Текст книги "Царство бури и безумия (ЛП)"

Автор книги: Люсинда Дарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)

Царство Бури и Безумия

СМЕРТНЫЕ БОГИ

КНИГА ВТОРАЯ

ЛЮСИНДА ДАРК

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой: delicate_rose_mur

Ты несешь в себе и молнию, и гром

в этом пространстве между твоими костями и душой.

Стань бурей, от которой ты прячешься;

ураган не спасается от дождя.

– Никита Гилл, Твоя Душа – Река

Для моей собственной маленькой обретенной семьи.

Без вас меня бы здесь не было.

Глоссарий/Список Богов

Акслан: (Низший Бог) Бог Победы

Азаи: (Высший Бог), Бог Силы

Кэдмон: (Высший Бог) Бог Пророчества

День Нисхождения: национальный Анатольский праздник, посвященный дню Нисхождения Богов в мир смертных.

Деа: (древний язык) ласкательное обращение, означающее либо «Богиня», либо «удача / сокровище».

Демия: (Низший Бог), Богиня Птиц

Денза: деньги, валюта

Божественность: магическими или потусторонними способностями обладают только те, кто являются Богами или произошли от Богов.

Долос: (Низший Бог) Бог Заточения

Город Богов: город, выбранный в качестве дани Богам, обычно более роскошный, чем небольшие города, управляемые Богами-Повелителями.

Бог-Повелитель: Бог / Богиня, которой были предоставлены права править определенным городом или Территорией в качестве его главы.

Хатци: (Низший Бог) Бог Путешествий

Пограничные Земли: незаселенные земли за пределами цивилизации смертных и бессмертных, населенные монстрами и незерацианами. Единственный клочок земли на Анатольском континенте, которым не правят и не населяют Божественные Существа.

Маладезия: (Низший Бог) Богиня Восхваления

Смертный Бог: смертный, имеющий божественное происхождение

Нарелль: (Низший Бог) Богиня Писцов

Незераки: кочевые племена смертных или одиночки, которые обычно живут на Пограничных Землях.

Пачис: (Низший Бог) Бог Изучения

Сигюн: (Высший Бог), Богиня Раздора

Талматия: (Низший Бог) Богиня Тщеславия

Терра: термин, используемый для обозначения людей / смертных слуг, которые обитают и служат Богам и детям Бога в Академиях Смертных Богов.

Трифон: (Высший Бог), Царь Богов

Глава 1

Руэн

Что-то порочное разрывает мне нутро. Оно вонзает свои холодные, жестокие когти в мои внутренности, и если бы я не знал, что все это было в моей голове, боль, обида, то… Я отбрасываю эту мысль, тряся головой, наблюдая, как солнце встает над пенистыми волнами. На востоке.

Я часто задаюсь вопросом, какие изменения произошли бы в моей жизни, если бы мы с братьями оказались в Пердиции, а не в Ривьере. То, что я знаю об этом месте, незначительно, но я знаю, что Азаи «наш отец» избегает его как чумы. Уже один этот факт делает это место желанным домом. Место, недоступное для него, вдали от средоточия самых жестоких Богов. Место, от которого даже сам Трифон почтительно держится на расстоянии.

Было бы что-нибудь по-другому, отправься я в восточные горы? Я молча задаюсь вопросом. Смог бы я избежать встречи с Террой, которая сейчас обитает в самых нижних подземельях?

Я закрываю глаза и медленно вдыхаю через нос, а выдыхаю ртом, пытаясь подавить ту безошибочную эмоцию, которая терзает меня с той ночи, когда я посетил свою Терру – нет, с тех пор, как я посетил Кайру – внизу, в подземельях.

Тихие шаги эхом отдаются по тропе, ведущей к обрыву, перед которым я сейчас стою. Мало кто – будь то Смертные Боги или нет – отваживаются на ледяное дыхание утреннего воздуха, чтобы встретить здесь восход солнца. Те, кто раньше… Ну, достаточно сказать, что этот переломный момент не для тех, кто желает себе хорошей жизни.

Поэтому звук чьего-то приближения заставляет меня повернуться тем же путем, которым я пришел, повернувшись так, чтобы не выдавать тот факт, что мне любопытно, а вместо этого сделать так, чтобы это выглядело как естественное движение на ногах.

Темный блеск эбеновой кожи и холодные, затуманенные глаза, которые, безусловно, не от мира сего, заставляют меня напрячься еще больше, как только я узнаю их. Кэдмон. Я еще раз смотрю на открывшееся передо мной зрелище и скриплю зубами. С любым другим Богом я был бы счастлив встретится в этот момент. Аксланом, со всем его бахвальством и агрессией. Нареллей, с ее холодными режущими глазами. Даже Долос был бы предпочтительнее в этот момент. От всех них я мог бы защититься. Я мо бы воздвигнуть стены и позволить льду встать на место, скрывая мою правду. Но не он.

Только не он.

Кэдмон ничего не говорит, замедляя шаг и приближаясь к тому месту, где я стою, прислонившись к зазубренным каменным перилам, с которых открывается вид на почерневшее море и облачные горы, виднеющиеся так далеко, что они кажутся просто очертаниями в моем воображении. Далеко внизу шум океана разбивается о скалы, сердитый и неумолимый. Очень похоже на мой собственный чертов разум.

Я смотрю вниз. Скалистые столбы торчат из черных, синих и серых вод, словно ножи. Острые и неумолимые. Один шаг в сторону, и я знаю, что не будет иметь значения, сколько Божественной крови находится во мне, моя смерть будет медленной и заслуженной. Это место действительно заслужило репутацию, и поэтому казалось идеальным местом для того, чтобы обдумать свои текущие мысли с наступлением дня – остановиться так же невозможно, как и манящие воды внизу. Это было бы так быстро…

– Скверный способ уйти, – говорит Кэдмон, и его голос звучит наполовину насмешливо. Мои брови взлетают вверх, и в то же время мое тело напрягается от безмолвной угрозы, прозвучавшей в этих словах. Я не знал, что Бог Пророчеств может вот так заглядывать в чужую голову.

Кэдмон тихо и музыкально хихикает. – Я не могу читать твои мысли, – говорит он, угадывая мои мысли, если верить его словам, – но я думаю, что знаю тебя достаточно долго и хорошо, чтобы понять, о чем ты думаешь, стоя здесь, на краю света.

Мышцы вдоль моего позвоночника расслабляются, но лишь слегка. Пока он не продолжает.

– Но кроме того, прошлой ночью я видел во сне, как ты прыгал с этого выступа сегодня утром, так что это могло бы помочь угадать твои мысли. – В его голосе нет неодобрения, когда он раскрывает часть моего потенциального будущего, как будто это не более чем разговор о том, что он будет есть на обед.

Я моргаю и таращусь на него. Меня охватывает шок. – Я прыгну?

Кэдмон кладет руку с длинными пальцами на перила, золотые кольца сверкают в лучах раннего утра, и поворачивается, чтобы поудобнее устроиться на неровных камнях. – Прыгнул, – уточняет он в прошедшем времени. – Этот момент прошел, и если мои видения не покажут мне другую нить, я сомневаюсь, что ты сделаешь это. – Он взмахивает рукой в воздухе с небрежностью, которой я не чувствую, которую я никогда не чувствовал рядом с такими Богами, как он. Независимо от того, как долго я нахожусь рядом с ними, мое собственное тело и разум как будто чувствуют опасность, которую они представляют. Я никогда не могу расслабиться рядом с ними, по правде говоря. Даже рядом с Кэдмоном.

– Я… – У меня не хватает слов. Я не знаю, что сказать на его признание, как объяснить, почему я чувствую себя таким чертовски виноватым. Что я сделал, чтобы так себя чувствовать.

Кэдмон наклоняет голову в мою сторону, его землисто-карие глаза кажутся одновременно глубокими и поверхностными. Если бы я лично не знал, насколько сильны способности самого Трифона, насколько злобным он может быть, когда ему угрожают, то я бы сказал, что человек с силой Кэдмона больше подходит для царствования. Он кажется всезнающим, и все же никогда не показывает, таков он на самом деле или нет.

Несмотря на ледяной холод в воздухе, Бог Пророчеств одет относительно легко. В другом из своих повседневных костюмов, черном, темнее даже его кожи, украшенном золотом и различными соответствующими украшениями. Пуговицы с жемчугом и золотом расположены вертикально по центру его груди, а двойные серьги в виде шипов свисают чуть выше плеч. Его широкие, полные губы растягиваются в мягкой улыбке, прежде чем он снова заговаривает.

– Сегодня третий день, не так ли? – спрашивает он.

Это загадочное чувство, которое мучило меня последние несколько дней, снова всплывает на поверхность. Я стискиваю зубы от боли, которая разрывает мои внутренности, как будто эта чертова тварь превратилась в живого и дышащего монстра в моем животе, стремящегося наказать меня за мои грехи.

– Сотня ударов плетью – это довольно много. – Его слова – еще один удар в под дых и вся серьезность ситуации ударяем по мне словно молния.

– Почему вы здесь? – Я задаю ему вопрос, нуждаясь в чем-нибудь «чем угодно», чтобы отвлечься от того, что произойдет через несколько коротких часов. Ярость затемняет мой разум, затуманивает меня, и только чистой силой воли – и тем фактом, что я знаю, что не смогу убить Кэдмона, да и не то чтобы я этого хотел – я сдерживаю ее. Как только солнце полностью взойдет и все выйдут на арену, Кайра будет выведена и… она будет наказана. Из-за меня. Из-за моей ошибки.

Стыд. Так называется монстр, который цепляется за мое мягкое подбрюшье. Мерзкий и оправданный в своих мучениях надо мной в течение последних нескольких дней, он цепляется за мои кости и скользит между грудной клеткой, оставляя длинные зазубренные царапины. Шрамы, которые я буду носить под своей кожей, будут соответствовать тем, которые я ношу поверх нее.

– Из-за моего видения, – наконец отвечает Кэдмон, – но также потому, что я счел уместным сказать тебе, что если ты что-то чувствуешь к своей Терре, – мои глаза встречаются с его взглядом, и я чувствую, как в них на мгновение вспыхивает сила, прежде чем она угасает, – возможно, встреча с Долосом уменьшит твое чувство вины.

У меня отвисает челюсть и хмурятся брови. – Встретиться с Долосом? – Я повторяю. – И что это даст? Он уже объявил всей Академии, что она будет наказана сегодня. Это невозможно остановить.

– Нет, не остановить. – Выражение лица Кэдмона искажается от его собственного заявления, но прежде чем я успеваю понять почему, он продолжает. – Однако он объявил точное количество ударов только у себя в кабинете. Так что если кто-то, скажем… предложит принять половину до того, как она попадёт на арену, возможно, ей будет легче.

Принять на себя половину ударов. Я качаю головой. – Долос никогда бы не согласился…

Кэдмон вздыхает и поднимает плоскую ладонь лицом ко мне, чтобы мои слова не достигли цели. – Долос такой же, как Акслан, – заявляет он. – Возможно, это самая сильная слабость Бога – быть так привязанным к источнику наших способностей, но не все существа так совершенны, как им хотелось бы верить. – Это не похоже на разговор с Богом. Он прищелкивает языком. – Если ты склонишься перед Долосом и предложишь ему то, без чего он не может жить, он не откажется. – Эти холодные, как земля, глаза снова останавливаются на мне, и я клянусь, что они заглядывают прямо в мою душу. Мои руки чешутся сжаться в кулаки, чтобы побороть это жуткое чувство, которое он вызывает. Я подавляю желание. – Все, что тебе нужно знать, это то, что если ты хочешь каким-то образом исправить свою ошибку, должна быть заключена сделка.

Сотня ударов плетью. Достаточно, чтобы убить смертного человека, каким бы болтливым, храбрым или чертовски умным он ни был. И да, я знаю, что Кайра обладает всеми этими качествами. Это доказывалось снова и снова с того момента, как она впервые появилась. То, как она смотрела каждому из нас в лицо, не дрогнув. Как она перехитрила маленькую игру Теоса с Малахией. Как она догадалась, что это я сдал ее декану и что я использовал свои собственные способности, чтобы проникнуть в офис Долоса и посмотреть, как ей вынесут приговор.

Если необходимо заключить сделку, я сделаю это.

– Мне нужно идти. – Слова слетают с моих губ еще до того, как я осознаю, что двигаюсь, проскальзывая мимо Кэдмона.

– Будь умнее, Руэн, – бросает Кэдмон через плечо, когда я начинаю трусцой спускаться по тропинке, которая привела меня сюда, камни под ногами выровнены веками – их утоптали те, кто приходил сюда в поисках тишины и уединения… или иной, куда более окончательной тишины. Именно из-за последних это место теперь зовётся Точкой Невозврата.

Свежие раны, скрытые под туникой, жгут и пульсируют – ублюдочная форма раскаяния. Я ускоряю шаг, и вскоре уже несусь во весь опор, обратно, к шпилям Академии, серо-чёрным осколкам, пронзающим небо, что быстро расцветает над головой.

Я винил ее. Просчет с моей стороны. Я винил сереброволосую красавицу Терру, назначенную моим братьям и мне. Правда засела у меня где-то под ложечкой.

Я должен все исправить.

Пространство между моим мозгом и черепом пульсирует тупой, вездесущей болью.

– Блядь. – Проклятие выскальзывает на свободу, когда я на всём ходу вылетаю за угол, задевая плечом огромный валун. Камень рвёт кожаный рукав куртки, и я чувствую, как из свежей раны начинает сочиться кровь. Это не имеет значения.

Быстрее, я подгоняю свои ноги. Быстрее. До того, как полностью взойдет солнце, до того, как проснется Академия, до того, как арена заполнится. Пока еще не стало слишком поздно.

Глава 2

Кайра

Три дня в темноте. Три дня в абсолютной тишине и изоляции. Если бы я не проходила через это в качестве очередного тренировочного теста Офелии, я бы уже сошла с ума. Клянусь небом, я, наверное, уже сошла с ума. В конце концов, я сижу здесь и думаю о том, что я собираюсь сделать с братьями Даркхейвенами, когда выберусь отсюда и мое наказание закончится. В частности с Руэном Даркхейвеном.

Сто ударов плетью. Я царапаю ногтем последнюю полоску на стене, отсчитывая дни наказания, просто чтобы найти себе какое-нибудь гребаное занятие, пока я жду, и жду, и жду. Мне придется выдержать сотню ударов плетью, если я хочу отомстить ему. Руэн был прав, как бы мне ни было неприятно это признавать, для человека это… невозможно. Просто выжить, не раскрывая своей личности, будет подвигом само по себе.

Мои кости все еще болят и затекли из-за того, как мало я двигалась за последние семьдесят два часа. В животе урчит от голода, ноющего и пустого. Как я и подозревала, за время моего пребывания здесь не было ни мышей, ни крыс. Никаких змей. Нет… Чего-нибудь, чтобы попытаться убить и съесть. Даже сырое, что угодно в моем животе было бы лучше, чем эта пустота, которая угрожает обратить на меня свои жалящие зубы. Холодные струйки прозрачного воздуха проносятся перед моим лицом с каждым вдохом. Я кладу руку на живот и вздыхаю, прежде чем другой рукой достаю маленький кожаный ремешок, который я прятала под туникой и плащом, и подношу его к лицу.

Яд белладонны клубится темно-фиолетовыми капельками, оседая на внутренней стороне стеклянного флакона, который дал мне Регис. Держу пари, он и представить не мог, что мне придётся воспользоваться им так скоро. Я настолько голодна, что почти готова выпить его прямо сейчас, но знаю – нужно дождаться самого начала порки. Я отпускаю флакон, позволяя кожаному шнурку прижать его к моей груди – прямо между грудей.

Прислонившись спиной к каменной стене и ощущая твердую землю под задницей, я стону и растягиваю свои ноющие мышцы. В этой камере едва хватает места, чтобы встать, не говоря уже о том, чтобы пытаться передвигаться по ней. Я не привыкла быть такой неподвижной. Я поднимаюсь на дрожащие ноги, опираясь на стену как на опору.

Я, пошатываясь, подхожу к дальней стене, к углу, где сильнее всего пахнет туманом и солью. Здесь так темно, практически кромешная тьма, если не считать потрескавшегося плафона на стене снаружи моей камеры. Мне потребовалось несколько часов, прежде чем я поняла, что жидкость, вытекающая из единственной трещины в верхнем углу, не была сточными водами или мочой. Пахло чистотой, совсем не так, как вонь, пропитывающая остальные подземелья. Когда я, наконец, сдалась и попробовала ее, вкус на моем языке был холоднее всего остального, и хотя иногда в ней чувствовался привкус соли, наводящий на мысль об океанской воде, после последних трех дней употребления я определила, что это, должно быть, дождь с привкусом моря, потому что соль не делает меня еще более обезвоженной, чем я уже есть из-за нехватки других продуктов питания.

Остановившись перед углом, прислонившись спиной к решетке камеры, я наблюдаю, как свежая струя воды вытикает из этой трещины и из той, что рядом с ней. Одна из них – дождевая, а другая – океанская вода – кто-то, кто останавливался здесь раньше, должно быть, применил к ней какую-то Божественную силу, чтобы разделить жидкости, потому что естественным образом этого не происходит. Я не знаю, откуда у них взялась какая-то Божественность с скрытым гулом серы, эхом отдающимся в этих стенах, или как им удалось ее использовать, но меня это не волнует. Все, что я знаю, это то, что в одной из этих трещин есть пригодная для питья вода, и она мне чертовски нужна.

Соленая морская вода ничего не даст, только свернется у меня в желудке, обезвоживая меня и вызывая еще большую жажду. Прижимая сложенные чашечкой руки вплотную к холодному камню, я с едва сдерживаемой тоской наблюдаю, как вода наполняет мои ладони. Я жду, пока они наполнятся хотя бы наполовину, прежде чем отдергиваю руки и прижимаюсь губами к скопившейся там жидкости. Я отхлебываю ее, делая большой глоток, прежде чем повторить процесс еще раз, два, три.

Мой желудок хлюпает и бунтует, не желая больше воды, требуя чего-нибудь более питательного. Еда. Боги, я бы сейчас убила за немного еды. Три дня могут показаться пустяком, но когда все, что тебе нужно делать, это думать здесь, в темноте, постоянный голод овладевает разумом, и это все, на чем я могу сосредоточиться.

Чертовски плохо, думаю я про себя. Это все, что у меня есть. Единственный факел за дверью моей камеры трепещет, как трогательный слабый огонек, который может погаснуть в любой момент.

Как только я выпиваю столько воды, сколько могу переварить, я убираю замерзающие руки с каменной стены и, тяжело дыша, сворачиваюсь обратно в свой маленький уголок. Чертов Долос. Больной садистский придурок. Я предполагала, что он просто получит кайф, заточив меня здесь, но, учитывая, что порка, которую он запланировал после трех дней голодания, все еще впереди, он, должно быть, ублюдок, который срывается с места, ослабляя и без того пойманную добычу.

Надеюсь, это он, думаю я про себя. Если он моя цель, я с удовольствием убью его. Заставлю его страдать, прежде чем покончу с этим. То есть… если я смогу подобраться достаточно близко к его странно затуманенной фигуре, не чувствуя, что меня снова запирают и приковывают цепями.

Звук скрипящих ржавых петель вливается в почти безмолвную темноту подземелий. Я вздрагиваю, когда с лестницы льется свет. Черт, я и не представляла, насколько здесь темно, пока сюда не впустили свет. Шаги эхом отдаются от серых, потрескавшихся стен подземелья, разносясь по практически пустому подземному пространству, становясь все громче и громче по мере приближения человека, прежде чем полностью остановиться прямо перед моей камерой.

Я выглядываю из-под капюшона своего плаща и вижу стражника, стоящего там с незаинтересованным выражением лица и связкой ключей, свисающей с пальца. Его лицо мне незнакомо, но я точно знаю, что он не один из тех двух стражников, которые привели меня сюда в первый раз. Хотя он Смертный Бог. Это все, что я знаю. Я чувствую исходящую от него слабую блеклую Божественность. Если бы моя собственная Божественность не была скрыта под силой серы, воткнутой в мой затылок, он тоже смог бы почувствовать мою.

Стражник – мужчина лет сорока с небольшим, о его возрасте свидетельствуют седые пряди в обычно темных волосах. Я не могу быть полностью уверена, поскольку Смертные Боги стареют иначе, чем люди, но мы стареем. Его фигура крупная, даже громоздкая, и он облачен в облегающие доспехи, которые носят все стражники, – черные кожаные туники и брюки из толстой ткани, защищающей от холода, особенно по мере приближения зимы. Он наклоняется и вставляет ключ в замок камеры. Лязг поворачивающегося ключа и открывающегося механизма разносится по всему тихому помещению темницы.

Я перевожу взгляд на пару железных наручников, которые свисают с его пояса. Это для меня. В этом нет необходимости, хотя он и не должен знать. Его Божественность настолько слаба, едва ли исходит от него вообще, что он, должно быть, гораздо более низкого уровня, чем Даркхейвены. Возможно, третий уровень. Интересно, удаётся ли вообще зарегистрированным Смертным Богам когда-либо выйти за рамки системы, в которую загоняют их Боги ещё в академиях? Если нет, то, возможно, именно поэтому у него такая работа – стражник и пес для заключенных.

Я поднимаюсь на ноги, зная, что сейчас произойдет, и набираюсь сил. Нервозность, которую, как я думала, я давным-давно подавила, подступает к горлу. Даже если я могу переносить боль, это не значит, что она мне нравится. Чувство самосохранения заставляет меня колебаться, прежде чем выйти из камеры.

Все будет хорошо, говорю я себе. В прошлом я сталкивалась с чем-то подобным. Хуже, наверное, то, что все это ради тренировки, чтобы гарантировать, что даже если меня каким-то образом раскроют, я никогда не пожертвую всеми жизнями в Престумном мире. Одна жертва ради жизней многих. Я повторяю это в своей голове. Снова и снова, пока довольно услужливая часть моего разума не напоминает мне, что это даже не похоже на наказания Офелии. Это длилось часами, днями – я, честно говоря, не могу вспомнить. Они сливаются воедино. Это будет всего лишь одно наказание с ограниченным количеством ударов. Проще простого.

Даже пытаясь убедить себя в легкости, с которой я справлюсь с этим, я все равно протягиваю руку, снимаю флакон с кожаного ремешка и держу его на ладони, как будто это какой-то священный артефакт древности, предназначенный для отпугивания злых духов. Дверь камеры открывается, и я держу яд в руке, когда стражник жестом приглашает меня пройти вперед.

– Давай, – рявкает он. – Не заставляй меня заходить за тобой.

Желание огрызнуться в ответ сильно овладевает мной, особенно когда предвкушающая нервозность сжимает мое горло. Если меня уже считают дерзкой Террой… но, нет. Я не могу вести себя более бунтарски, чем уже вела. По крайней мере, не перед теми, кто наверняка побежал бы к Долосу при первой возможности. Для вида я буду запугана. Я буду послушна. Только сегодня.

Тем не менее, раздраженный тон стражника заставляет меня задуматься о том, чтобы запихнуть Белладонну ему в глотку и посмотреть, что произойдет. Я хочу «ужасно», но не делаю этого. Послушная Терра не убивает своих стражников, напоминаю я себе.

Я выхожу из камеры и поворачиваюсь к мужчине, стиснув зубы, когда он тяжело дышит. Должно быть, это так чертовски тяжело – прийти сюда и тащить на арену девушку, которая три дня умирала с голоду в темноте. Он берет мои руки, не утруждая себя тем, чтобы заставить меня разжать кулаки, и застегивает железные наручники на моих запястьях перед моим телом. Я закатываю глаза.

Он не замечает.

– Пойдем, – ворчит он, явно недовольный тем, что именно ему поручили это задание. Он больше ничего не говорит и, не дожидаясь, что я буду делать, возвращается к лестнице и поднимается на верхние этажи. Его эго душит. Как будто ему даже в голову не приходит, что я могу дать отпор, а тем более что я бы это сделала, если бы мне не было суждено остаться здесь после этого наказания и ждать моих приказов.

Свобода, напоминаю я себе. Настоящая свобода. Вот ради чего я это делаю. Вот ради чего я остаюсь, страдаю. Как только мой долг перед Офелии и Преступным миром будет погашен, камень серы достанут из моего затылка, и я смогу пойти домой. Это слово эхом отдается в моей голове от тоски, которую я так долго подавляла, что новая волна ностальгии и утраты обрушивается на меня, как тонна кирпичей.

Как только все это закончится, я действительно смогу создать свой дом, и мне больше никогда не придется ни перед кем отчитываться, быть связанной или выполнять чьи-либо приказы. Я смогу просто существовать – вдали от любопытных глаз Богов и в безопасности в Пограничных Землях. Сила этого желания обрушивается на меня, как шторм, но я не позволяю ему смыть меня. Нет. Я держусь, пока это пронизывает меня насквозь. Я позволяю этому придать мне сил, пока поднимаюсь вслед за стражником по лестнице навстречу утреннему солнцу.

Здесь даже не так ярко, но я так долго пробыла в темноте, что оно ослепляет меня. Я опускаю голову, используя широкую спину стражника, чтобы заслониться от большинства прямых лучей, и продолжаю идти. Мои ноги волочатся по каменному полу, и чем дальше мы идем, тем более узнаваемыми становятся окрестности Академии.

Я замечаю знакомые здания и каменные арки, которые ведут в помещения Терры для купания или приема пищи, а также те, которые ведут в запретные сады и внутренние дворики. Я снова закатываю глаза, что скрыто от стражника, поскольку он ни разу не остановился, чтобы оглянуться. Я в наручниках, но нет даже цепи, ведущей от наручников к его руке. Он просто идет рядом, как будто ожидает, что я сделаю то, чего от меня ожидают. И… что ж, в этом есть смысл. В конце концов, я следую за ним.

Тем не менее, все это так нелепо. Удары плетью. Тюремное заключение. Все это из-за мелочности и правил, призванных продемонстрировать, кто главный. Меня возмущает напряжение, охватившее мои мышцы, скручивающее позвоночник и растекающееся по ногам и рукам, пока я продолжаю идти.

Стражник выводит меня с нижних уровней и жилых районов. Наконец, мы возвращаемся к месту, где всего несколько дней назад умерли несколько Смертных Богов. Я следую за ним по длинному темному туннелю, вздыхая с облегчением от приглушенного света, несмотря на то, что я знаю, что ждет меня в открытом конце на дальней стороне.

Мы выходим на арену, и хотя я наполовину ожидаю, что раздадутся крики одобрения, я слышу только ледяную тишину. Я поднимаю голову, сбитая с толку, думая, что, возможно, они еще не собрали Академию, чтобы засвидетельствовать мое наказание. Но они здесь. Все ученики. Наставники. Преподаватели. Все они сидят на трибунах почти так же, как и несколько дней назад во время боев за продвижение. Есть несколько ледяных улыбок, жестокие глаза сверкают весельем, а некоторые прямо передают дензы взад и вперед – делая ставки на то, как долго я продержусь или даже умру здесь сегодня, без сомнения.

Впереди, в самом конце арены, за поворотом на самой дальней стороне, я замечаю три знакомых лица. Мои мышцы снова напрягаются, на этот раз по другой причине. Ярость, негодование и что-то еще, чему я не могу дать названия, переполняют меня изнутри, врываясь в меня, как существа из самых темных глубин океана – те, что заманивают моряков и других людей в свои воды, прежде чем утащить их под поверхность моря, чтобы полакомиться их плотью и костями.

Они трое скорее стоят, чем сидят, и наблюдают за мной со смешанными выражениями лиц. Теос выглядит расстроенным, его брови сдвинуты, а губы поджаты. Когда он ловит мой взгляд, то инстинктивно наклоняется вперед. Черт. Я тут же отворачиваюсь. Плохая, блядь, идея – это была такая плохая идея – уступить ему той ночью.

Следующее лицо, которое я замечаю, – Каликс. В отличие от Теоса, выражение его лица совершенно непроницаемо. Его зеленые глаза похожи на замерзший мох. В них нет ни тепла, ни света. Когда он наблюдает за мной, его зрачки сужаются и удлиняются, как щелочки, а не округлые зрачки смертного. Я моргаю, и его зрачки возвращаются в нормальное состояние.

И наконец-то Руэн. Руэн, гребаный Даркхейвен. Мой подопечный в академии и мой предатель. Он стоит оперишься руками о перила, отделяющих трибуны от арены несколькими футами ниже. Он выглядит… огорченным. На лбу у него выступили капельки пота, а лицо слегка покраснело. Я осматриваю его, гадая, какого хрена… кровь. Я замечаю ее, всего несколько капелек на его горле, чуть дальше и почти незаметных. Он дрался с Теосом? Я перевожу взгляд обратно на упомянутого Даркхейвена, но он даже не смотрит на своего брата. Нет? Что за…

У меня нет возможности закончить эту мысль, поскольку утреннее солнце отражается от чего-то металлического в центре арены, когда мы приближаемся. Мое внимание возвращается к тому, что находится передо мной.

Двойные цепи, вмурованные в твердую, наполовину промерзшую землю, приветствуют меня. Мое сердце начинает громыхать в груди. Капли пота выступают вдоль позвоночника. Так много глаз. Слишком много глаз. Все смотрят на меня. Их искривленные губы и плохо скрытые ставки проникают мне под кожу, осознание того, чего я хотела бы не иметь.

По крайней мере, не все сегодня жаждут моей крови. Мне прийдется с этим смириться. Руэн казался виноватым, когда увидел меня три дня назад; надеюсь, ему будет также сильно больно смотреть на меня, как мне будет больно от этой плети. Боги, я надеюсь, осознание того, что он сделал это, разорвет его на части, потому что я знаю, что, как бы сильно я ни старалась, я не смогу вести себя подобострастно с ним после этого. Я наемный ассасин, а не проклятая Богами актриса. Я никогда не была предназначена для подобных долгосрочных миссий, и это чудо, что я еще не раскрыла себя.

Если это тест от Офелии, то я его жестоко проваливаю.

Стражник направляется к месту, отмеченному крестом, который, похоже, вырезан палками или тупым концом меча между этими двумя цепями. Я останавливаюсь, когда замечаю темноволосого Терру, одетого в грязную кремовую тунику и коричневые брюки, быстро счищающего что-то похожее на застывшую кровь со смеси грязи и песка, покрывающей землю боевой арены.

Цепи снова притягивают мой взгляд. С каждой стороны есть солидная полоса длиной в несколько футов, каждая из которых заканчивается наручниками, забрызганными той самой кровью, которую Терра сейчас спешит закончить счищать длинной деревянной ручкой, на одном конце которой есть несколько металлических шипов, вонзающихся в грязь.

Сейчас самое время, решаю я, складывая руки вместе. Подушечки моих больших пальцев нажимают на маленькую пробку, удерживающую флакон закрытым, и она выскальзывает, падая в грязь и песок у моих ног. Я переступаю через это и продолжаю идти, прежде чем прижать кулаки к нижней части лица, чтобы это выглядело так, как будто я молюсь. Может быть, я и молюсь, но не какому-либо Богу. Я приоткрываю губы и запрокидываю голову. Я глотаю мерзкую фиолетовую жидкость со вкусом земли и сладких ягод белладонны.

Я оставляю фиолетовый поцелуй на костяшках пальцев и поднимаю руки к небу, чтобы скрыть то, что я натворила. Стражник передо мной останавливается и оглядывается, и я снова дрожащими руками опускаю руки перед собой. Через несколько секунд я чувствую действие белладонны. Моя Божественная Кровь пытается бороться с этим. Я знаю, что это так, потому что я слегка покачиваюсь на ногах, когда они сталкиваются внутри меня.