Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

У меня за душой было всего лишь семьдесят пять центов, но рай за деньги не купишь.

Потом я села на старый валун и попыталась рассказать в стихах об этих мгновениях утонченного восторга. Думаю, я довольно хорошо передала внешнюю сторону происходившего – но не дух. Дух мне передать не удалось.

Уже почти стемнело, когда я пустилась в обратный путь, и вся атмосфера моего Края Стройности, казалось, стала совсем иной. В ней было что-то сверхъестественное, почти зловещее. Я бросилась бы бежать, если бы у меня хватило смелости. Деревья, мои старые добрые друзья, стали вдруг незнакомыми и держались отчужденно. Звуки, которые я слышала, были не радостными, приветливыми звуками дня... не дружескими, сказочными звуками заката... они были странными и пугающими, словно все живое, что есть в лесу, вдруг превратилось во что-то почти враждебное мне... или по меньшей мере скрытное, чуждое, неведомое. Я легко могла представить, будто слышу со всех сторон осторожные, крадущиеся шаги... будто сквозь ветви за мной следят какие-то странные глаза. Когда я вышла на открытое место и перелезла через изгородь в задний двор тети Рут, у меня было такое чувство, словно я спасаюсь бегством из какой-то захватывающей воображение, но неосвященной местности... из мест, отведенных язычеству и буйным празднествам фавнов. Я уверена, что в темноте эти леса не совсем христианские. В них таится жизнь, которая не смеет показаться солнцу, но по ночам берет свое.

– С этим твоим кашлем тебе не следовало выходить из дома в такую сырость, – проворчала тетя Рут.

Но не от сырости я страдала – а я действительно страдала. Мне причинил боль тот пленительный шепот чего-то языческого. Я боялась его и вместе с тем была зачарована им. Красота вечера, которая привела меня в восторг на вершине холма, вдруг показалась совершенно невыразительной по сравнению с этим колдовством ночи. Я села в моей комнате и написала еще одно стихотворение. И только написав его, я почувствовала, что очистила душу от чего-то странного и «Эмили в зеркале» больше не кажется мне чужой.

********

Тетя Рут только что принесла стакан горячего молока с кайенским перцем – как лучшее средство от моего кашля. Стакан передо мной на столе... я должна его выпить... и от этого и рай на вершине холма, и языческое царство у его подножия кажутся ужасно нелепыми и нереальными!

********

25 мая, 19~

В прошлую пятницу домой из Нью-Йорка приехал Дин, и вечером мы с ним гуляли и разговаривали в саду Молодого Месяца в таинственном, волшебном полусвете сумерек, наступивших вслед за дождливым днем. На мне было светлое платье, и Дин, приблизившись ко мне по дорожке, сказал:

– Когда я увидел тебя, мне в первое мгновение показалось, что ты дикая белая вишня... такая же, как та, – и он указал рукой на вишню, что клонилась под ветром и кивала в сумраке, словно призрак феи, маня в рощу Надменного Джона. Она поражала своей красотой, и даже отдаленное сравнение с ней принесло мне удовлетворение, и было так приятно, что дорогой старый Дин снова рядом. Так что мы провели вдвоем восхитительный вечер: набрали большой букет анютиных глазок кузена Джимми, наблюдали, как серые дождевые облака собираются на востоке в лиловые громады, оставляя западное небо ясным и усыпанным звездами.

– Есть в твоем обществе что-то такое, – сказал Дин, – отчего звезды кажутся еще ярче и анютины глазки еще лиловее.

Разве не мило с его стороны? И почему это его мнение обо мне так отличается от мнения тети Рут?

Под мышкой он держал маленький плоский сверток и, перед тем как уйти, вручил его мне со словами:

– Я привез тебе это, чтобы нейтрализовать лорда Байрона.

Это была оправленная в рамку копия «портрета Джованны дельи Альбицци, жены Лоренцо Торнабуони» – леди эпохи кватроченто.[89] Я привезла его с собой из Молодого Месяца в Шрузбури и повесила в моей комнате. Я люблю смотреть на леди Джованну – эту стройную красивую молодую женщину с гладкими золотыми косами и аккуратными локонами, с тонким аристократическим профилем (польстил ли ей художник?), с белой шеей и открытым высоким лбом... и с какой-то не поддающейся определению печатью святости, отрешенности и покорности року – леди Джованна умерла молодой.[90]

А ещеу нее вышитые бархатные рукава с разрезами и буфами, очень красиво выкроенные и прекрасно облегающие руку. Леди Джованна, должно быть, имела хорошего портного, и, несмотря на всю ее «святость», можно предположить, что она вполне отдавала себе в этом отчет. Мне всегда хочется, чтобы она повернула голову и дала мне взглянуть на себя анфас.[91]

Тетя Рут считает, что вид у нее очень странный и явно сомневается в том, подобает ли держать ее в одной комнате с хромолитографией увешанной драгоценностями королевы Александры.

Я сама в этом сомневаюсь.

********

10 июня, 19~

Теперь я учу все уроки возле пруда в Краю Стройности, среди этих чудесных, высоких и прямых деревьев. Я друидская жрица в лесах и смотрю на деревья с чувством более глубоким, чем любовь – я им поклоняюсь.

К тому же деревья – в отличие от столь многих человеческих существ – всегда выигрывают при более близком знакомстве. Как бы ни понравились они вам с первого взгляда, вы наверняка полюбите их потом гораздо глубже, а дороже всего вам они станут после многолетнего знакомства и приятных бесед во все времена года. Об этих деревьях в Краю Стройности я знаю теперь сотню приятных мелочей, о которых и не подозревала, когда приехала сюда два года назад.

У деревьев столько же особенностей характера, сколько и у человеческих существ. Нигде не найдешь даже двух одинаковых елей. Всегда найдется какой-нибудь изгиб ствола или сучка, по которому можно отличить каждую от ее сестер. Некоторые деревья с радостью растут вместе, сплетая ветви и словно обнявшись, совсем как мы с Илзи, и без конца шепчут друг другу свои секреты. А есть обособившиеся группки из четырех или пяти деревьев – что-то вроде клана Марри, и еще есть отшельники, которые предпочитают одиноко стоять в сторонке и общаться только со священными ветрами. Однако зачастую именно эти одинокие деревья больше всего заслуживают того, чтобы постараться познакомиться с ними поближе. Чувствуешь, что завоевать их доверие гораздо труднее и почетнее, чем доверие других, более общительных деревьев. Сегодня вечером я неожиданно увидела громадную пульсирующую звезду на самой верхушке большой ели, которая одиноко стоит в восточном углу двора, и у меня появилось удивительное чувство – словно я присутствую при встрече двух царственных особ. Это чувство будет жить со мной много дней и превращать в праздник всё – даже рутину классных занятий, и мытье посуды, и субботнюю уборку в доме тети Рут.

********

25 июня, 19~

Сегодня у нас был экзамен по истории – отвечали на вопросы о периоде правления Тюдоров[92]. Меня завораживает эта эпоха... но скорее из-за того, чего нет в учебниках истории, чем из-за того, что в них есть. Учебники не говорят... не могутрассказать того, о чем действительно хочется узнать. О чем думала Джейн Сеймур[93], когда лежала в темноте без сна? О казненной Анне или о несчастной, заброшенной Екатерине? Или просто о фасоне ее нового гофрированного воротника? Думала ли она когда-нибудь, что заплатила слишком высокую цену за свою корону или была довольна этой сделкой? И была ли она счастлива те несколько дней после рождения ее сына[94]... или видела перед собой процессию призраков, манящих ее за собой?[95] Была ли леди Джейн Грей просто «Джейни» в кругу ее друзей и впала ли она в ярость хоть раз в жизни?[96] Что в действительности думала о Шекспире его жена? И был ли хоть какой-нибудь мужчина по настоящему влюблен в королеву Елизавету?[97] Я всегда задаюсь такими вопросами, когда изучаю эту пышную процессию королей, королев, гениев и марионеток, представленную в школьной программе под названием «период правления Тюдоров».

********

7 июля 19~

Два года средней школы позади. Результаты моих экзаменов удовлетворили даже тетю Рут, снисходительно заметившую, что она всегда знала: я смогу добиться успеха, если серьезно возьмусь за учебу. Короче, я сдала экзамены лучше всех в моем классе – и очень довольна. Но я начинаю понимать, что имел в виду Дин, когда сказал: «Настоящее образование – это те знания, которые человек сам извлекает из своего жизненного опыта». Ведь, в конце концов, самыми важными для моего развития стали в эти прошедшие два года мои прогулки в Краю Стройности, проведенная на стоге сена ночь, портрет леди Джованны, отшлепавшая короля старая шотландка, мое твердое решение не писать ничего, кроме фактов, и прочее в этом роде. Даже уведомления об отказах, приходящие из журналов, и ненависть Эвелин Блейк кое-чему меня научили. Кстати, об Эвелин... Она провалилась на выпускных экзаменах, и ей придется снова пройти третий курс. Я искренне сожалею об этом.

Звучит, как если бы я была самой дружелюбной, незлопамятной особой. Но позвольте мне быть совершенно искренней. Мне жаль, что она провалилась... ведь, если бы не это, ее не было бы в школе в следующем году.

********

20 июля, 19~

Теперь мы с Илзи каждый день ходим купаться. Тетя Лора всегда заботливо следит за тем, чтобы мы брали с собой купальные костюмы. Интересно, дошли ли до нее какие-то слабые отголоски истории о нашем купании при луне без нижних юбочек?

Но теперь мы купаемся только днем. И потом с наслаждением валяемся на согретых солнцем, золотистых песках, где позади нас тянутся вглубь гавани окутанные легкой дымкой дюны, а перед нами по ленивому голубому морю скользят в волшебстве солнечного света серебристые паруса кораблей. Ах, жизнь хороша... хороша... хороша! Несмотря на три отказа, которые принесла сегодняшняя почта. Те же самые редакторы еще будут когда-нибудь проситьприслать им мои произведения! Пока же тетя Лора учит меня печь необыкновенно сдобный шоколадный торт по рецепту, который ей прислала тридцать лет назад подруга из Виргинии. Никто в Блэр-Уотер не сумел вытянуть из тети Лоры секрет его приготовления, и она заставила меня торжественно пообещать, что я тоже никогда никому его не раскрою.

Настоящее название торта «десерт дьявола», но тетя Элизабет ни за что не позволит называть его так.

********

2 августа, 19~

Сегодня вечером я пошла навестить мистера Карпентера. Он слег с ревматизмом, и с первого взгляда было заметно, как сильно он постарел. В прошедшем году он часто впадал в раздражение и кричал на учеников, так что даже поступили требования уволить его, но они ни к чему не привели. У большинства людей в Блэр-Уотер хватает здравого смысла, чтобы понять, что при всей своей чудаковатости мистер Карпентер учитель, каких немного.

– Когда учишь дураков, трудно быть любезным, – проворчал он, когда попечители сказали ему, что ученики жалуются на его грубость.

Возможно, из-за своего ревматизма мистер Карпентер отозвался довольно резко о моих стихотворениях, которые я представила на его суд. Прочитав то, которое я сочинила апрельским вечером на вершине холма, он бросил его мне обратно со словами: «Милый пустячок, легкий как паутинка».

А я-то надеялась, что стихотворение хоть в какой-то мере отражает очарование того вечера. Как я, должно быть, заблуждалась!

Затем я подала ему стихотворение, которое написала после того, как вернулась домой в тот вечер. Он прочел его дважды, затем неторопливо разорвал листок на кусочки.

– Но... почему? —воскликнула я, довольно раздраженно. – Ничего плохого в этом стихотворении нет, мистер Карпентер!

– В самих словах нет, – сказал он. – Каждую его строчку, как таковую, можно было бы продекламировать в воскресной школе. Но его дух... в каком настроении ты была, когда писала это, скажи на милость?

– В настроении «золотого века», – ответила я.

– Нет... веков, которые были задолго до него. Суть этого стихотворения – чистое язычество, девочка, хотя, думаю, ты этого не сознаешь. Конечно, с точки зрения литературы оно стоит тысячи твоих милых стишков. Но все равно, это опасный путь. Лучше оставайся в своем собственном веке. Ты часть его и можешь быть его властительницей, не давая ему завладеть тобой. Эмили, есть капля черной магии в этом стихотворении. И ее достаточно, чтобы заставить меня поверить, что поэтов действительно вдохновляют... какие-то потусторонние силы. Неужели ты не чувствовала себя одержимой, когда писала это?

– Д-да, – сказала я, припоминая. Я была, пожалуй, рада, что мистер Карпентер разорвал стихотворение. Сама я никогда не решилась бы на это. Я уничтожила великое множество моих стихотворений, которые, когда я перечитывала их, казались мне чепухой, но этоникогда не казалось чепухой и всегда возвращало меня к странному, жуткому очарованию той прогулки. Но мистер Карпентер прав – я это чувствую.

Он так же отругал меня, когда я случайно упомянула, что читала стихи миссис Хеманс[98]. У тети Лоры есть заветный томик в полинявшем, голубом с золотом переплете, с дарственной надписью от поклонника. В дни юности тети Лоры было очень модно дарить любимой на день рождения томик стихов. Те слова, которые мистер Карпентер сказал о миссис Хеманс, не годятся для того, чтобы юная леди записывала их в своей дневник. Я полагаю, что по существу он прав... однако мне понравилисьнекоторые из ее стихотворений. То тут, то там попадаются восхитительная строчка или целое четверостишие, которые потом преследуют меня несколько дней. «Шли Аларика грозные полчища»[99] – одна из таких строк... хотя я не могу точно сказать, почему она мне нравится. Человек никогда не может привести причинысвоего восхищения тем, что его восхищает... А еще вот это четверостишие:

В той часовне Клотильда молилась,

Всю ночь не смежая очи,

Под звуки прибоя и ночи

На Прованса морском берегу.

 Это не назовешь великой поэзией... но все равно... есть в ней капля магии... думаю, она заключена в последней строке. Читая ее, я всегда ощущаю себяКлотильдой, молящейся за погибших «на Прованса морском берегу», где надо мной колышутся знамена участников забытых войн.

Мистер Карпентер посмеялся над моей «любовью к сентиментальным излияниям» и велел мне почитать книги про Элси![100] Но, уходя, я впервые в жизни услышала из его уст комплимент.

– Мне нравится это твое голубое платье. И ты знаешь, как его надо носить. Это хорошо. Не выношу плохо одетых женщин. Их вид причиняет мне страдание... и, должно быть, причиняет страдание Всемогущему. Терпеть не могу нерях и уверен, что Он тоже не может. В конце концов, если ты умеешь одеваться, не имеет никакого значения то, что тебе нравится миссис Хеманс.

По пути домой я встретила Старого Келли. Он остановился, вручил мне кулечек леденцов и послал «привет» ему.

********

15 августа, 19~

Чудесно цветут в этом году водосборы! Они заполонили весь старый сад – все вокруг белое, лиловое, сказочно-голубое и волшебно-розовое. Они полудикие и потому обладают очарованием, какого не имеет никакой по-настоящему одомашненный садовый цветок. И какое название! Колумбины! [101]Сама поэзия! Самые распространенные названия цветов гораздо приятнее этих отвратительных латинских, которыми заполняют свои каталоги флористы. «Душевное спокойствие»[102], «свадебный букет»[103], «перо принца»[104], «пасть дракона»[105], «кисть художницы Флоры»[106], «пыльный мельник»[107], «пуговицы холостяка»[108], «дыхание младенца»[109], «любовь в тумане»[110] – о, я люблю их все!

********

1 сентября, 19~

Сегодня произошли два события. Во-первых, тете Элизабет пришло письмо от тети Нэнси. Со времени моего визита в Прист-Понд четыре года назад тетя Нэнси, похоже, не замечала моего существования. Но она все еще жива и в свои девяносто четыре года, по словам всех, кто ее видел, вполне бодра. Она с сарказмом отозвалась и обо мне, и о тете Элизабет, но закончила тем, что готова нести расходы на мою учебу в следующем году, включая и оплату моего проживания у тети Рут.

Я очень рада. Несмотря на сарказм тети Нэнси, я совсем не против чувствовать себя у нее в долгу. Уж она-то никогда не пилила меня и не относилась ко мне покровительственно... и не делала для меня ничего из чувства «долга». «Чувство долга тут не при чем, – написала она в своем письме. – Я делаю это только потому, что хочу позлить кое-кого из Пристов, и потому, что Уоллес слишком важничает, вечно напоминая, как благородно он поступает, «помогая дать образование Эмили». Полагаю, что ты, отправив девочку учиться, тоже считаешь себя очень «добродетельной». Скажи Эмили, чтобы вернулась в Шрузбури в этом году и училась как можно усерднее... но потом пусть скрывает, что много знает, и только выставляет напоказ свои щиколотки». Тетя Элизабет пришла в ужас от всего этого и не показала мне письмо. Но о его содержании рассказал мне кузен Джимми.

А во-вторых, тетя Элизабет сказала мне, что, поскольку за мою учебу будет теперь платить тетя Нэнси, она, тетя Элизабет, впредь считает себя не вправе требовать от меня исполнения обещания не писать художественные произведения. Я – так она сказала мне – вольна поступать как хочу в этом отношении.

– Хотя, – мрачно добавила она, – я никогда не стану относиться одобрительно к твоему сочинительству. – Во всяком случае, очень надеюсь, что ты не забросишь учебу.

О нет, дорогая, тетя Элизабет, не заброшу! Но я чувствую себя как выпущенный на свободу заключенный. Мои пальцы дрожат от желания схватить перо... в моей голове полно новых сюжетов. У меня есть десятка два восхитительных воображаемых персонажей, о которых я хочу написать. Ах, если бы только не было такой пропасти между тем, как я вижучто-нибудь, и тем, что получается, когда я описываю увиденное на бумаге!

– С тех пор как ты получила прошлой зимой тот чек за рассказ, Элизабет не переставала думать о том, не следует ли ей позволить тебе писать, – сказал мне кузен Джимми. – Но она никак не могла решиться пойти на попятный, пока письмо тети Нэнси не дало ей удобный предлог. За деньги и кляча поскачет, Эмили – даже кляча Марри. Тебе нужны еще американские марки?

Миссис Кент сказала Тедди, что он может еще год посещать школу. Что будет потом, он не знает. Так что мы все возвращаемся в Шрузбури, и я так рада, что мне хочется подчеркнуть каждое слово, которое я написала.

********

10 сентября, 19~

В этом году меня выбрали президентом старшего курса. А из «Черепа и Совы» пришло извещение о том, что я избрана членом их августейшего братства без такой формальности, как подача заявления.

Эвелин Блейк, замечу между прочим, сейчас слегла с ангиной!

Я приняла пост президента... но написала «черепам и совам» записку, с ужасающей вежливостью отклонив предложенную ими честь.

После того как они забаллотировали меня в прошлом году... ну уж нет, увольте!

********

7 октября, 19~

Сегодня мистер Харди сделал объявление, которое привело в волнение весь наш класс. Дядя Катлин Дарси, профессор университета Магилл[111], сейчас гостит в Шрузбури, и ему пришло в голову предложить провести в нашей школе конкурс на лучшее стихотворение. Говорят, призом будет полное собрание сочинений Паркмана[112]. Стихотворения должны быть сданы к первому ноября. Единственное требование – не меньше двадцати строк и не больше шестидесяти. Звучит так, словно самый главный инструмент поэта – мерная лента. Сегодня я весь вечер как безумная листала мои «книжки от Джимми» и решила послать «Дикий виноград». Это одно из моих лучших стихотворений. Лучше всех, конечно, «Песенка за шесть пенсов», но в ней только пятнадцать строк, а любые добавления ее испортят. Думаю, что в «Диком винограде» можно кое-что подправить. Есть в нем два или три слова, которые вызывают у меня сомнение... Они не вполне точно выражают то, что я хочу сказать, но и других слов, которые были бы удачнее, я найти не могу. Хорошо бы можно было создавать свои собственные слова, как я делала давным-давно, когда писала письма папе. Я просто изобретала новое слово всякий раз, когда оно мне требовалось. Но, с другой стороны, папа понял бы придуманные мной слова, если бы когда-нибудь прочел эти письма... а вот члены жюри конкурса, боюсь, не поймут.

«Дикий виноград»непременно принесет мне приз. Это не самомнение, не тщеславие, не высокомерие. Я просто это знаю. Если бы давали приз по математике, его получила бы Катлин Дарси. Если бы его давали за красоту, он достался бы Хейзл Эллис. Приз за общую высокую успеваемость получил бы Перри Миллер, за декламацию – Илзи, за рисунок – Тедди. Но, так как это приз за стихи, его получит Э. Б. Старр!

В этом году мы изучаем творчество Теннисона и Китса. Теннисон мне нравится, но иногда его стихи приводят меня в ярость. У него все очень красиво – хотя не слишкомкрасиво, как у Китса. Однако он никогда не позволяет нам забыть о нем, об авторе, о Гениальном Мастере своего дела – мы всегда сознаем его присутствие. Его никогда не увлечет за собой никакой могучий поток чувств. Нет-нет, это не для него – он безмятежно плывет по тихой реке, вдоль ухоженных берегов, мимо аккуратнейших садов. Но, как бы человек ни любил сады, ему неприятно вечнобыть окруженным садовой оградой – хочется время от времени выбраться куда-нибудь на дикую пустошь. По меньшей мере Эмили Берд Старр этого хочется – к большому огорчению ее родственников.

А у Китса слишкоммного красоты. Читая его поэзию, я чувствую, что задыхаюсь среди роз и жажду глотка морозного воздуха или суровой простоты горной вершины. Но, ах, есть у него строчки...

Окно мечты на пенистые воды

Морей опасных в странах волшебства...[113]

 Читая их, я всегда испытываю нечто вроде отчаяния! Зачемпытаться сделать то, что уже сделано– раз и навсегда?

Но я нашла у него и другие строчки, которые вдохновляют меня; я записала их на первой странице моей новой «книжки от Джимми»:

Не ждет бессмертия корона

Того, кто следовать боится, куда

Зовут его эфира голоса.

 О, это правда! Мы должны следовать за «голосами эфира», которые зовут нас, следовать за ними через все разочарования, сомнения и неверие, пока они не приведут нас к нашему Вожделенному Граду[114], где бы он ни был.

Я получила сегодня по почте четыре отказа из журналов – вопиющий факт, почти заглушающий все «голоса эфира». Но я услышу их снова. И я последуюза ними – и не буду унывать. Несколько лет назад я написала «клятву» – я нашла этот листок бумаги на днях в старом конверте в моем «литературном буфетике», – в которой говорилось, что я непременно «поднимусь альпийскою тропой и впишу мое имя в заветную скрижаль славы».

И я продолжу мое восхождение к вершинам!

********

20 октября, 19~

Вчера вечером я перечитала мои «Хроники старого сада». Думаю, что я смогу существенно улучшить эти рассказы теперь, когда тетя Элизабет сняла запрет на «сочинительство». Я хотела, чтобы мистер Карпентер прочел их, но он сказал:

– Помилуй, я не смогу одолеть столько страниц. Зрение у меня теперь плохое. Что это... книга? Нет, девчонка, пора писать книги придет для тебя лет через десять – не раньше.

– Но должна же я практиковаться!– с негодованием возразила я.

– О, практикуйся... практикуйся... но не проверяй результаты на мне. Я слишком стар... да, девчонка, слишком стар. Я не против прочесть коротенький... очень коротенький рассказ... изредка... но от книг меня, бедного старика, уволь.

Я могла бы, конечно, спросить Дина, что он думает о моей книге. Но Дин теперь смеется над моими литературными амбициями... очень сдержанно и по-доброму... но смеется. А Тедди считает, что все, написанное мной, великолепно, и потому пользы от него – как от критика – никакой. Интересно... интересно, примет ли мои «Хроники» какое-нибудь издательство? Я уверена, что видела такого рода книги, которые были ненамноголучше.

********

11 ноября, 19~

Нынешний вечер я провела за «сокращением» некоего романа «для блага и выгоды» мистера Тауэрза. Когда в августе мистер Тауэрз ушел в отпуск, его заместитель, мистер Грейди, начал печатать в «Таймс» сериал под названием «Кровоточащее сердце». Вместо того, чтобы приобрести права на печать какого-нибудь романа у ассоциации американских издателей, как это всегда делает мистер Тауэрз, мистер Грейди просто купил какой-то сенсационный и сентиментального английский роман в шрузбурском книжном магазине и начал его публиковать.[115] Роман ужасно длинный, и пока в газете напечатали только около половины всех глав. Мистер Тауэрз понял, что если так продолжать, то кончить удастся не раньше весны. Поэтому он поручил мне взять оставшуюся половину романа и вырезать «все лишнее». Я выполнила его указания с беспощадностью, «вырезав» большую часть поцелуев и объятий, две трети любовных диалогов и все описания, и в результате сократила текст примерно до четверти первоначальной длины, и все, что я могу сказать по этому поводу: да смилуется небо над душой наборщика, которому придется набирать это произведение в таком искалеченном виде!

Лето и осень миновали. Мне кажется, времена года проходят теперь быстрее, чем прежде. Золотарник в уголках Края Стройности побелел от заморозков, и по утрам иней ложится на землю, как серебряный шарф. Вечерние ветры, которые пролетают «на свирели играя, по диким долинам»,[116] ищут, убитые горем, любимое и утраченное, взывая к эльфам и фавнам. Но все их мольбы напрасны, ведь представители сказочного народца, если не бежали поголовно в далекие южные страны, то, должно быть, устроились поуютнее в стволах елей или среди корней папоротников и крепко уснули.

И каждый вечер мы можем наблюдать мрачные закаты, пылающие дымчатым пурпуром за гаванью, и над ними звезду, которая кажется спасенной душой, устремившей сочувственный взор в темные пропасти, где грешные духи в мучениях очищаются от всего, что замарало их за время земного паломничества.

Осмелилась бы я показать только что написанную фразу мистеру Карпентеру? Нет. Следовательно, что-то с ней ужасно не в порядке.

И я знаю, что с ней «не в порядке» – знаю теперь, когда пишу хладнокровно. Это литературные «красивости». Однако именно такие чувства испытывала я, когда стояла сегодня вечером на холме в Краю Стройности и смотрела на гавань. И кому какое дело до того, что написано в этом моем дневнике?

********

2 декабря, 19~

Сегодня объявили результаты конкурса на лучшее стихотворение. Победила Эвелин Блейк со своей «Легендой Абигвейта[117]».

Что ж, сказать тут нечего... и это единственное, что я скажу.

Кроме того, тетя Рут уже все сказала!

********

15 декабря, 19~

Стихотворение Эвелин на этой неделе было напечатано в «Таймс» вместе с ее фотографией и биографическим очерком. Собрание сочинений Паркмана выставлено в витрине местного книжного магазина для общего обозрения.

Стихотворение «Легенда Абигвейта» сравнительно неплохое. Написано в стиле баллад, ритм и рифма соблюдены – чего нельзя было сказать ни об одном другом стихотворении Эвелин, которое я читала до сих пор.

Когда Эвелин видит в печати какое-нибудь из моих стихотворений, она утверждает, что я наверняка откуда-то его списала. Мне ужасно не хочется уподобляться ей... но я знаю, что не онаавтор «Легенды Абигвейта». Там нет ни одного ееслова. Она с тем же успехом могла бы попытаться выдать что-нибудь написанное почерком мистера Харди за свою собственную рукопись. Ее мелкие каллиграфические завитушки так же похожи на крупные небрежные каракули мистера Харди, как ее обычные вирши на это стихотворение.

Кроме того, хоть «Легенда Абигвейта» сравнительно хороша, она не так хороша, как мой «Дикий виноград».

Я не собираюсь никому говорить об этом, но в своем дневнике стесняться не стану. Потому что это правда.

********

20 декабря, 19~

Я показала «Легенду Абигвейта» и «Дикий виноград» мистеру Карпентеру. Прочитав оба стихотворения, он спросил: «Кто входил в жюри?»

Я сказала ему.

– Передай им от меня привет и скажи, что они ослы, – заявил он.

Мне стало легче. Я не скажу членам жюри – да и никому другому тоже, – что они ослы. Но для меня утешительно знать, что это так.

Странное дело... Тетя Элизабет попросила дать ей прочитать «Дикий виноград» и, прочитав его, сказала:

– Я, конечно, не знаток поэзии, но мне кажется, что твоена порядок выше.

********

4 января, 19~

Рождественские каникулы я провела у дяди Оливера. Никакого удовольствия не получила. Было слишком шумно. Несколько лет назад мне такая атмосфера понравилась бы, но тогда они меня не приглашали. Мне приходилось есть, когда я не была голодна... играть в парчизи[118], когда не было желания... говорить, когда хотелось помолчать. Я ни на минуту не оставалась одна, пока была в их доме. Да и внимание Эндрю начинает мне досаждать. И тетя Адди была надоедливо любезна и по-матерински заботлива. Я все время чувствовала себя как кошка, которую держат на коленях, когда ей хочется убежать, и при этом гладят ласковой и твердой рукой. Спать мне пришлось с Джен, моей двоюродной сестрой и ровесницей, которая в глубине души уверена, что я не пара Эндрю, но старается, с Божьей помощью, сделать все возможное для нашего счастья. Джен хорошая, благоразумная девушка, и мы с ней дружноваты. Это слово моего собственного изобретения. Я хочу сказать, что мы с Джен больше, чем просто знакомые, но не настоящие подруги. Мы всегда будем дружноваты,но не более того. Мы говорим на разных языках.

Вернувшись домой, в дорогой Молодой Месяц, я поднялась в мою комнату, закрыла за собой дверь и насладилась одиночеством.

Завтра начинаются школьные занятия. Сегодня в книжном магазине я случайно подслушала разговор, который заставил меня внутренне рассмеяться. Миссис Родни и миссис Элдер просматривали какие-то книги, и миссис Элдер сказала:

– Эта история в «Таймс»... «Кровоточащее сердце»... ничего более странного я в жизни не читала. Действие в ней развивалось ужасно медленно, глава за главой, много недель, и было непонятно, куда автор клонит, а затем все вдруг кончилось в восьми главах – как топором отрубили. Не могу понять, что это за роман.

Я могла бы открыть ей тайну, но не стала.

Глава 20

В старом доме Джона Шоу

Когда рассказ «Женщина, которая отшлепала короля» появился в довольно известном нью-йоркском журнале, это вызвало немало шума в Блэр-Уотер и в Шрузбури, особенно после того, как шепотом, из уст в уста, начала распространяться невероятная новость о том, что Эмили действительно было заплачено за рассказ сорок долларов. Впервые клан Марри начал относиться к ее писательской мании с некоторой степенью серьезности, и тетя Рут отказалась, раз и навсегда, от всех пренебрежительных замечаний и упреков по поводу «пустой траты времени». Удача улыбнулась Эмили в психологически важный момент, когда ее вера в свои силы начала слабеть. Всю осень и зиму она получала лишь отказы из всех журналов, кроме двух, редакторы которых очевидно считали, что награда литератору в самом творчестве и никак не связана с унизительными денежными соображениями. В первое время она всегда чувствовала себя совершенно ужасно, когда выстраданное стихотворение или рассказ возвращались к ней вместе с одним из холодных и равнодушных, отпечатанных в типографии, маленьких бланков отказа или с напечатанными на машинке несколькими словами сомнительной похвалы... этими «отказами с но» – так Эмили называла их и ненавидела даже больше, чем отпечатанные в типографии. Слезы разочарования подступали к глазам. Но со временем она привыкла и перестала огорчаться – так уж глубоко. Она лишь бросала на редакторскую записку «взгляд Марри» и говорила: «Я добьюсь успеха!» И никогда, ни на миг у нее не возникало настоящихсомнений в этом. Где-то глубоко, очень глубоко в ее душе звучал внутренний голос, говоривший, что ее время придет. А потому, хотя каждый отказ заставлял ее на миг вздрогнуть, словно от удара кнута, она садилась... и писала новый рассказ.