Текст книги "Жрец Хаоса. Книга VI (СИ)"

Автор книги: М. Борзых

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Первый этап операции происходил так же, как и в случае с Калининым и Лапиным: я удалял россыпь капель Пустоты, позволяя Лемонсу и Эльзе в четыре руки восстанавливать организм Мясникова. Кроме того, сам дар лекаря способствовал заживлению, наконец-то обретя полную свободу без вкраплений инородной магии.

Когда первый этап был завершён, Лемонс и Эльза переглянулись и всё-таки решились взяться за второй. Я покидать операционную не стал, наблюдая за их работой. Действительно, они вынули из стерильного бокса нечто похожее на множество паутинок с каплями астролита на концах и принялись приживлять нити к спинному мозгу, каждый со своей стороны, произнося непонятные мне аббревиатуры, численно-буквенные, и заживляя идентичные паутинки одновременно.

Провозились они подобным образом не менее двух часов и под конец выглядели уставшими и осунувшимися. Завершив операцию и срастив ткани и кожные покровы до нормального состояния, Лемонс и Эльза влили в себя по склянке алхимии и распределили дежурство между собой: первую ночь они планировали дежурить каждый по три часа у постели Мясникова. Однако же первую смену на себя решил взять я, дав возможность лекарям отдохнуть – они и без того вымотались.

Мне это необходимо было ещё и по другой причине: поскольку Фёдор Михайлович спал крепким непробудным сном – медикаментозно-магическим, – я планировал погрузиться в его сон и отыскать там необходимые мне зацепки о произошедшем восемнадцать лет назад с нами на Сахалине. Ведь сейчас был идеальный вариант: скорее всего, Мясников накрутил себя на основании некоторых страхов до крайности, и ничего иного перед операцией ему явно сниться не могло.

А потому я решил совместить приятное с полезным: поискать ответы на вопросы и дать возможность лекарям отдохнуть. Эльза с Лемонсом благодарно кивнули мне, и Лемонс попросил позвать его спустя три часа, дав Эльзе поспать подольше. Я кивнул и остался в лаборатории у бабушки, временно превратившейся в операционную.

Усевшись рядом с Мясниковым на стул, я вынул из кармана золотые карманные часы и откинул их крышку для того, чтобы более отчётливо слышать тиканье секундной стрелки – такой нехитрый способ умиротворял и погружал в некий полутранс, от которого до засыпания было рукой подать. Уж не знаю, откуда это знание взялось у меня, но метод оказался действенный: не прошло и пяти минут, как я погрузился в состояние полусна-полуяви.

Вокруг творилось чёрт знает что. Летали химеры, прибывали к причальным мачтам дирижабли, а рыбацкие шхуны, и даже катера приставали к небольшому пирсу, оборудованному здесь же неподалёку. Краевой военный госпиталь напоминал муравейник: постоянно носились туда-сюда санитары и лекари, сортируя раненых.

Мне почему-то представлялось, что краевой госпиталь должен быть оборудован хотя бы в каменном строении, но ни черта подобного. Это были самые обычные палатки, расставленные прямо на берегу, где оперировали, сращивали либо ампутировали, и в мгновение ока принимали решение – будет жить пациент или умрёт на месте, чуть ли не под ясным июньским небом. При этом лекари выбивались из сил, сидели плотно на алхимии и сменяли друг друга, уходя в непродолжительный целебный сон.

В смраде, густо замешанном на запахе крови, ощущались нотки испражнений и явного сепсиса – эта сладкая кислинка была знакома практически каждому лекарю. Над всем этим витал дух смерти. Некоторых, кого ещё можно было успеть спасти, возвращали к жизни некроманты. Керимовы были чуть ли не так же популярны, как лекари, ведь поддерживали особо слабых больных на всём пути следования на тех же шхунах или дирижаблях, передавая лекарям едва живых полутрупов. Лекари выполняли свою работу без чувств, строго следуя протоколам военного времени.

Во всём этом безумии было странно видеть пару – мужчину и женщину. Юная и красивая наездница восседала на крылогриве, с трудом держась за луку седла. Казалось, что химера плавностью своего хода старается максимально компенсировать тряску и практически перетекает из одного состояния в другое. Отчего-то мой взгляд зацепился за такие же светлые платиновые косы, обёрнутые вокруг головы, как у Елизаветы Ольгердовны, и серебристые штормовые глаза.

«В такую можно влюбиться с первого взгляда», – сказал бы я, встреть такую в жизни. Но сейчас рядом с ней шёл высокий мужчина в военной форме и накинутом поверх тёмном плаще. Выглядел он невзрачно и даже несколько сутулился, чуть прихрамывая, но упрямо шёл возле химеры, сжимая девушку за руку. Девушка же согнулась едва ли не в позу эмбриона и тихо стонала.

Именно эту пару и встретил Мясников, ожидая прибытия следующей партии раненых, уже разгружаемой с пришвартовавшегося дирижабля. Ему предстояло стоять на сортировке, но и пропустить эту парочку, столь неуместно выглядящую и прибывшую своим ходом, он не мог.

– Возраст? Ранения? Сроки получения? Основная магическая направленность? – градом сыпал он вопросы, оглядывая девушку, зажимавшую живот рукой. Она, уже не сдерживая, стонала, но крови либо каких-то ранений Мясников не видел.

– Двадцать семь полных лет. Химеризм, оборотничество, энергоматия, – вместо девушки ответил со странным акцентом её хромающий спутник.

– Ранения? Сроки? – допытывался Мясников, уже стягивая девушку с седла и в то же время подхватывая её на руки. Для своей комплекции она казалась удивительно тяжёлой. И лишь перехватывая её поудобнее, он вдруг понял, что здесь что-то не так: видя лишь стройную фигуру, он явственно ощущал ладонью выпирающий на последних сроках беременности живот.

– Беременность… тридцать девять недель, – прошипел сквозь зубы неизвестный и практически упал на химеру. – Помогите ей, лекарь.

Стоило мужчине отпустить руку блондинки, как иллюзия с незнакомки спала, и она закричала что есть мочи. Крик был душераздирающий. Мясникову стало некогда следить за тем, что происходит с её спутником, лекарь с роженицей на руках со всех ног рванул в госпиталь. И лишь краем взгляда я смог заметить, что химера с потерявшим сознание спутником устало поднялась в небо и полетела в противоположную от Курильских островов сторону. А в месте, откуда она поднялась в воздух, проявились алые капли крови. Похоже, из этой пары ранен был как раз-таки спутник девушки.

Картинка замерла. Удивительно, но факт – я мог бы проследовать за Мясниковым вглубь госпиталя и далее видеть всё его глазами, но я понял, что сейчас стал свидетелем событий, предшествовавших моему собственному рождению. Ведь красавица с платиновыми волосами и штормовыми глазами была никем иным, как Викторией Угаровой, а мужчина рядом с ней, вероятно, был либо её адъютантом, как Олег Ольгердович у бабушки, либо моим отцом. Судя по акценту и тому, что стоило ему разорвать контакт с матерью, как с неё слетела иллюзия, скорее, второй вариант. Видимо, иллюзию он удерживал на последних морально-волевых вместе с собственным сознанием.

Пусть это была и не та информация, которую бы я хотел увидеть, но, как говорится, чужие сны не выбирают. Сквозь тишину замершего сна, словно остановленного чужой волей, я услышал тихие, всхлипывающие звуки – не то смеха, не то рыданий.

Вынырнув из видения, я заметил, как тихо подрагивают плечи Фёдора Михайловича. Он отвернулся в другую сторону от меня и что есть мочи зажмурил глаза, но даже так я видел, как одинокая слезинка скатилась у него из уголка глаза.

– Фёдор Михайлович, что с вами? – тихо спросил я. – Позвать лекарей?

– Нет смысла, Юрий Викторович, – отозвался тот, пытаясь сделать так, чтобы голос у него не дрожал, но выходило это у него плохо. – Пусть отдыхают. Ведь зная все перипетии, с которыми им предстояло столкнуться, предполагаю, что у них выдалась не самая простая операция, – постарался тихим, спокойным голосом ответить мне Мясников.

– Скажите… насколько успешной она была?

Для меня было неимоверно важно вернуть Мясникову ту жизнь, которую он потерял из-за помощи мне.

– С учётом тех возможностей, которые у нас были, считайте, что прошла успешно, – отреагировал лекарь, но лица ко мне так и не повернул. Зато я заметил, как у него дёрнулся указательный палец.

– Вот видите, – сказал мне лекарь, – я снова обрёл руки. И это уже такой подарок, которого я и не смел ожидать от жизни.

– Руки – это хорошо, – согласился я. – Теперь сможете наперегонки учиться есть и заново овладеть всем набором хирургических инструментов. А какова ситуация с ногами?

Ответа от Мясникова не последовало, лишь тяжёлый вздох. Посему я, недолго думая, взял со стола скальпель и уколол им ногу Фёдора Михайловича. Никакой реакции не последовало.

То есть вторая часть операции, вместе с попытками восстановить такую сложную часть организма, как спинной мозг, оказалась неудачной.

Однако же, в отличие от Мясникова, я сдаваться не планировал.

– Фёдор Михайлович, скажите, вам больно?

– Конечно же нет, Юрий Викторович. Мне радостно от того, что хотя бы частично я смог восстановить собственные кондиции.

Звучало это невесело и уж точно не радостно.

– Знаете, Фёдор Михайлович, фамилия у вас Мясников, но вашим персональным мясником сегодня побуду я. Помните, что было сказано в древнем фолианте? Что вживление тех самых нейро– и магопроводимых нитей всегда сопровождалось адской болью? Я думаю, эта оговорка была сделана не просто так, а для того, чтобы подтвердить соединение нужных нитей с нервными волокнами. И именно это соединение и давало ту самую реакцию боли. И сейчас вам, Фёдор Михайлович, придётся пережить повторную операцию наживо. Ну а я попробую собрать пазл из вашего спинного мозга по новой. Если вы, конечно, не умрёте от боли и не сойдёте с ума. Ну как, согласны на подобную сделку?

Я думал, что Мясников откажется. Но, к моему удивлению, тот кивнул.

– Фёдор Михайлович, я на всякий случай предупреждаю вас, что так-то я ни разу не лекарь. Поэтому оперировать мы вас будем вдвоём. Я вам буду визуализировать картинку увиденного мной и оставленного нам в наследство нашими коллегами – княжной и доктором Лемонсом, а вы вместе со мной будете раскладывать пасьянс из вашего организма. И когда он сойдётся, я надеюсь, мы получим с вами удобоваримый результат. Согласны?

Мясников кивнул.

Ну что же, скальпель уже был у меня в руках, и я сделал первый надрез.

Пасьянс оказался не так прост, как казалось. А уж что пришлось пережить самому Мясникову, я даже представлять не хочу. Возможно, ему удалось отчасти снизить боль, но полностью заглушать он её не имел права – ведь только он сам и был самым явным руководителем и самым явным подопытным, который мог указать, на правильном ли мы пути, либо же ошибаемся.

Первый час мне казалось, что мы никогда ничего не сможем соединить, ведь нить не находила нужного сочленения для соединения разрозненных частей спинного мозга. А после я решил немного схитрить: видя паутинки, присоединённые доктором Лемонсом и Эльзой к телу Мясникова, я решил нарушить все известные и неизвестные правила. Зачистив варварским способом концы нервных окончаний с обеих сторон на целый миллиметр, я добился вскрика от Мясникова и потери им сознания, ведь верхняя часть его тела уже приобрела чувствительность. Что же… теперь, когда у моей магии был образец, можно было хотя бы попытаться.

Я не задумывался и не пытался повторить подобное. Я всего лишь дал свободу двум собственным магиям – магии иллюзий и магии химеризма, – позволяя тем выполнять одну мою простую задачу: восстановить утраченное в том же качестве, что и было. Благо, что костяной коготь с печатью закрепляющей силы Елизаветы Ольгердовны всегда теперь находился при мне.

А потому следующие два часа, пока Мясников находился в отключке, я позволил своим магиям творить, восстанавливая утраченное давным-давно. Казалось бы, восстановить сегмент меньше сантиметра проще и быстрее, чем создать химеру с нуля, но… Как же я ошибался! Для человеческого организма с его сложностью, особенно в части спинного мозга, это было недостижимое расстояние, заполнить пустоту которого мне было необходимо. Один чёртов сантиметр воссоздавался магией целых два часа! Причем мне оставалось только молиться, чтобы магии не напортачили без моего контроля.

К концу третьего часа своей борьбы за жизнь Мясникова мне удалось вырастить нечто, что коснулось, словно зачищенными концами оголённых проводов, к бесчувственному нижнему сегменту тела лекаря. Мне показалось, что по моему пациенту прошёлся сноп серебристых искр при закреплении иллюзии спинного мозга.

Мясников заорал не своим голосом, приходя в себя и тут же теряя сознание от боли. Приводить его в чувство повторно я не стал. Судя по медленной, словно по каплям, циркуляции его изумрудной лекарской энергии вдоль позвоночника, я всё сделал правильно. В любом случае имеющийся вариант уже был значительно лучше того, где он прощался с собственными возможностями ходить.

Но крик Мясникова не остался незамеченным. В бабушкину лабораторию вбежал доктор Лемонс, протирая заспанные глаза и на ходу вливая в себя что-то из алхимии.

– Что с ним? – задал он вопрос, тут же отмечая, что чуть в стороне от меня находится окровавленный скальпель, а Мясников лежит на груди с задранной больничной рубашкой и с рассечением в том месте, где проводилась ранее операция.

Лемонсу хватило одного взгляда на меня и на Мясникова, а также на лежащей рядом в стерильном боксе паутинки астролита, чтобы сопоставить факты.

– Операция прошла успешно, – сказал я. – Надеюсь, вы забудете всё то, что видели сейчас.

Лемонс дрожащим подбородком кивнул и осторожно закрыл бокс с опытным образцом астролитовых нейро– и магопроводимых нитей.

– Юрий Викторович… – обернулся он ко мне, – князь… я надеюсь, вы не планируете заниматься чем-то подобным на постоянной основе? Нам только рассадника скверны не хватало…

– Нет, – я покачал головой. На большее меня сейчас не хватало. – Это был всего лишь возврат долга. Жизнь за жизнь. Когда-то он спас её мне, теперь я вернул ему долг. Дальнейшие исследования и доведения до ума прототипа био-маго-механического протеза целиком и полностью лягут на ваши плечи. О том, что произошло здесь, никто и никогда не должен узнать.

Лемонс кивнул, и целительский свет его изумрудной магии принялся сращивать последствия моего вмешательства.

Глава 15

Андрей Алексеевич вновь оказался в стенах каземата, где нынче находились не только его двоюродный дед, но ещё и мать. По сути, из самых близких и родных ему людей у него осталась лишь сестра, но и она постоянно находилась под присмотром, поскольку была на данный момент самой главной его болевой точкой. Принц, конечно, верил в собственных сторонников и тех людей, на которых в своё время указывал ему отец, как одних из самых верных столпов короны, но при всем при этом понимал, что одиночки долго не живут. А это значит, что ему придётся объявить о скорой коронации и отыскать себе невесту.

Поступки дяди и матери, как бы они ни дискредитировали их, были продиктованы некими государственными соображениями. Хотя в случае с матерью ситуация была гораздо сложнее, чем с дядей, но так или иначе, принц не собирался отправлять этих двух близких ему людей на плаху либо оставлять в заточение. Он планировал поступить несколько иначе. Отец всегда говорил: «Собирай как можно больше различных точек зрения, и тогда, выслушав все аргументы, сможешь принять верное решение». И потому Андрей Алексеевич сейчас планировал заняться сбором тех самых мнений.

Первым на очереди был Великий князь, тот после схватки с ледяным элементалем просто-таки сиял от счастья. И всему виной было превращение внучатого племянника в феникса, а как следствие – доказательство подобным образом получения нового ранга силы. Сама причина для некоторого недовольства дяди пропала, и бывший воспитатель принца спокойно проводил дни в казематах, читая и ожидая, когда вновь понадобится империи, как это было во время атаки Ордена. Андрея Алексеевича подобная позиция несколько удивляла, однако же не признать рациональности её он не мог. Дядя прекрасно осознавал собственное место в политической иерархии империи и знал, что, как только его племянник дозреет до нужного состояния души, то сам придёт и предложит ему некий формат взаимодействия. За собой особой вины Великий князь не чувствовал, предполагая уничтожить во время истории с кражей родового артефакта нескольких японских архимагов, ну а все остальное было для него лишь издержками.

Поэтому, когда Андрей Алексеевич вошёл к нему в камеру, тот светло улыбнулся и встал, жестом предлагая принцу присесть на грубо сколоченный настил, правда, с чистым соломенным матрасом. Даже с учётом того, что камера была для политического преступника, ковров, перин и прочих излишеств здесь не наблюдалось. Лишь голые стены да отхожее место в углу. Единственной поблажкой для дяди были книги.

– Милости прошу в мою скромную обитель, – ухмыльнулся старик Пожарский, ожидая, когда принц поделится с ним собственными соображениями.

Андрей Алексеевич не стал терзать дядю ожиданиями.

– Дядя, что вы думаете о моей матери? – задал принц вопрос, не особо касающийся их личных взаимоотношений.

– Что я думаю? – нахмурился Пожарский. – Искренне говоря, считаю, что это далеко не самый плохой вариант, который мог случиться с твоим отцом. Твоя мать имеет крепкий характер, достаточно женской хитрости и изворотливости для того, чтобы балансировать на грани разных интересов, при этом удерживая шаткую власть. Ну и, как и всякая женщина, она, конечно, может быть весьма импульсивна, однако же серьёзных дров за время своего регентства она так и не наломала.

Принц только криво улыбнулся.

– Такое ощущение, будто она не тебя пытала, пронизывая ледяными иглами.

– Это такие мелочи, – фыркнул Великий князь. – Знаешь ли, люди ради государственных интересов и интересов своих детишек делали вещи и пострашнее. По сути, она была в своём праве. А с чего вдруг такие вопросы у тебя появились? Некие недопонимания в процессе передачи власти? – нахмурился Пожарский.

– Да как вам сказать…

– Да уж, говори как есть, с учётом того, что сидит она в соседней камере, – чуть дёрнул бровями Пожарский, указывая взглядом на общую стену между двумя узниками.

– Она некоторым образом причастна к произошедшему нападению. Всей информации она не знала, однако же намеренно затянула объявление в столице чрезвычайного положения и введение войск. Нужно было действовать решительнее – тогда удалось бы избежать больших жертв.

– Она знала, что будет непосредственное нападение на Кремль? На наш род?

– Нет. Об этом она не знала. С одной стороны, она думала о престиже на международной арене, а введение войск в столицу – это непременный урон чести. Ну и вторым моментом было освобождение от некой давней клятвы, данной покойному главе Ордена в Австро-Венгрии. Как она сказала, это был наиболее бескровный вариант освобождения от неё. Как её уверяли, пострадать должны были только простецы. И тот же Орден, аристократы, легко бы справились с напастью, что в принципе и произошло. Исходя из подобных соображений, мать и затягивала введение войск. Для меня же нет разницы в подданных империи, будь то аристократы или простецы. Для меня они все равны, каждый из них – часть империи, и ставить одних выше других не вижу смысла.

– Ну, если так подходить к вопросу, – Пожарский задумался, – то в целом я её не виню. Нет, конечно, можно было бы сейчас сыграть на твоих чувствах, отодвинуть мать от какого-либо минимального влияния на происходящее в стране и в роду, но, как я уже говорил, Мария Фёдоровна далеко не дура. А потому, выбрав наиболее бескровный вариант освобождения от клятвы, она пыталась выбраться из-под влияния прошлого, а все мы так или иначе находимся под отголосками своих старых решений, иногда даже принятых за нас. Так что, как ни крути, но совсем уж сбрасывать со счетов твою мать я не стал бы. Понятно, что за годы регентства она привыкла к власти, пусть к ограниченной и шаткой, но привыкла. Но в то же время за эти годы она построила какую-никакую, но систему, с верными людьми, которые помогали удерживать ей власть. Посему рушить эту систему… наверное, было бы глупо, ведь пока выстроишь свою, могут пройти года, а то и десятилетия, а у неё же есть хоть какая-то база.

– А ты, дядя, ты выстраивал собственную систему? – принц задал вопрос в лоб.

– Твой отец поклялся, что ты будешь достоин. Потому до последнего времени я наблюдал и поддерживал хорошие взаимоотношения с теми винтиками государственной машины, в которых был абсолютно уверен. Как тот же Савельев, к примеру, наши архимаги, Ясенев – это люди военные, понимающие, что такое долг и что такое ответственность. Потому и могу сказать, что мать твоя оказалась не так плоха в роли регента, как можно было ожидать.

Пояснения были весьма неожиданные, однако же оттого не менее полезные.

– Что ж, благодарю вас, дядя, за обстоятельный развёрнутый ответ на мой вопрос.

– Всегда пожалуйста, племянничек, – улыбнулся великий князь и в конце добавил: – Ну, со мной-то понятно, в конце концов, я мужчина, военный и ко всякому привык. Но над матерью-то сжалься. Может хоть какой-то артефакт ей для обогрева пожалуешь или хотя бы тёплое одеяло, перину, опять же? Всё-таки она женщина, аристократка, к такому не привыкла.

Андрей Алексеевич кивнул и покинул камеру. Заходить к матери сразу же не стал, как и смягчать режим её пребывания, поскольку принц знал ещё одну маленькую слабость Марии Фёдоровны, а именно то, что она терпеть не могла жару. И как докладывала ему охрана, она вполне комфортно чувствовала себя в нынешнем температурном режиме, более того, тихо напевала песни. Лишь единожды поинтересовавшись у стражников, чем закончилось всё нападение, и узнав, что сын жив, она в целом осталась удовлетворена и более не требовала к себе какого-то особого внимания.

Возвращаясь из каземата обратно в административную часть дворца, Андрей Алексеевич заметил, как навстречу ему спешил его камер-юнкер Железин Никита Сергеевич.

– Выделите ли вы время для беседы с главой ОМЧС Ясеневым?

– Выделю, – кивнул принц, взглянув в небо, где вновь хмурились сизые тучи. Вскоре должен был снова зарядить дождь. Прогуляться во дворе и побеседовать не выйдет. – Приглашай в кабинет, если он здесь. По какому вопросу просит аудиенцию?

– Говорит, что по личному.

Принц удивился, однако же отказывать не стал.

– Приглашай, послушаем, что скажет нам Ясенев.

* * *

За окном последние три часа стоял стеной ливень. Патриарх рода Светловых слышал, как капли барабанили по стеклу, но мыслями был далеко от столичной резиденции. Хотелось на юг, туда, где сейчас ещё светило мягкое солнце, лаская кожу. Где шумели мерным рокотом волны Чёрного моря, где утром просыпалось под крики чаек, а аромат соли и йода неизменно радовал, вытесняя из души гнилостные запахи болотной трясины столицы.

«Хорошо, хоть Крымскую резиденцию не отдали этим выскочкам», – с некоторым облегчением мелькнула радостная мысль с оттенком печали о былых утратах.

Игнат Сергеевич чувствовал себя обманутым. Пусть он и не с большим энтузиазмом пришёл в объятия Ордена, однако же до поры до времени, а это почти четыре десятка лет, его род вполне успешно сотрудничал с местной орденской ячейкой. Более того, он находился в деловых отношениях с иерархом Ордена Святой Длани братом Бризе, для которого частенько выполнял некоторые услуги далеко не всегда законного характера.

Сотрудничать с Орденом было выгодно: росло благосостояние рода, увеличивались активы за счет скупки имущества ослабевших дворянских родов, продвигались по службе нужные люди, предполагалась головокружительная карьера при дворе. До последнего времени.

Игната Сергеевича ни капли не смущало, что ради такого патронажа необходимо было банкротить и физически уничтожать себе подобных магов. В родовых войнах линии крови вырезались под ноль, потому особого пиетета или сожалений патриарх рода Светловых не испытывал.

«Всё на благо рода!» – твердил он себе, потому не брезговал ничем. В ход шли несчастные случаи, теракты, убийства, фабрикованные обвинения. И всё работало прекрасно до того момента, пока Светловы не споткнулись об Угаровых.

Уничтожение княжеского рода шло своим чередом: род мельчал и всё меньше значил на политической орбите Российской империи. И Светловы вместе с Орденом были единогласны в своём желании и вовсе стереть Угаровых из анналов истории. Однако же с недавних пор всё изменилось. Тот же брат Бризе, иерарх Ордена, вдруг ни с того ни с сего дал приказ прекратить любые операции в отношении Юрия Викторовича Угарова. Сама же княгиня Орден более не интересовала, поскольку утратила магические силы в результате засекреченного инцидента. Об этом инциденте ходили слухи, однако же подробности не разглашались; известно только, что в результате этого инцидента мировая магическая общественность потеряла часть своей боевой мощи, а именно чуть больше двух десятков архимагов. Кто-то умер с концами, а кто-то лишился силы, как та же Угарова.

Казалось бы, когда от своры тёмных тварей осталось всего два щенка, самое время для окончательного уничтожения рода, однако же брат Бризе всё отменил. И сейчас Игнат Сергеевич чувствовал себя не просто до крайности разозлённым, он чувствовал себя обманутым, ведь как ни крути, но необъявленная война с Угаровыми стоила Светловым очень дорого: утраты серебряных приисков, мраморных каньонов вместе с заводом, больницы, артефакторного цеха. Деревни он не считал, однако же и они тоже больно ударили по карману.

И сейчас Игнат Сергеевич отчего-то задумался: а что, если Орден, по сути, ведёт какую-то свою политику, и эта политика весьма далека от национальной, имперской либо аристократически-магической? Судя по тому, что видел Игнат Сергеевич, Орден стравливал между собою роды, подливая масло в огонь, а после следил за тем, как аристократы и дворяне друг друга вырезают и уничтожают под ноль, сам же оставаясь в стороне.

«Загребают жар чужими руками, – с досадой признал Игнат Сергеевич, – а мы идём на убой, как телки на привязи».

Останься в роду одна обессиленная княгиня, патриарх Светловых, возможно, и послушался бы совета иерарха Ордена. Однако же парень, из ниоткуда взявшийся и вдруг наведший шороху, становился чересчур заметной фигурой: с ним, по последним данным, сотрудничал ОМЧС, он спас императорский род во время битвы с элементалем, он умудрился установить союзнические, деловые отношения с некоторыми нейтральными родами: если тёмные Тенишевы были вполне ожидаемой партией, то Волошины да и Железины были сюрпризом для Игната Сергеевича.

Оставлять нетронутым этого щенка, давая возможность вырасти ему в волкодава, Светлов не собирался, но над ним довлел запрет императрицы причинять какой-либо вред Угаровым. Исходя из этого, Игнат Сергеевич принялся искать варианты, каким образом легально утопить Угаровых раз и навсегда.

В тишине раздался тихий треск. Это вновь сработал артефакт, уничтожающий всю мелкую живность, начиная от клещей, пауков, мух и комаров, и заканчивая грызунами.

«М-да, никогда не думал, что придётся впадать в паранойю в собственном доме».

Установка подобных артефактов в жилищах всех членов рода Светловых стала вынужденной мерой. Игнат Сергеевич опасался, что за ними следили. А всё из-за разговора с младшим братом. Тот занимался устранением двух инвалидов, ставших таковыми после того, как посмели встать на пути Светловых. Запуганные калеки, молча гнившие годами, вдруг переметнулись к Угаровым, а потому пришлось срочно подчищать концы. Игорь пару дней назад обсуждал с одним из безопасников рода вопрос устранения семьи одно из фигурантов. И словно по стечению обстоятельств те вдруг перестали выходить из дома. Игнат Сергеевич в подобные случайности не верил. У каждой случайности зачастую были имя, фамилия и отчество. Сперва перетрусили слуг рода, проверив на артефакте правды, крыс не обнаружилось. А затем кто-то из безопасников предложил проверить дом на предмет наличия мелкой живности, в том числе и реальных крыс. Мало ли кого могли создать и подослать химерологи Угаровы.

Тут-то и пришлось устанавливать артефакты по всем особнякам. Не записками же в собственном доме общаться, в конце концов.

Группе, получившей задание на зачистку, временно дали отбой, а самому Лапину передали в больницу доходчивое послание, чтобы держал рот на замке.

В дверь тихо постучали, а после камердинер заглянул в кабинет к патриарху:

– Игнат Сергеевич, к вам гостья прибыла. Странная очень. Имени не называет, велела передать, что она по части восстановления поставок одного весьма редкого и ценного ресурса. Звать?

– Как выглядит? – напрягся Светлов. В последнее время у него пропал канал поставок только одного редкого и ценного ресурса. Пустотных гранат.

– Ничем не примечательная сударыня, говорит только странно, будто букву «л» не выговаривает.

Патриарх рода Светловых нахмурился, вспоминая, кто же ещё отличался подобным дефектом… Ведь что-то знакомое… В любом случае, выслушать гостью было необходимо. Гранаты были нужны. Они не оставляли магического следа, потому с их помощью решалось очень уж много проблем.

– Проси!

* * *

Ожидание изматывало. Время замерло, превратившись в кисель, и объяснить подобные ощущения я ничем не мог. Вроде бы вокруг происходило множество событий, но основные, которые ожидались, по неизвестным причинам откладывались на неопределённый срок.

Мясников постепенно шёл на поправку. Эльзе о моём вмешательстве говорить не стали. Лемонс хранил молчание, точно так же, как и мой пациент. Для него всё произошедшее всё-таки было частью апробации магопроводящих и нейропроводящих нитей из астролита, потому о нарушении каких-либо запретов для химерологов в процессе восстановления его собственных тканей Мясников не знал.

Угроза для Лапиных никуда не исчезла. Она наливалась тревогой, словно гнойник, грозя вот-вот вскрыться. Наши люди пристально наблюдали за домом артефактора, но не фиксировали абсолютно ничего странного. Более того, в один из дней Эльза позвонила мне из больницы и сообщила, что Лапин хотел бы со мной встретиться.

Телепортировавшись к себе в кабинет, я сразу же отправился к нашему артефактору. Тот поведал мне, что буквально полчаса назад стал свидетелем весьма странной игры теней. Василию Николаевичу показали целое представление с членами его семьи в главных ролях, где он перешёл под покровительство рода Угаровых и начал делиться информацией со мной. Результатом необдуманных действия стала смерть его семьи. Предполагаю, что таким нехитрым образом, Светловы передали Лапину недвусмысленное послание о том, что он должен держать рот на замке.