Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Эмили вспыхнула от гнева и стыда – и в той же мере из-за того, что Эвелин Блейк назвала ее «моя дорогая». То прекрасное купание при луне... как опошлили его эти люди! Она не станет обсуждать эту историю с Эвелин... она даже не скажет ей, что на них были нижние юбки. Пусть думает, что хочет.

– Боюсь, вы не все понимаете, мисс Блейк, – произнесла она с тонкой холодной иронией, придавшей совершенно обычным словам невыразимо глубокое значение.

– О, вы принадлежите к «избранному народу», не так ли? – У Эвелин вырвался злой смешок.

– Да, – ответила Эмили спокойно, не отрывая глаз от конспекта.

– Ну, не сердитесь так, дорогая. Я заговорила об этом только потому, что досадно наблюдать, как бедная Илзи падает в общественном мнении. Мне она, пожалуй, даже нравится, бедняжка. А еще хорошо бы, она одевалась не в такие яркие цвета. Это алое вечернее платье, в котором она была на концерте «приготовишек»... право, это так нелепо.

– Мнепоказалось, она выглядела в нем как высокая золотистая лилия в алых листьях, – сказала Эмили.

– Какой вы верный друг, дорогая. Интересно, стала бы Илзи защищать вастак, как вы ее. Ну, думаю, мне не следует мешать вам заниматься. У вас в десять письменный экзамен по английскому, да? Его проведет мистер Сковилл: мистер Траверз заболел. Не правда ли, у мистера Сковилла очень красивые волосы? Кстати, о прическах, дорогая... почему вы не спустите боковые пряди волос пониже, чтобы прикрыть уши... хотя бы их верхнюю часть? Я думаю, это было бы вам больше к лицу.

Эмили решила, что, если Эвелин Блейк еще раз назовет ее «дорогая», она запустит в нее чернильницей. Ну почемуона не уйдет и не даст ей позаниматься?

Но у Эвелин была в запасе еще одна неприятная для Эмили тема.

– Этот ваш неотесанный юный друг из Стоувпайптауна сделал попытку напечататься в «Пере». Он прислал патриотическое стихотворение. Том показал его мне. Я чуть не умерла от смеха. Одна строчка была просто восхитительна: «Канада, как юная дева, встречает своих сыновей». Слышали бы вы, как хохотал Том.

Эмили сама едва сумела удержаться от улыбки, хотя была ужасно раздосадована тем, что Перри делает себя мишенью насмешек. Ну почемуон не может правильно оценить свои возможности и понять, что крутые склоны Парнаса ему не одолеть?

– Я считаю, что редактор «Пера» не имеет права показывать отклоненные произведения посторонним, – сказала она холодно.

– О, Том не считает меня посторонней. А это была, право, слишком хорошая шутка, чтобы ни с кем не поделиться... Ну, пожалуй, я забегу в книжный магазин.

Эмили вздохнула с облегчением, когда Эвелин попрощалась и вышла. Вскоре вернулась Илзи.

– Эвелин ушла? В оч-чень благожелательном настроении она сегодня с утра! Не могу понять, что в ней находит Мэри. Мэри – славная девушка, хоть и неинтересная.

– Илзи, – начала Эмили серьезно. – Ты каталась по окрестностям Шрузбури с Маршем Ордом поздно вечером на прошлой неделе?

Илзи уставилась на нее в изумлении.

– Нет, дорогая моя глупышка, не каталась. Но мне нетрудно угадать, где ты услышала этусплетню. Даже не знаю, кто с ним катался.

– Но ты пропустила урок французского и гуляла вдоль реки с Ронни Гибсоном?

– Peccavi [48].

– Илзи... тебе не следовало... право же, ты...

– Не раздражай меня, Эмили!– перебила Илзи грубовато. – Ты становишься слишком чопорной... надо срочно что-то предпринять, чтобы вылечить тебя, прежде чем это перейдет в хроническую форму. Ненавижу жеманство и напускную скромность. Ну, ладно... я ухожу... хочу забежать в книжный магазин, прежде чем идти в школу.

Илзи с обиженным видом собрала свои книжки и выскочила из комнаты. Эмили зевнула и решила, что уже нашла в конспекте все необходимое. У нее оставалось еще полчаса. Она приляжет на кровать Илзи – совсем ненадолго...

В следующую минуту – так ей показалось – она обнаружила, что сидит на постели и с ужасом смотрит на будильник Мэри Карзуэлл. Без пяти одиннадцать! Всего пять минут, чтобы преодолеть четверть мили, взбежать по лестнице и оказаться за своей партой в ожидании раздачи экзаменационных билетов. Эмили торопливо надела пальто и шапочку, схватила свои тетрадки и вылетела за дверь. Добравшись до школы, она – запыхавшаяся и с неприятным сознанием того, что, когда она мчалась по улицам, прохожие смотрели на нее как-то странно – повесила свое пальто в раздевалке и, не взглянув в зеркало, поспешила наверх.

Когда она вошла, все уставились на нее с изумлением, затем по классу пронесся смех. Мистер Сковилл, высокий, стройный, элегантный, раздавал экзаменационные билеты. Он положил один из них на парту перед Эмили и серьезно сказал:

– Мисс Старр, вы смотрели на себя в зеркало, прежде чем войти в класс?

– Нет, – сказала Эмили обиженно. Явно что-то было не так.

– Я... пожалуй... на вашем месте... я посмотрел бы... сейчас. – Мистер Сковилл, казалось, говорил с трудом.

Эмили встала и спустилась в раздевалку. В холле она столкнулась с директором, мистером Харди... и тот уставился на нее, широко раскрыв глаза. Почему он уставился и почему одноклассники смеялись, Эмили поняла, когда подбежала к зеркалу в раздевалке.

Над ее верхней губой и на щеках были умело нарисованы... усы... великолепные, очень черные усы, с причудливо закрученными концами. На миг Эмили разинула рот в растерянности и ужасе... почему... что... ктоэто сделал?

Она круто обернулась – в этот момент раздевалку вошла Эвелин Блейк.

– Ты...ты сделала это!– задыхаясь от гнева, выкрикнула Эмили.

Эвелин на миг уставилась на нее... затем разразилась звонким смехом.

– Эмили Старр! Вид у вас – как в страшном сне. Неужели вы вошли в класс с этимна лице?

Эмили сжала кулачки.

– Тысделала это, – повторила она.

Эвелин выпрямилась с весьма высокомерным видом.

– Надеюсь, мисс Старр, вы не думаете, что я унизиласьбы до такой проделки. Я полагаю, это ваша дорогая подруга Илзи решила сыграть с вами шутку... она посмеивалась над чем-то, когда вошла в школу несколько минут назад.

– Илзи такое никогда в голову бы не пришло!– воскликнула Эмили.

Эвелин пожала плечами.

– Я бы сначала вымыла лицо, а уж потом стала бы разбираться, кто это сделал, – сказала она с еле сдерживаемым смехом, выходя из раздевалки.

Эмили, дрожа с головы до ног от гнева, стыда и глубочайшего унижения, какое ей только доводилось испытать, смыла усы с лица. Ее первым желанием было вернуться домой: она не могла снова предстать перед целым классом «приготовишек». Но затем она все же стиснула зубы и вернулась – очень высоко держа голову, пока шла по проходу к своей парте. Ее лицо пылало; в душе все кипело. В углу она увидела янтарную голову Илзи, склоненную над экзаменационной работой. Другие улыбались и перешептывались. Мистер Сковилл держался оскорбительно серьезно. Эмили взялась за перо, но ее рука дрожала над бумагой.

Если бы у нее была возможность немедленно и хорошенько выплакаться, она дала бы спасительный выход чувству гнева и стыда. Но такой возможности не было. Нет, она не заплачет! Она никому не покажет глубины своего унижения! Если бы Эмили могла просто посмеяться над злой шуткой и забыть, это было бы лучше для нее самой. Но этот выход из положения был не для Эмили, не для одной из «гордых Марри». Она до самой глубины своей страстной души страдала от нанесенного ей оскорбления.

Что касалось экзамена по английскому, она могла с тем же успехом сразу уйти домой. Двадцать минут уже было потеряно, и прошло еще десять, прежде чем она смогла унять дрожь в пальцах, чтобы начать писать. Со своими мыслями она так и не смогла совладать. Задание, как во всех экзаменационных билетах, составленных мистером Траверзом, было трудным. В голове у нее, казалось, был лишь вихрь мыслей, крутящихся вокруг одного – мучительного стыда. Когда она сдала свою работу и вышла из класса, ей было ясно, что никакой надежды на «звездочку» для нее больше нет. Ее ответ, в лучшем случае, был посредственным. Но ей, с той бурей чувств, что бушевала в ее душе, было все равно. Она поспешила домой, в свою недружелюбную комнату (к счастью, тети Рут дома не было), бросилась на постель и заплакала. Она чувствовала себя несчастной, сломленной, обессиленной... и под всей ее душевной болью было ужасное, грызущее маленькое сомнение.

Неужели это дело рук Илзи?.. Нет, она этого не делала... она не могла. Тогда кто же? Мэри? Совершенно нелепая мысль! Должно быть, это была Эвелин... Эвелин вернулась и, побуждаемая злобой и обидой, сыграла с ней эту жестокую шутку. Однако Эвелин отрицала свою причастность с возмущением и негодованием, глядя на Эмили невинными глазами – быть может, чуточку слишкомневинными. А чтосказала Илзи перед уходом... «Ты становишься слишком чопорной... надо срочно что-то предпринять, чтобы вылечить тебя, прежде чем это перейдет в хроническую форму». Неужели Илзи избрала этот отвратительный способ «лечения»?

Нет... нет... нет! Эмили горько зарыдала в подушку. Но сомнение не исчезало.

Что же до тети Рут, то у нее не было никаких сомнений. Тетя Рут была с визитом у своей подруги, миссис Болл, а дочь миссис Болл также училась в приготовительном классе. Анита Болл принесла домой историю, над которой в тот день изрядно посмеялись и в приготовительном классе, и на первом, и на втором курсе. Анита сообщила, что, по словам Эвелин Блейк, это было делом рук Илзи Бернли.

– Ну, – сказала тетя Рут по возвращении домой, влетев без стука в комнату Эмили, – я слышала, Илзи Бернли великолепно украсила тебя сегодня. Надеюсь, теперь ты поняла, что она собой представляет.

– Илзи не делала этого, – сказала Эмили.

– Ты ее спрашивала?

– Нет. Я не оскорбила бы ее таким вопросом.

– А я уверена, что это сделала она. И больше Илзи не переступит порог моего дома. Ясно?

– Тетя Рут...

– Ты слышала, Эмили, что я сказала. Илзи Бернли – неподходящее общество для тебя. Я и так слышала слишком много неприятных историй о ней в последнее время. Но эта последняя ее выходка непростительна.

– Тетя Рут, если я прямо спрошу Илзи, ее ли это рук дело, и она скажет «нет», вы ей не поверите?

– Нет, я не поверю ни одной девочке, получившей такое воспитание, как Илзи Бернли. Я уверена, она способна на любую проделку и на любую ложь. Чтобы я больше не видела ее в моем доме.

Эмили встала и, несмотря на залитое слезами лицо, попыталась изобразить «взгляд Марри».

– Разумеется, тетя Рут, – сказала она холодно, – я не приведу Илзи сюда, если ей здесь не рады. Но я буду ходить к ней. А если вы запретите мне... я... я вернусь в Молодой Месяц. У меня и без того такое чувство, что я охотно уехала бы прямо сейчас. Только... я не позволюЭвелин Блейк выжить меня из школы.

Тетя Рут отлично знала, что обитатели Молодого Месяца не согласятся на полный разрыв отношений между Эмили и Илзи. Доктор был слишком хорошим другом Элизабет и Лоры, чтобы его решились так обидеть. Самой миссис Даттон доктор Бернли никогда не нравился. Ей пришлось удовольствоваться представившимся благовидным предлогом, чтобы осуществить свое давнее желание – не пускать Илзи в свой дом. История с усами вызвала у тети Рут раздражение и гнев не потому, что она сочувствовала Эмили, но только потому, что одного из членов клана Марри выставили в смешном виде.

– Мне кажется, что эта история должна была бы отбить у тебя охоту ходить к Илзи. Что же до Эвелин Блейк, то она слишком умная и порядочная девушка, чтобы сыграть с кем-нибудь такую глупую шутку. Я знаю Блейков. Прекрасная семья, и отец Эвелин – человек зажиточный. Ну, перестань плакать. Посмотри, на кого ты похожа. Какой смысл реветь?

– Никакого, – согласилась Эмили уныло, – только я не могу не плакать. Для меня невыносимо быть выставленной на посмешище. Я могу вытерпеть что угодно, только не это. Ох, тетя Рут, пожалуйста, оставьте меня одну. Я не могу ужинать.

– Выходишь из себя по пустякам... это у тебя от Старров. Мы, Марри, скрываем наши чувства.

«Думаю, у вас и нет никаких чувств... во всяком случае, у некоторых из вас», – подумала Эмили мятежно.

– Держись подальше от Илзи Бернли – у тебя будет куда меньше вероятности оказаться публично опозоренной, – посоветовала тетя Рут, выходя из комнаты.

Эмили, проведя бессонную ночь – ей казалось, что если она не оттолкнет от своего лица этот покатый низкий потолок, то наверняка задохнется, – отправилась на следующее утро к Илзи и неохотно сообщила ей о требовании тети Рут. Илзи пришла в ярость, но – как с болью в душе отметила Эмили – не заявила прямо о своей невиновности в деле с карандашными усами.

– Илзи, это ведь не ты... не ты сделала это? – запинаясь, спросила она. Она знала, что Илзи не виновата.... она была уверена в этом... но хотела услышать, как та скажет это. К ее удивлению, лицо Илзи неожиданно залилось краской.

– Разве раб твой – пес, чтобы такое сделать?[49]– пробормотала она, довольно смущенно. Это было так непохоже на прямолинейную, откровенную Илзи. Она отвернулась и начала бесцельно рыться в своей школьной сумке. – Ты же не думаешь, Эмили, что я способна так с тобой поступить?

– Нет, конечно нет, – медленно произнесла Эмили. На этом разговор на эту тему был закончен. Но робкое сомнение и недоверие, таившиеся в глубине души Эмили, вышли из тени и заявили о себе. Она по-прежнему не могла поверить, что Илзи совершила такое... и потом солгала. Но почему же та была так смущена и смотрела пристыженно? Разве невинная Илзи не разбушевалась бы, не стала бы бранить и оскорблять Эмили за одно лишь подобное подозрение, разве не стала бы она обсуждать этот вопрос до тех пор, пока все сомнения, которые могли отравить их отношения, не были бы развеяны окончательно?

О случившемся они больше не говорили. Но тень размолвки осталась и отчасти испортила рождественские каникулы в Молодом Месяце. Внешне девочки были подругами, как прежде, но Эмили остро сознавала внезапно появившийся разлад в отношениях между ними. Как она ни старалась, преодолеть его не могла. То, что Илзи, похоже, не замечала этого разлада, лишь усугубляло его. Неужели Илзи так мало ценила саму Эмили и дружбу с ней, что не чувствовала возникший холодок отчуждения? Разве могла она быть такой пустой и беспечной, чтобы не замечать его? Эмили подолгу размышляла об этом, преувеличивая в воображении важность происходящего. Все неясное, гнетущее, что таилось в тени, не смея выйти на яркий свет, всегда губительно действовало на ее чувствительную и страстную натуру. Никакая открытая ссора с Илзи не задела бы ее так глубоко, как эта тайная размолвка; она ссорилась с Илзи десятки раз и тут же мирилась без всякой горечи или мучительных воспоминаний. То, что случилось на этот раз, представлялось совсем другим. Чем больше Эмили предавалась тяжелым размышлениям, тем чудовищнее представлялась ей вся эта история. Она была несчастна, рассеянна, беспокойна. Тетя Лора и кузен Джимми заметили это, но предполагали, что причина в разочаровании: сразу по возвращении в Молодой Месяц она сказала им, что «звездочку» наверняка не получит. Но Эмили уже не волновала никакая «звездочка».

Конечно, она пережила тяжелое время по возвращении в школу, когда были наконец объявлены результаты экзаменов. Она не стала одной из тех четырех, которые гордо носили свои «звездочки» и которым завидовали остальные, а тетя Рут своими разговорами несколько недель растравляла ее рану. Тетя Рут считала, что неудача Эмили – удар по семейному престижу, и говорила об этом с горечью. В целом Эмили чувствовала, что новый год начался для нее очень неудачно. Его первый месяц стал неприятным периодом в ее жизни, о котором она впоследствии не любила вспоминать. Она была очень одинока. Илзи не могла заходить к ней, и, хотя она сама, всякий раз делая над собой усилие, все же ходила к Илзи, разрыв между ними постепенно становился все заметнее. Илзи по-прежнему не проявляла ни малейших признаков того, что чувствует это... впрочем, они редко теперь оставались наедине. В комнате Илзи всегда присутствовало множество девочек, было много шума, смеха, шуток и болтовни о школьных делах – всё вполне невинно и даже весело, но так непохоже на прежнюю душевную близость и дружеское взаимопонимание с Илзи. Прежде они часто шутили, что вполне могли бы гулять или сидеть часами вдвоем, не говоря ни слова и очень довольные тем, как славно проводят время. Теперь они никогда не погружались в такое приятельское молчание: если им случалось остаться наедине, обе весело болтали о пустяках, словно каждая втайне боялась, что может наступить тишина, которая выдаст их истинные чувства.

У Эмили глубоко горевала о потерянной дружбе. Каждую ночь ее подушка была мокрой от слез. Однако изменить что-либо в отношениях Илзи было не в ее силах. Как она ни старалась, прогнать поселившееся в ее душе сомнение не удавалось. Она предприняла немало искренних попыток переубедить саму себя. Она каждый день твердила себе, что Илзи Бернли никак не могла сыграть с ней такую жестокую шутку... что Илзи просто не способна на такое, и тогда шла прямо к Илзи с решительным намерением быть такой, какой всегда была прежде со своей единственной подругой. Но это приводило лишь к тому, что она становилась неестественно сердечной и дружелюбной... даже сентиментальной... и была похожа на саму себя не больше, чем на Эвелин Блейк. Илзи держалась точно так же сердечно и дружелюбно... и трещина в их отношениях становилась еще шире и глубже.

«Илзи никогда теперь не накидывается на меня с оскорблениями», – с грустью думала Эмили.

И это было правдой. Илзи относилась к Эмили с неизменным добродушием и держалась в рамках непривычной вежливости, ни разу не проявив прежнего необузданного нрава. Эмили чувствовала, что для нее нет теперь ничего более желанного, чем новая бурная вспышка ярости со стороны Илзи. Такая вспышка помогла бы сломать лед отчуждения между ними и позволить с новой силой проявиться прежним чувствам любви и привязанности.

Ситуацию усугубляло и то, что Эвелин Блейк было прекрасно известно о состоянии отношений между Илзи и Эмили. Насмешливое выражение ее длинных карих глаз и скрытая издевка в случайно оброненных словах говорили о том, что она все знает и радуется. Для Эмили это был нож острый: она чувствовала свою полную беззащитность перед злорадством врага. Эвелин была из тех девушек, у которых всегда вызывает зависть и недовольство дружба между другими девушками, а дружба Илзи и Эмили ее особенно раздражала. Эта дружба была такой полной, такой глубокой – в ней не оставалось места ни для кого другого. А Эвелин было неприятно сознавать, что куда-то ей нет доступа, что существует какой-то прекрасный закрытый сад, в который ей не войти. Поэтому ее чрезвычайно радовала мысль о том, что этой, так раздражающей ее своей красотой, дружбе между двумя девушками, которых она втайне ненавидела, пришел конец.

Глава 9

Прекраснейший миг

Эмили спустилась из своей комнаты в гостиную, еле передвигая ноги и чувствуя, что жизнь лишена всех красок и музыки и тянется перед ней однообразной, скучной серой полосой. Но десять минут спустя она уже видела вокруг одни радуги, а унылая пустыня ее будущего цвела яркими розами.

Причиной этого чудесного превращения стало тоненькое письмецо, которое вручила ей, с характерным смешком, тетя Рут. К письму был приложен журнал, но Эмили сначала не обратила на него внимания. Она увидела на уголке конверта адрес известной цветочной фирмы и, прикоснувшись к нему, сразу почувствовала, какое оно многообещающе тонкое – такое непохожее на обычные пухлые письма, приносившие назад отвергнутые редакторами стихи.

Ее сердце отчаянно забилось, когда она разорвала его и бросила взгляд на отпечатанный на машинке текст.

«Мисс Эмили Б. Старр

Шрузбури, остров Принца Эдуарда,

Канада

Дорогая мисс Старр!

С большим удовольствием сообщаем Вам, что Ваше стихотворение «Совиный смех» было принято к публикации в журнале «Сад и лес». Оно напечатано в последнем номере нашего журнала, экземпляр которого прилагается к этому письму. В Ваших стихах звучит искреннее, глубокое чувство, и мы будем рады познакомиться с Вашими новыми произведениями.

Не в наших правилах платить наличными за опубликованные материалы, но Вы можете выбрать семена цветов из нашего каталога на общую сумму в два доллара, и эти семена будут высланы на Ваш адрес.

С благодарностью,

остаемся

искренне Ваши

Томас Е. Карлтон и Кº».

Эмили уронила письмо и дрожащими пальцами схватила журнал. У нее закружилась голова... буквы плясали перед ее глазами... что-то стиснуло ей горло... ведь там, на первой странице, в красивой рамке из замысловатых завитков было ее стихотворение – «Совиный смех», Эмили Берд Старр.

Для нее это был первый глоток из чаши успеха, так что нам не стоит смотреть на нее как на глупенькую девочку, даже если он опьянил ее. Она унесла письмо и журнал в свою комнату, чтобы там с жадной радостью рассмотреть получше то и другое, – в блаженном неведении о том, как усиленно фыркает по этому поводу тетя Рут. У тети Рут вызвали большие подозрения эти внезапно раскрасневшиеся щеки, сияющие глаза и восторженный вид существа, оторвавшегося от земли.

Поднявшись к себе, Эмили села и прочитала свое стихотворение, словно никогда не видела его прежде. Там, конечно же, оказалась опечатка наборщика, увидев которую она содрогнулась – какой ужас! «волнолуние» вместо «полнолуние»!– но это было ее стихотворение... ее.. напечатанное в настоящем журнале.

И за него ей заплатили! Разумеется, чек стал бы более приятным гонораром: два доллара, заработанные собственным пером, показались бы Эмили настоящим богатством. Но какое удовольствие получат они с кузеном Джимми, выбирая семена! В воображении она уже видела прекрасную клумбу, которая появится следующим летом в Молодом Месяце – половодье красных, лиловых, голубых и золотистых цветов.

А как это там написано в письме? «В Ваших стихах звучит искреннее, глубокое чувство, и мы будем рады познакомиться с Вашими новыми произведениями».

О блаженство... о восторг! Мир принадлежал ей... Альпийская тропабыла почти пройдена... что значили еще всего лишь несколько шагов к вершине?

Эмили не могла оставаться в темной маленькой комнате с гнетуще низким потолком и недружелюбной мебелью. Похоронное выражение лица лорда Байрона было оскорбительно для ее радости. Эмили торопливо накинула пальто и поспешила в Край Стройности.

Когда она проходила через кухню, тетя Рут, которую, естественно, одолевали подозрения, еще более глубокие, чем обычно, спросила с вкрадчивым сарказмом:

– Дом горит? Или гавань?

– Ни то, ни другое. В огне моя душа, – ответила Эмили с загадочной улыбкой. Она закрыла за собой дверь и сразу же забыла о тете Рут и обо всех других неприятных особах и вещах. Как красив был мир... как прекрасна жизнь... как чудесен Край Стройности! Молоденькие елочки по обе стороны узкой тропинки, были слегка припорошены снегом, словно – так подумала Эмили – кто-то шаловливо набросил вуали из воздушных кружев на суровых юных друидских жриц, давших зарок никогда не соблазниться подобными легкомысленными и пустыми украшениями. Эмили решила, что запишет эту фразу в свою «книжку от Джимми», когда вернется домой. Всё дальше и дальше легко бежала она к гребню холма. У нее было такое чувство, словно она летит. Неужели ее ноги касаются земли? Не может быть! На холме она задержалась и немного постояла – ликующая, счастливая, с молитвенно сложенными руками и полными мечты глазами. Солнце только что опустилось за горизонт. Вдали над скованной льдом гаванью громоздились ослепительные радужные массы громадных облаков. А за ней виднелись блестящие белые холмы с уже появившимися над ними первыми звездочками. Справа, в просвете между темными стволами старых елей виднелась восходящая в хрустальном вечернем воздухе огромная круглая луна.

– «В ваших стихах звучит искреннее, глубокое чувство» , —пробормотала Эмили, снова вслушиваясь в звучание этой удивительной похвалы. – Они хотят получить мои новые произведения! О, если бы только папа мог увидеть мои стихи в печати!

Когда-то в старом домике, в Мейвуде, ее отец, склонившись над ней, когда она засыпала, сказал: «Она будет глубоко любить… и мучительно страдать... и у нее будут счастливейшие мгновения, вознаграждающие за страдания»…

И вот он настал – один из счастливейших моментов ее жизни. Она чувствовала удивительное воодушевление, волнующую сердце простую радость бытия. Творческие силы, дремавшие весь этот несчастный минувший месяц, вдруг снова пробудились и зажгли в ее душе очищающее пламя. Оно уничтожило все нездоровые, ядовитые, мучительные мысли и чувства. Эмили вдруг поняла, что Илзи не совершала того ужасного поступка. Она весело засмеялась – сама над собой.

– Какой же я была дурочкой! Ох, такой ужасной дурочкой! Конечно же, Илзи не пририсовывала мне никаких усов. Больше ничто нас не разделяет... все сомнения ушли... ушли... ушли! Я сейчас же пойду к ней и скажу об этом.

Эмили поспешила обратно по своей любимой узкой тропинке. Край Стройности лежал вокруг нее в лунном свете, таинственный, погруженный в глубокую тишину, какая всегда царит в зимних лесах. Эмили казалось, что она сама – часть этой красоты, очарования и волшебства. С неожиданным вздохом Женщины-ветра в тенистой просеке пришла «вспышка», и Эмили, с восторгом в душе, вприпрыжку побежала к Илзи.

Она застала Илзи одну... обняла ее... крепко прижала к себе.

– Илзи, прости меня! Я не должна была сомневаться в тебе... да, я сомневаласьв тебе... но теперь знаю... знаю, что ты этогоне делала. Пожалуйста, прости меня!

– Коза ты!– сказала Илзи.

Эмили очень понравилось, что ее назвали козой. Это была прежняя Илзи... ееИлзи.

– Ох, Илзи, я была так несчастна.

– Ну-ну, только не вой из-за этого, – сказала Илзи. – Мне самой было не слишком весело. Слушай, Эмили, я должна тебе кое-что сказать. Помалкивай и слушай. В тот день я встретила Эвелин в книжном магазине, и мы вернулись за какой-то книжкой, которая ей понадобилась, и обнаружили, что ты спишь на моей постели – да так крепко! Ты даже не шевельнулась, когда я ущипнула тебя за щеку. Тогда, просто из озорства, я взяла черный карандаш и сказала: «Вот нарисую ей сейчас усы!» Молчи! Эвелин сделала постную физиономию и сказала: «Что ты! Это было бы подлостью, разве ты так не считаешь?» У меня не было ни малейшего намерения рисовать тебе усы... я просто шутила... но эта козявка Эвелин так разозлила меня своей чертовой сверхдобродетельностью, что я решила сделать это... Заткнись!.. Я собиралась сразу разбудить тебя и подержать перед тобой зеркало – вот и все. Но прежде чем я успела это сделать, вошла Кейт Эррол и позвала нас с собой, и я бросила карандаш и вышла. Это все, Эмили, честное слово! Но потом мне было так стыдно за мою глупость... я сказала бы, что совесть меня замучила – если бы у меня была такая вещь, как совесть... я чувствовала, что, должно быть, это я подала идиотскую идею тому, кто ее осуществил, и потому тоже несу долю ответственности за случившееся. А потом я заметила, что ты не доверяешь мне... и это меня разозлило... не привело в ярость, понимаешь, но наполнило гадкой холодной тайнойзлостью. Я подумала, что ты не имеешь никакого права подозревать, будто я могла допустить, чтобы ты пошла в таком виде в класс. И я подумала, что, раз ты подозреваешь, то можешь продолжать подозревать и дальше... я не скажу ни слова в свое оправдание. Но, право, я безумно рада, что ты больше не воображаешь того, чего нет.

– Ты думаешь, это сделала Эвелин Блейк?

– Нет. Она, конечно, вполне способна на такую подлость, но я просто не могу представить, как она могла бы это проделать. Она пошла вместе со мной и Кейт в магазин, а потом мы ушли и оставили ее там. Она была в классе через пятнадцать минут, так что думаю, у нее не было времени, чтобы вернуться в мою комнату. По правде сказать, я подозреваю во всем эту маленькую чертовку Мей Хилсон. Она на все способна, и я видела ее в передней, когда размахивала карандашом. Она накинулась на мою дурацкую идею, как кошка на молоко. Но Эвелин не могла этого сделать.

Эмили осталась при своем мнении, что Эвелин не только могла, но и сделала. Однако все это не имело значения, и огорчало ее лишь то, что тетя Рут по-прежнему была убеждена в виновности Илзи и переубедить ее не представлялось возможным.

– Обидно до жути!– заявила Илзи. – Здесь мы даже не можем поговорить по душам: у Мэри всегда такая толпа подруг и Эвелин Блейк вечно торчит здесь.

– Я еще выясню, кто это сделал, – сказала Эмили мрачно, – и заставлютетю Рут уступить.

На следующий день Эвелин Блейк стала свидетельницей великолепной шумной ссоры между Илзи и Эмили. Во всяком случае, шумно бранилась Илзи; Эмили же сидела, скрестив ноги, со скучающим высокомерным выражением в полузакрытых глазах. Это зрелище должно было бы обрадовать девушку, которую раздражала дружба других девушек. Но Эвелин Блейк не обрадовалась. Илзи снова ссорилась с Эмили... следовательно, Илзи и Эмили были опять в прекрасных отношениях.

– Я так рада, что вы простили Илзи за эту подлую шутку, – сладким тоном сказала она Эмили на следующий день. – Конечно, это было просто безрассудством с ее стороны... я всегда это утверждала... она ни на миг не задумалась о том, что выставляет вас на посмешище. Такой уж у бедняжки Илзи нрав. Знаете, я пыталась остановить ее... разумеется, я не говорила вам этого прежде... мне не хотелось подливать масла в огонь... но я прямо заявила ей, что так поступать с подругой – ужасная подлость. Я думала, что сумелаудержать ее от озорства. Это так мило с вашей стороны, Эмили, дорогая, простить ее. Вы добросердечнее, чем я. Боюсь, я никогда не смогла бы простить того, кто выставил меня на посмешище.

– Почему ты не придушила ее на месте? – спросила Илзи, когда услышала от Эмили об этом разговоре.

– Я просто прищурила глаза и смерила ее взглядом Марри, – сказала Эмили, – и это было для нее горше смерти.

Глава 10

Минутное безумие

Ежегодно в начале апреля – когда ученики еще не ушли с головой в учебу в преддверии весенних экзаменов – в Шрузбурской средней школе устраивали концерт, доходы от которого шли на покупку книг для школьной библиотеки. Первоначально в тот год предполагалось составить обычную программу – музыкальные номера, чтение стихов и небольшие сценки для двух-трех исполнителей. Эмили попросили принять участие в одной из таких сценок, и она согласилась, получив от тети Рут неохотное позволение, которое, вероятно, не было дано, если бы просить о нем не пришла лично мисс Эйлмер. Мисс Эйлмер была внучкой сенатора Эйлмера, и только по этой причине тетя Рут пошла ей навстречу. Затем мисс Эйлмер предложила убрать из программы бо́льшую часть выступлений музыкантов и чтецов, а вместо них поставить короткую пьесу. Предложение с энтузиазмом поддержали все ученики, и в планы подготовки к концерту были внесены необходимые изменения. Эмили получила самую подходящую для нее роль, а потому глубоко заинтересовалась постановкой и наслаждалась репетициями, проходившими в здании школы по вечерам два раза в неделю под руководством мисс Эйлмер.