Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Эмили с озадаченным выражением лица подошла к столу. Записная книжка была открыта, рядом с ней лежал карандаш. Раскрытая страница сразу привлекла взгляд Эмили. Она наклонилась.

– Ну, что же ты никак не кончишь расчесывать волосы? Поторопись!– воскликнула Илзи несколько минут спустя. – Я уже готова... умоляю, оторвись ты от своей заветной книжицы на несколько минут и оденься!

Эмили обернулась, держа книжку в руках. Она была очень бледна, а ее полные страха и изумления глаза казались темными.

– Илзи, взгляни сюда, – дрожащим голосом сказала она.

Илзи подошла и, взглянув на страницу книжки, которую протянула ей Эмили, увидела очень хорошо сделанный карандашный рисунок маленького домика на берегу реки – того самого домика, что так привлек внимание Эмили накануне. Маленькое окно над парадной дверью было помечено черным крестиком, а напротив него на полях, рядом с другим крестиком, было написано: « Аллан Брадшо здесь».

– Что это значит? – ахнула Илзи. – Кто это написал?

– Я... не знаю, – пробормотала Эмили. – Почерк... мой.

Илзи взглянула на Эмили и, слегка отшатнувшись, ошеломленно пробормотала:

– Ты, должно быть, нарисовала это во сне.

– Я не умею рисовать, – возразила Эмили.

– Но кто еще мог это сделать? Мистрис Макинтайр не могла... ты сама знаешь, что она не могла. Эмили, я в жизни не слышала ничего страннее. Ты думаешь... ты в самом деле думаешь... что он может быть там?

– Как он мог бы оказаться там? Дом, должно быть, заперт на замок... рабочие из него давно ушли. Да и мужчины, наверняка, обыскали все вокруг... он выглянул бы из окна... ведь оно не закрыто ставнями, ты помнишь... и позвал бы... они увидели бы... услышали бы. Должно быть, я нарисовала эту картинку во сне... хотя не могу понять, как мне это удалось... и нарисовала ее потому, что так напряженно думала о маленьком Аллане. Это так странно... мне страшно...

– Тебе придется показать это родителям мальчика, – сказала Илзи.

– Ты права... но мне ужасно не хочется... Было бы жестоко снова наполнить их сердце ложной надеждой... ведь, возможно, это все пустое. Но непоказать им этот рисунок я не рискну. Я хочу, чтобы тыпоказала его им... я почему-то не могу. Меня это все так взволновало... мне страшно... ребячество, конечно... мне хочется сесть и заплакать. Если он действительнотам... со вторника... то, должно быть, умер от голода.

– Ну, они узнают... я, конечно, покажу им эту страницу. И если окажется, что он там... Эмили, ты необыкновенное существо.

– Не говори об этом... я не вынесу, – сказала Эмили, содрогнувшись.

В кухне, куда они направились, никого не было, но вскоре вошел молодой человек – очевидно, доктор Макинтайр, о котором говорила миссис Холлингер. У него было приятное умное лицо и внимательные глаза за стеклами очков, но выглядел он усталым и печальным.

– Доброе утро, – произнес он вежливо. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули и никто вас не побеспокоил. Мы все здесь, разумеется, сейчас очень расстроены и озабочены.

– Мальчика так и не нашли? – спросила Илзи.

Доктор Макинтайр отрицательно покачал головой.

– Нет. Поиски пришлось прекратить. Его, наверняка, уже нет в живых... после этих двух холодных штормовых ночей. Болота не выдадут мертвых тел... а я уверен, что он там. Моя бедная сестра сокрушена горем. Мне жаль, что ваш визит пришелся на такие печальные дни, но надеюсь, что миссис Холлингер устроила вас со всеми возможными удобствами. Бабушка Макинтайр была бы очень раздосадована, если бы вам не обеспечили всего необходимого в нашем доме. В свое время она славилась гостеприимством. Вы, как я полагаю, ее не видели. Она не часто показывается на глаза чужим людям.

– Мы видели ее, – рассеянно отозвалась Эмили. – Она зашла сегодня утром в комнату, где мы ночевали, и рассказала нам, как она отшлепала короля.

Доктор Макинтайр слегка рассмеялся.

– Тогда вам была оказана немалая честь. Бабушка не всем рассказывает эту историю. Она, как Старый Моряк[70], знает, кому предназначено стать ее слушателями. Она немного странная. Несколько лет назад ее любимый сын – мой дядя Нил – погиб на Клондайке при трагических обстоятельствах. Помните «пропавший патруль»?[71] Бабушка так и не оправилась от этого удара. С тех пор она никогда ничего не принимает близко к сердцу... похоже, все чувства в ней умерли. Она не испытывает ни любви, ни ненависти, ни страха, ни надежды... она живет целиком в прошлом и сохранила лишь одно чувство – огромную гордость оттого, что однажды отшлепала короля. Но я задерживаю вас – вы собирались завтракать... вот идет миссис Холлингер, чтобы меня за это отругать.

– Пожалуйста, подождите минутку, доктор Макинтайр, – торопливо сказала Илзи. – Я.. вы... мы... вот тут... я хочу вам кое-что показать.

Доктор Макинтайр с озадаченным выражением склонился над «книжкой от Джимми».

– Что это? Я не понимаю...

– Мы тоже не понимаем... Эмили нарисовала это во сне.

– Во сне? – Доктор Макинтайр был слишком ошеломлен и смог лишь эхом повторить ее слова.

– Вероятно. Больше некому было... если только это не нарисовала ваша бабушка.

– Нет, уж никак не она. Да она никогда и не видела этот дом... ведь это дача Скоуби за поселком Молверн-Бридж, не так ли?

– Да. Мы видели этот дом вчера.

– Но Аллан не может быть там... дом заперт уже больше месяца – плотники ушли в августе.

– Я... не знаю, – пробормотала Эмили. – Я так много думала об Аллане прежде чем уснуть... вероятно, это только сон... я совершенно не понимаю, что произошло... но мы должны были показать это вам.

– Разумеется. Что ж, я ничего не скажу Уиллу и Кларе. Я позову Роба Мейсона – он живет за холмом, – и мы с ним сбегаем и осмотрим дачу Скоуби. Будет странно, если... но этого не может быть. Не знаю, как нам удастся попасть внутрь. Дверь заперта на замок, а окна закрыты ставнями.

– Это окно... над парадной дверью... не закрыто.

– Да... но это окно кладовой в конце коридора второго этажа. Я был в этом доме один раз – в августе, когда там работали маляры. Кладовая закрывается на защелку, так что, вероятно, поэтому они не поставили ставни на это окно. Оно высоко, почти под самым потолком, насколько я помню. Что ж, сбегаю сейчас к Робу, и посмотрим, что можно сделать. Нельзя упустить ни единого шанса отыскать мальчика.

Девушки поели, хоть у них и не было аппетита, и были очень рады, что миссис Холлингер оставила их в покое – если не считать нескольких фраз, которые она произнесла мимоходом, когда входила и выходила, занимаясь хозяйственными делами.

– Ужасная ночь была... но дождь кончился. Я глаз не сомкнула. Бедная Клара тоже, но она спокойнее теперь... вроде как совсем отчаялась. Я опасаюсь за ее рассудок... ее бабушка Макинтайр не в себе, с тех самых пор как пришло известие о смерти еесына. Клара, как услышала, что мужчины решили прекратить поиски, вскрикнула один раз и легла на кровать лицом к стене... и с тех пор не шевельнулась. Что ж, для других людей это не конец света и жизнь продолжается. Вот, попробуйте жареные хлебцы. Я посоветовала бы вам не спешить в путь и немного задержаться здесь, пока ветер не подсушит грязь на дороге.

– Я не собираюсь уходить, пока мы не выясним, там ли... – неуверенно прошептала Илзи.

Эмили кивнула. Она не могла проглотить ни кусочка, и, попадись она в эту минуту на глаза тете Элизабет или тете Рут, они тут же послали бы ее в постель с приказанием оставаться там, пока не выспится – и поступили бы совершенно правильно. Силы ее были на пределе. Час, который прошел с ухода доктора Макинтайра, казался вечностью. Внезапно они услышали, как миссис Холлингер, которая мыла молочные ведра на скамье, стоявшей во дворе за дверью кухни, пронзительно вскрикнула. Минуту спустя она ворвалась в кухню, а следом за ней доктор Макинтайр, запыхавшийся после долгого бега от Молверн-Бридж.

– Клара должна узнать первой, – выдохнул он. – Это ее право.

И он исчез в соседней спальне. Миссис Холлингер упала в кресло, смеясь и плача.

– Они нашли его... они нашли маленького Аллана... на полу в чулане... в коттедже Скоуби.

– Он... жив? – задыхаясь, спросила Эмили.

– Да, но ележив... он даже не может говорить... но скоро оправится при хорошем уходе – так доктор сказал. Пока его перенесли его в ближайший дом... это все, что доктор успел мне сказать.

Из спальни донесся безумный крик радости... и Клара Брадшо, растрепанная, бледная, но с сияющими от счастья глазами, пронеслась через кухню... выскочила за дверь и помчалась вверх по холму. Миссис Холлингер схватила пальто и побежала следом за ней. Доктор Макинтайр упал в кресло.

– Я не смог ее остановить... я еще не в состоянии снова бежать... но радость не убивает. Было бы жестокостью остановить ее, даже если бы я мог.

– С маленьким Алланом все в порядке? – спросила Илзи.

– Скоро все будет в порядке. Естественно, бедный малыш на грани истощения. Он не продержался бы ни днем больше. Мы перенесли его в дом к доктору Матесону – он живет в Молверн-Бридж и сделает все необходимое. Мальчик в таком тяжелом состоянии, что перенести его домой можно будет не раньше завтрашнего дня.

– Вы поняли, как он оказался там?

– Ну, сам он, разумеется, ничего сказать нам не смог, но, мне кажется, я знаю, как это случилось. Мы обнаружили, что окно подвала было приоткрыто. Я полагаю, что Аллан, любопытный, как все мальчишки, бродил возле дома и увидел, что подвальное окно не заперто. Должно быть, он проник через него внутрь, почти закрыл его за собой, а затем обследовал все комнаты. Войдя в кладовую, он закрыл за собой дверь, и пружинный замок сделал его пленником. Окно было слишком высоко – он не мог дотянуться до него, а иначе ему удалось бы высунуться и позвать на помощь. Белая штукатурка под окном вся в пятнах и выбоинах от его безуспешных попыток вскарабкаться повыше. Он, должно быть, кричал, но никто не приближался к дому настолько, чтобы услышать его. Дом, как вы знаете, стоит в маленькой скалистой бухте, вокруг нет ни деревьев, ни построек, за которыми мог бы спрятаться ребенок, так что, я полагаю, никто из искавших мальчика не обратил на это место особого внимания. Да никто и не искал его по берегам реки до вчерашнего дня: мы не думали, что он мог забрести так далеко. Ну, а ко вчерашнему дню он уже так ослабел, что и кричать не мог.

– Я так... счастлива... что он нашелся, – сказала Илзи, пытаясь скрыть слезы облегчения.

Неожиданно из двери гостиной появилась голова дедушки Брадшо.

– Я же говорил вам, что в девятнадцатом веке ребенок потеряться не может, – сказал он со смехом.

– И тем не менее, он потерялся, – возразил доктор Макинтайр, – и его не нашли бы... вовремя... если бы не эта юная леди. Совершенно необыкновенный случай.

– Эмили... медиум, – сказала Илзи, цитируя мистера Карпентера.

– Медиум! Хм! Что ж, это любопытно... очень. Я не стану притворяться, будто понимаю, что это значит. Бабушка, разумеется, назвала бы это ясновидением. Естественно, она, как все шотландские горцы, твердо верит в существование такого дара.

– Ох... я уверена, что у меня нет никакого такого дара, – запротестовала Эмили. – Мне это, должно быть, приснилось... и я встала во сне... но, с другой стороны, я совсем не умею рисовать.

– Значит Нечто сделало вас своим инструментом, – сказал доктор Макинтайр. – В конце концов, бабушкина теория насчет ясновидения ничуть не хуже любой другой, когда человек вынужден поверить в невероятное.

– Я предпочла бы не говорить об этом, – пробормотала Эмили с содроганием. – Я так рада, что Аллан нашелся... но, пожалуйста, не говорите никому о том, что я имела к этому отношение. Пусть все думают, что вам просто пришло в голову поискать мальчика на даче Скоуби. Я... я не вынесу, если об этом будут говорить по всей округе.

Когда они покинули маленький белый домик на открытом всем ветрам холме, солнце прорвалось сквозь облака и волны гавани бешено заплясали в его лучах. Пейзаж поражал той мятежной красотой, какую часто можно видеть после утихшей бури, и влажный, красный извив западной дороги между холмом и лощиной манил в путь, но Эмили решительно отвернулась.

– Эту дорогу я оставлю на следующий раз. Почему-то сегодня я не могу заниматься подпиской. Илзи, друг сердечный, пойдем-ка лучше на станцию в Молверн-Бридж и сядем на утренний поезд, который идет в Шрузбури.

– Это... ужасно странно... твой сон... – сказала Илзи. – Я даже немного боюсь тебя, Эмили... не знаю почему.

– О, не бойся меня, – умоляла Эмили. – Это была всего лишь случайность. Я так много думала об Аллане... и дача Скоуби меня вчера зачаровала...

– А помнишь, как ты узнала, что случилось с моей мамой? – вполголоса отозвалась Илзи. – В тебя есть какая-то сила, которой нет ни в ком из нас.

– Может быть, с возрастом это пройдет, – сказала Эмили с унынием в голосе. – Я очень на это надеюсь... я не хочу иметь никакой такой силы.... ты даже не знаешь, Илзи, как мне это неприятно. Мне все это кажется ужасным... словно я отмечена каким-то сверхъестественным образом... я не чувствую себя человеком. Когда доктор Макинтайр сказал, что Нечтоиспользует меня как свой инструмент, я вся похолодела. Мне показалось, что, пока яспала, какой-то другойразум завладел моим телом и нарисовал ту картинку.

– Почерк был твой, – заметила Илзи.

– Ох, я не хочу об этом говорить... и думатьтоже. Я постараюсь забыть эту историю. Никогда больше не говори со мной об этом, Илзи.

Глава 16

Все течет

«Шрузбури

3 октября, 19~

Я завершила сбор подписки на вверенной моим заботам части нашей прекрасной провинции – и оказалась лучшей из всех сборщиков... и заработала почти столько, сколько нужно, чтобы заплатить за все мои учебники в этом году. Когда я сказала об этом тете Рут, она нефыркнула. Я считаю, это фактом, заслуживающим упоминания.

Сегодня журнал «Мертон» вернул мой рассказ «Пески времен». Но отказ напечатан на пишущей машинке, а не в типографии. Почему-то напечатанный на машинке он выглядит не настолькооскорбительным, как вышедший из типографии. «Мы с интересом прочитали Ваш рассказ и очень сожалеем, что в настоящее время не можем принять его к публикации». Если «с интересом» не просто фигура речи, это несколько ободряет. Но, может быть, редакторы лишь пытались смягчить удар?

Мы с Илзи недавно узнали, что в «Черепе и Сове» есть девять вакантных мест и что мы включены в список тех, кто может претендовать на членство. Так что мы подали заявления. В школе принадлежность к «Черепу и Сове» считается большой честью.

Мой второй учебный год сейчас в полном разгаре, и я нахожу занятия очень интересными. Директор, мистер Харди, ведет на нашем курсе несколько предметов и как преподаватель нравится мне больше любого другого – если не считать мистера Карпентера. Его очень заинтересовало мое сочинение «Женщина, которая отшлепала короля». Он отметил его как лучшее и посвятил ему отдельный урок на занятиях по критическому литературному анализу. Эвелин Блейк – естественно – не сомневается, что я его откуда-то списала; она уверена, что читала его прежде. Эвелин в этом году носит новую прическу в стиле помпадур – на мой взгляд, ей это совсем не к лицу. Но, с другой стороны, надо признать, что единственная часть тела Эвелин, которая мне нравится, – это ее спина.

Насколько я могу судить, весь клан шрузбурских Мартинов гневается на меня. На прошлой неделе Салли Мартин венчалась в здешней англиканской церкви, и редактор «Таймс» попросил меня написать отчет об этом событии. Конечно, я пошла... хотя терпеть не могуписать отчеты о свадьбах. Мне всегда хочетсясказать о них много такого, что говорить нельзя. Но свадьба Салли была красивой, как и она сама, и я составила доброжелательный, как мне казалось, отчет... и отдельно упомянула в нем великолепный букет невесты из роз и орхидей – первый в Шрузбури свадебный букет из орхидей. Я написала все совершенно четко, и нет никакого оправдания жалкому наборщику «Таймс», превратившему орхидеи в сардины. Конечно, каждый, кто обладает хотя бы толикой здравого смысла, сразу понял бы, что это всего лишь опечатка. Но Мартины упрямо держатся за абсурдную мысль, что это была глупая шутка и я нарочно написала сардины– так как, похоже, кто-то передал им одно из случайно оброненных мной замечаний: я сказала, что устала от обычных отчетов о свадьбах и хотела бы написать один из них по-новому. Да, я сказала это... но моя жажда оригинальности едва ли могла довести меня до того, чтобы сообщить о невесте, несущей букет из сардин! Тем не менее Мартины придерживаются именно такого мнения, и Стелла Мартин не пригласила меня на свою «наперсточную вечеринку»[72]... и тетя Рут говорит, что ееэто ничуть не удивляет... а тетя Элизабет осуждает меня за безрассудство. Меня!Боже, пошли мне терпение!

********

5 октября, 19~

Сегодня вечером приходила миссис Брадшо – повидать меня.

К счастью, тети Рут не было дома... я говорю «к счастью», так как не хочу, чтобы тетя Рут узнала о моем странном сне и о том, как благодаря ему нашелся маленький Аллан Брадшо. Возможно, это «скрытность», как сказала бы тетя Рут, но, откровенно говоря, я не вынесла бы фырканья, удивленных возгласов и глубокомысленных рассуждений тети Рут на эту тему.

Миссис Брадшо пришла поблагодарить меня. Я была очень смущена. В конце концов, какое яимею отношение к случившемуся? Мне совершенно не хочется думать или рассуждать об этом. Миссис Брадшо говорит, что маленький Аллан снова чувствует себя хорошо, хотя сидеть он смог только через неделю после того, как его нашли в кладовой дачи Скоуби. Она была очень бледна и говорила с большим чувством.

– Он умер был там, если бы вы не пришли, мисс Старр... и ятоже умерла бы. Я не смогла бы жить дальше... не зная... о, я никогда не забуду ужас, который пережила в те дни. Я должнабыла прийти и попытаться хотя бы отчасти выразить мою благодарность... вы уже ушли, когда я вернулась домой в то утро... и я чувствовала, что оказалась очень негостеприимной.

Тут она потеряла самообладание и расплакалась... и я тоже... и мы дружно поревели. Я очень рада и благодарна Богу, что Аллан нашелся, но мне всегда будет неприятно вспоминать о том, как это случилось.

********

Молодой Месяц

7 октября, 19~

Сегодня вечером я чудесно погуляла на кладбище возле озера. Можно подумать, что это не слишком веселое место для вечерней прогулки. Но мне нравится бродить по этому маленькому, усеянному могилами западному склону в приятной меланхолии, навеянной погожим осенним вечером. Мне нравится читать имена на надгробиях, и отмечать возраст умерших, и думать о любви, ненависти, надеждах или страхах, погребенных в каждой могиле. Это прекрасно... и совсем не печально. А вокруг лежали красные вспаханные поля и замерзшие, заросшие папоротниками лесные уголки, и все старые знакомые предметы, которые я люблю – люблю, как мне кажется, год от года все больше. Каждый раз, возвращаясь в Молодой Месяц на выходные, я нахожу, что эти предметы кажутся мне еще дороже – кажутся частью меня. Я люблю предметысовсем как людей. Мне кажется, тетя Элизабет испытывает те же чувства. Вот почему она не соглашается ни на какие перемены в Молодом Месяце. Я начинаю понимать ее лучше, чем прежде. И еще я думаю, что я сама ей тоже теперь нравлюсь. Сначала я была для нее всего лишь обременительным долгом, но теперь я нечто большее.

Я оставалась на кладбище, пока тусклые золотые сумерки, сгустившись, не превратили его странное, призрачное место. Тогда за мной пришел Тедди, и мы прогулялись вдвоем по лугу и Завтрашней Дороге. На самом деле это уже почти Сегодняшняя Дорога, так как деревья, которые растут вдоль нее, выше нашей головы, но мы по-прежнему зовем ее Завтрашней – отчасти по привычке, а отчасти потому, что, гуляя по ней, мы так много говорим о нашемзавтрашнем дне и связанных с ним надеждах. Почему-то Тедди – единственный, с кем мне приятно говорить о моем «завтра» и моих честолюбивых мечтах. Ни с кем другим говорить об этом не хочется. Перри насмехается над моими литературными амбициями. Если я заговорю о писательской работе, он пожимает плечами: «Какой от этого прок?» А уж если человек сам не видит в этом «проку», ничего объяснить ему нельзя. Даже с Дином я не могу говорить на эту тему – с тех пор как однажды вечером он сказал мне с горечью: «Терпеть не могу слушать от тебя о твоем завтра – ведь оно не может быть моимзавтра». Мне кажется, Дину в известном смысле неприятно думать о том, что я взрослею. Он не лишен характерной для Пристов жадности – нежелания делить что-либоили кого-либо, особенно друга, с кем-то еще... или с миром в целом. Я чувствую, что могу теперь положиться только на себя. Мне в последнее время кажется, что Дина уже не интересуют мои творческие устремления. Он даже, как я думаю, слегка над ними посмеивается. К примеру, мистер Карпентер пришел в восторг от моего рассказа «Женщина, которая отшлепала короля», и сказал мне, что получилось просто отлично, но Дин, когда прочел его, улыбнулся и сказал: «Неплохо для школьного сочинения, но...» – и снова улыбнулся. И его улыбка была не из тех, какие мне нравятся. Она была слишком уж «пристовской», как сказала бы тетя Элизабет. Я испытала – и продолжаю испытывать – ужасное унижение из-за этого. Этой улыбкой он, казалось, говорил: «Твоя писанина довольно занимательна, моя дорогая, и ты неплохо владеешь пером, но я оказал бы тебе медвежью услугу, если бы не дал понять, что такое умение не слишком много значит». Если это правда – что вполне вероятно, ведь Дин так умен и так много знает, – то я никогда не смогу создать ничего стоящего. Я не буду пописывать... я не хочубыть «очаровательной сочинительницей».

Но Тедди говорит со мной совсем иначе. В этот вечер он был в безумном восторге, и я тоже пришла в восторг, когда услышала от него новости. Он отправил два из своих рисунков на выставку в Шарлоттаун в сентябре, и мистер Луэс из Монреаля предложил ему пятьдесят долларов за каждый. Это позволит ему заплатить за стол и жилье в Шрузбури в следующую зиму и уменьшит расходы для миссис Кент. Впрочем, онане обрадовалась, когда он сказал ей об этом. Она сказала: «О, ты думаешь, что теперь не зависишь от меня», – и заплакала. Тедди очень обиделся: у него ничего такого и в мыслях не было. Бедная миссис Кент! Ей, должно быть, ужасно одиноко. Существует какая-то странная преграда между ней и ее родней. Я не захожу на Пижмовый Холм очень, очень давно. Один раз летом я пошла туда с тетей Лорой, которая узнала, что миссис Кент заболела. Миссис Кент чувствовала себя лучше и смогла встать. Она поговорила с тетей Лорой, но ни разу не обратилась ко мне, только иногда смотрела на меня, и в ее глазах был необычный, тлеющий огонь. Но, когда мы поднялись, чтобы уйти, она заговорила... и сказала:

– Ты уже очень высокая. Скоро ты станешь взрослой женщиной... и украдешь у какой-нибудь другой женщины ее сына.

На обратном пути тетя Лора сказала, что миссис Кент всегда была странной, но в последнее время становится еще страннее.

– По мнению некоторых, что-то не в порядке с ее рассудком, – заметила она.

– Думаю, дело не в ее рассудке. Что-то не в порядке с ее душой, – сказала я.

– Эмили, дорогая, как ты можешь говорить такое! Это ужасно!– содрогнулась тетя Лора.

Почему? Не понимаю. Если не в порядке могут быть тела и рассудки, почему этого не может быть с душами? Иногда я совершенно уверена – так, словно кто-то мне об этом сказал, – что в прошлом миссис Кент получила какую-то ужасную душевную рану, которая никак не может зажить. Я хотела бы, чтобы эта женщина не испытывала ко мне такой ненависти. Мне больно думать, что мать Тедди меня ненавидит. Почему я так отношусь к этому? Не знаю. Дин для меня такой же дорогой друг, как Тедди, однако мне и дела не было бы, даже если бы все остальные члены клана Пристов меня возненавидели.

********

19 октября, 19~

Илзи и другие семеро, подавшие заявления, были избраны в общество «Черепа и Совы». Забаллотировали лишь меня. Мы были извещены об этом в понедельник.

Конечно, я знаю, что это дело рук Эвелин Блейк. Никто другой не мог этого сделать. Илзи в ярости: она разорвала на кусочки извещение о своем избрании и послала обрывки секретарю с язвительной запиской, в которой отказалась от членства в «Черепе и Сове» и с презрением отозвалась о деятельности этого общества в целом.

Эвелин встретила меня сегодня в раздевалке и заверила в том, что она голосовала и за Илзи, и за меня.

– Разве кто-то говорит, будто это не так? – спросила я, великолепно подражая манерам тети Элизабет.

– Да... Илзи, – раздраженно заявила Эвелин. – Она очень нахально говорила со мной об этом. Хочешь знать, кто, по моемумнению, бросил черный шар при голосовании?

Я взглянула Эвелин прямо в глаза.

– Нет, в этом нет необходимости. Я знаю, кто положил его... – И я отвернулась и отошла от нее.

Большинство Черепов и Сов в большом негодовании из-за случившегося – особенно разгневаны Черепа. А вот одна или две Совы, как я слышала, восторженно ухали по этому поводу: такой отказ, на их взгляд, – хорошая пилюля от «гордости Марри». И, конечно, несколько второкурсниц и первокурсниц, не попавших в число привилегированных девяти злорадно ликовали или препротивно сочувствовали.

Тетя Рут также услышала об этом сегодня и пожелала узнать, почемуменя забаллотировали.

********

Молодой Месяц

5 ноября, 19~

Этот день мы с тетей Лорой посвятили одной из традиций Молодого Месяца: она учила, а я училась, как укладывать соленые огурчики в стеклянные банки особыми узорами. Мы засолили целую кадку огурцов, и, когда тетя Элизабет пришла взглянуть на них, она не могла отличить те банки, которые заполнила тетя Лора, от тех, которые заполнила я.

И вечер сегодня тоже был восхитительный. Я замечательно провела время, гуляя в одиночестве по саду, чарующему колдовской прелестью погожего ноябрьского вечера. На закате разразилась небольшая снежная буря, но небо быстро прояснилось, так что все вокруг лежало лишь слегка прикрытое снежком, а воздух был чистым и бодряще холодным. Почти все цветы – включая и мои чудесные астры, которые радовали меня своей красотой всю осень, – две недели назад замерзли и почернели, но клумбы все еще обрамлены буйно цветущим, белым, словно снег, алиссумом. Над верхушками деревьев всходила большая, дымчато-красная полная осенняя луна. Небо на западе за белыми холмами, на которых растут несколько темных деревьев, горело желтовато-красным огнем. Снег преобразил мертвый пейзаж поздней осени, лишив его странной, глубокой печали, и склоны холмов и луга старой фермы в слабом первом лунном свете превратились в сказочную страну. Припорошенная снегом крыша старого дома искрилась и сверкала. Освещенные окна пылали как драгоценности. Дом выглядел точь-в-точь как на какой-нибудь рождественской открытке. Над кухней едва виднелся вьющийся из трубы серо-голубой дым. В воздухе ощущался приятный запах тлеющих осенних листьев: это догорали костры, которые развел возле ведущей к дому дорожки кузен Джимми. Были в саду и мои кошки – крадущиеся, с глазами призраков, именно такие, какие должны быть в такое время и в таком месте. Сумерки – так удачно названные в английском языке «кошачьей порой» – единственное время, когда кошки проявляют свою истинную природу. Задира Сэл, худая и блестящая, казалась не кошкой, а серебристым призраком кошки. Ром выглядел как темно-серый, прячущийся среди теней тигр. Он явно «дает вселенной образ кота»[73]: он не снисходит ни до кого... и никогда не говорит слишком много. Они напрыгивали на мои ноги, отпрыгивали, резвились и катались по земле... и были просто частью того вечера и того заколдованного места, так что совсем не мешали моим размышлениям. Я прошлась по дорожкам вокруг солнечных часов и летней беседки в приподнятом настроении. Такой воздух, каким я дышала в тот час, всегда немного пьянит меня. Я посмеялась над собой: разве не глупо огорчаться из-за того, что меня не выбрали «Совой»? Совой! Да я чувствую себя юным орлом, воспарившим прямо к солнцу. Передо мной весь мир, которым я могу любоваться, который могу изучать, и я была в восторге от этого. Будущее принадлежало мне... и прошлое тоже. Я чувствовала себя так, словно жила здесь всегда... словно я делила радости и печали всех, кто жил и любил в этом старом доме. У меня было такое чувство, словно я буду жить всегда... всегда... всегда... в тот час я верила в бессмертие. Я не просто верила в него... я его чувствовала.

Дин застал меня там, в саду: он подошел ко мне сзади, совсем близко, прежде чем я заметила его присутствие.

– Ты улыбаешься, – сказал он. – Мне нравится, когда я вижу женщину, улыбающуюся своим мыслям. Должно быть, ее мысли невинны и приятны. Был ли этот день добр к вам, любезная леди?

– Очень добр... а этот вечер – его лучший подарок. Я таксчастлива в этот вечер, Дин... просто ощущать, что живешь, – настоящее счастье. У меня такое чувство, словно я мчусь на колеснице, запряженной звездами. Я хотела бы, чтобы такое настроение было у меня всегда. Я так уверена в себе в этот вечер... так уверена в моем будущем. Я не боюсь ничего. На пиру мирского успеха я, возможно, не буду почетным гостем, но присутствие на нем мне обеспечено.

– Когда я шел к тебе по дорожке, ты выглядела как настоящая провидица, – сказал Дин, – в белом лунном свете, неподвижная и восторженная. Твоя кожа напоминает лепесток нарцисса. Ты без смущения могла бы держать у лица белую розу... лишь немногие женщины могут на это решиться. Ты знаешь, Звезда, что очень хорошенькой тебя назвать нельзя, но твое лицо наводит людей на красивые мысли... а это гораздо более редкий дар, чем простая красота.

Мне нравятся комплименты Дина. Они всегда отличаются от комплиментов других людей. А еще мне нравится, когда меня называют женщиной.

– Вы сделаете меня тщеславной, – сказала я.

– Нет, тебе, с твоим чувством юмора, это не грозит, – возразил Дин. – Женщина с чувством юмора не бывает тщеславной. Даже самая злая фея в мире не могла бы дать одному младенцу при крещении сразу два таких недостатка.

– Вы считаете чувство юмора недостатком? – удивилась я.

– Разумеется. Женщине, у которой есть чувство юмора, некуда спрятаться от беспощадной правды о себе. Она не может утешаться надеждой на то, что ее превратно поняли, и с удовольствием жаловаться на судьбу. Она не может со спокойной душой осуждать всякого, кто отличается от нее. Нет, Эмили, женщине с чувством юмора не позавидуешь.

Мне никогда не приходило взглянуть на чувство юмора с такой точки зрения. Мы присели на каменную скамью и обстоятельно обсудили этот вопрос. Дин не собирается никуда уезжать в эту зиму. Я рада – если бы он уехал, мне его ужасно не хватало бы. Если я не могу побеседовать по душам с Дином хотя бы раз в две недели, жизнь кажется бесцветной. В наших разговорах так много красок, а с другой стороны Дин может так выразительно молчать. Часть сегодняшнего вечера он был именно так красноречиво молчалив: мы просто задумчиво сидели сумерках и тишине старого сада и слышалимысли друг друга. В остальное время он рассказывал мне старые сказки далеких стран и великолепных восточных базаров. А еще он расспрашивал меня обо мне, моей учебе и жизни. Приятно иметь дело с мужчиной, который предоставляет мне возможность иногда поговорить о себе самой.