того: с «Цезаря»? с «Макбета»? Невозможно было определить точку отсчета. Я поежился, не в силах отделаться от мысли, что какая-то огромная невидимая тяжесть давит на меня, как валун. (Тяжеловесный, припавший к земле демон вины. В то время я не был с ним знаком, но в будущем он станет каждую ночь вползать мне на грудь и сидеть там, скалясь, мерзкий ночной кошмар в духе Фюсли.) Огонь прогорел до углей, и его свет медленно погас, вытекая в щели. От недостатка кислорода у меня закружилась голова, я начал впадать в беспамятство, это больше походило на удушье, чем на засыпание.

К жизни меня вернул шепот:

– Оливер.

Я сел и заморгал в темноту, глядя на Джеймса, но говорил не он.

– Оливер.

В черном провале дверного проема бледной тенью явилась Мередит. Ее голова клонилась к дверной раме, как цветочный бутон, отяжелевший от дождя, и на мгновение я задумался, сколько весят ее волосы, чувствует ли она их, когда они висят за спиной.

Я отбросил одеяло и прокрался через комнату, бросив еще один быстрый взгляд на Джеймса. Он лежал на спине, повернув голову набок, затылком ко мне. Я не понял, то ли он крепко спал, то ли изо всех сил пытался притвориться спящим.

– Что такое? – прошептал я, подойдя к Мередит.

– Не могу уснуть.

Моя рука дернулась в ее сторону, но далеко не ушла.

– Скверный был день, – неловко произнес я.

Она выдохнула, слабо кивнула.

– Не зайдешь?

Я отстранился от нее, невольно вспомнив тот вечер в гримерке, когда точно так же отшатнулся. Она могла соблазнить любого, но судьба едва ли была удачной мишенью. Одного мы уже потеряли.

– Мередит, – сказал я, – твой парень умер. Сегодня утром умер.

– Знаю, – ответила она. – Я не о том.

Глаза у нее были стеклянные, ни тени извинения.

– Я просто не хочу спать одна.

Игла печали вошла глубже, тронула меня за живое. Как хорошо меня выучили ей не доверять. Кто? Ричард? Гвендолин? Я снова глянул через плечо на Джеймса. Увидел только копну его волос, торчащую из-за подлокотника дивана.

Я решил, что не имеет значения, где я буду спать. Ничто не имело особого значения после того утра. Души мы двое – если не шестеро – потеряли.

– Ладно, – сказал я.

Она кивнула, всего разок, и вернулась в комнату. Я пошел за ней, закрыл за собой дверь. Одеяла на кровати уже были сбиты, расшвыряны и скомканы. Я лег прямо в джинсах. Буду спать в одежде. Будем. Вот и все.

Мы не притронулись друг к другу, даже не говорили. Она забралась в постель рядом со мной и легла на бок, сунув руку под подушку. Смотрела, как я укладываюсь, как взбиваю подушку повыше. Когда я перестал возиться, она закрыла глаза – но прежде из них вытекли несколько слезинок, проскользнули между ее ресницами. Я пытался не обращать внимания на то, как она дрожит на другой стороне матраса, но это было вроде боя каминных часов в Замке: тихо, настойчиво, невозможно не заметить. Спустя, наверное, целый час я поднял руку, не глядя на Мередит. Она подвинулась поближе, ткнулась головой мне в грудь. Я приобнял ее.

– Господи, Оливер, – сказала она сдавленным голоском, прижимая к губам руку, чтобы его заглушить.

Я пригладил ее волосы, лежавшие на спине.

– Да, – сказал я. – Знаю.