Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

И все же такое большое число неудач заставляло этот внутренний голос звучать все слабее. Но появление в печати «Женщины, которая отшлепала короля» вдруг заставило его вновь громко запеть радостную победную песнь. Чек значил много, но сам факт, что удалось пробиться в этот журнал, значил гораздо больше. Она чувствовала, что завоевала плацдарм для дальнейшего наступления. Мистер Карпентер пришел в восторг от рассказа, который, по его словам, был «бесспорно хорош».

– Но лучшим в этой истории я обязана мистрис Макинтайр, – печально возразила Эмили. – Я не могу назвать этот рассказ моим.

– Описание обстановки принадлежит тебе... и все, что ты добавила, отлично сочетается с материалом, который ты получила от этой женщины. И ты не стала слишком шлифовать ее слог... этосвидетельство литературного вкуса. Скажи-ка, разве у тебя не было искушения навести немного глянца?

– Было. В этой истории так много мест, где я, как мне казалось, могла бывнести значительные улучшения.

– Но ты не стала... и этоделает рассказ полностью твоим, – сказал мистер Карпентер и предоставил ей самой разгадывать смысл этой фразы.

Тридцать пять из своих сорока долларов Эмили потратила так разумно, что даже тетя Рут не нашла к чему придраться. Но на оставшиеся пять она купила себе собрание сочинений Паркмана. Это было гораздо более красивое издание, чем призовое, выбранное устроителями поэтического конкурса по почтовому каталогу, и Эмили гордилась им гораздо больше, чем если бы получила его в качестве приза. В конце концов, было гораздо приятнее самой зарабатывать на подарки для себя. Эти томики Паркмана до сих пор стоят в книжном шкафу Эмили; теперь они уже немного полиняли и выцвели, но по-прежнему более дороги ей, чем любые другие тома в ее библиотеке. Несколько недель она была очень счастлива и чувствовала прилив творческих сил. Марри гордились ею. Мистер Харди поздравил ее, а довольно известная местная чтица прочла ее рассказ на концерте в Шарлоттауне. И самое чудесное: далекий читатель, живущий в Мехико, прислал ей письмо и в нем рассказал о том, какое удовольствие доставила ему «Женщина, которая отшлепала короля». Эмили читала и перечитывала это письмо, пока не выучила наизусть, и даже спала, сунув его под подушку. Ни с одним посланием возлюбленного не обходились с большей нежностью.

Но затем новая неприятность пришла как черная грозовая туча и закрыла все ее лазурное небо.

В один из пятничных вечеров в Дерри-Понд устраивали «праздник пирогов»[119] и концерт, принять участие в котором пригласили Илзи. Доктор Бернли повез туда Илзи, Эмили, Перри и Тедди в своих больших санях с двумя широкими сиденьями, и они получили немало удовольствия от веселой восьмимильной поездки под начавшим падать пушистым снежком. Прошла лишь половина концерта, когда доктора Бернли срочно вызвали к больному. В одном из домов Дерри-Понд кто-то неожиданно и серьезно заболел. Доктор вышел, предварительно поручив Тедди после концерта отвезти всю компанию домой. Доктор Бернли не испытывал никаких сомнений в правильности принятого решения. В Шрузбури и Шарлоттауне могли существовать разные глупые правила насчет соблюдения приличий и необходимости взрослых сопровождающих, но в Блэр-Уотер и Дерри-Понд их не признавали. Тедди и Перри – славные мальчики, Эмили – Марри, Илзи не дура, – так кратко охарактеризовал бы их доктор, если бы вообще задумался об этом.

Когда концерт закончился, они отправились домой. К этому времени снег валил густо и плотно, поднялся пронизывающий ветер, но первые три мили дорога шла лесом и не доставила особых неприятностей седокам. Была какая-то дикая, зловещая красота в шеренгах облаченных в снежные шинели деревьев, озаренных призрачным светом луны, прорывающейся через штормовые тучи. Колокольчики саней смеялись над ветром, завывавшим где-то в вышине. Тедди без труда правил упряжкой лошадей доктора. Пару раз у Эмили даже возникло сильное подозрение, что он держит вожжи только одной рукой. Ей хотелось знать, заметил ли он ее, сделанную впервые, настоящую высокую прическу – черный как смоль «узел Психеи» под ее темно-красной шляпой. Эмили уже в который раз подумала о том, что есть в метели нечто совершенно восхитительное.

Но, как только они выехали из леса, начались неприятности. Метель набросилась на них со всей своей безудержной яростью. Зимняя дорога шла через поля, вилась, петляла, огибала то углы изгородей, то еловые лесочки – на такой дороге, как выразился Перри, «даже змея хребет сломает». Следы от полозьев других саней уже почти совсем занесло снегом, и лошади увязали в нем по колено. Они не проехали и мили, как Перри, в ужасе присвистнул:

– Ну, Тед, нам ни за что не добраться до ночи в Блэр-Уотер.

– Нам надо хоть куда-нибудь добраться!– отозвался Тед, перекрикивая ветер. – Не можем же мы заночевать в поле! А поблизости от домов мы окажемся только тогда, когда проедем мимо холма Шоу и вернемся на летнюю дорогу. Ныряйте под меховую полость, девочки. Тебе, Эмили, лучше сесть сзади рядом с Илзи, а Перри переберется сюда, ко мне.

Эмили и Перри поменялись местами, и ей уже не казалось, что метель так уж прелестна. Перри и Тедди были глубоко обеспокоены. Они знали, что у лошадей не хватит сил долго брести по такому глубокому снегу... что по летней дороге за холмом Шоу наверняка не проехать из-за сугробов... и что ночь среди этих высоких мрачных холмов между долинами Дерри-Понд и Блэр-Уотер будет ужасно холодной.

– Если нам только удастся доехать до фермы Малкома Шоу, все будет в порядке, – пробормотал Перри.

– Это далеко. Нам туда ни за что не добраться. На холме Шоу уже изгородей не видно – их занесло до самого верха, – сказал Тедди. – Вон там старый дом Джона Шоу. Может быть, в нем остановиться? Как ты думаешь?

– Холодно будет, как в сарае, – сказал Перри. – Девочки совсем замерзнут. Мы должны постараться добраться до Малкома.

Но, когда увязающие в снегу лошади дотянули сани до летней дороги, мальчики с первого взгляда поняли, что добраться до холма Шоу невозможно. Дороги было почти не разглядеть – сугробы завалили ее выше тянувшихся с обеих сторон изгородей. Поваленные ветром телеграфные столбы лежали поперек нее тут и там, и даже въезд на нее с зимней дороги перегородил громадный ствол упавшего дерева.

– Ничего не остается, как вернуться к старому дому Джона Шоу, – сказал Перри. – Не можем же мы скитаться по полям в такую метель, отыскивая путь к Малкому. Мы просто застрянем и замерзнем насмерть.

Тедди повернул лошадей. Снег валил еще сильнее, чем прежде. С каждой минутой сугробы становились все глубже. Дорога совсем пропала, и, если бы дом старого Джона был очень далеко, они ни за что его не нашли бы. К счастью, он был совсем рядом, и, совершив один последний отчаянный рывок через тянувшийся сплошным валом сугроб – мальчикам даже пришлось вылезти и пробиваться вперед, ведя лошадей под уздцы, – они добрались до маленького расчищенного от деревьев участка, где среди молоденьких елей, окружавших старый дом Джона Шоу, царило сравнительное затишье.

«Старый дом Джона Шоу» был старым еще тогда, когда сорок лет назад Джон поселился в нем со своей молодой женой. Даже в те времена это было место «на отшибе», вдали от дороги, и почти со всех сторон окруженное еловыми лесами. Джон Шоу прожил там пять лет, потом его жена умерла, он продал ферму своему брату Малкому и уехал на Запад. Малком обрабатывал землю и регулярно чинил хозяйственные постройки, но в самом доме никто уже не жил, если не считать нескольких недель в зимнее время: тогда сыновья Малкома останавливались там, пока рубили дрова. Его даже не запирали на замок. Ни о каких бродягах и грабителях в Дерри-Понд даже и не слышали. Через открытую дверь наши застигнутые метелью путники легко проникли с обветшавшего крыльца внутрь дома и с облегчением вздохнули, наконец-то защищенные от завывающего ветра и бешеного снега.

– Во всяком случае, не замерзнем, – сказал Перри. – Нам с Тедом придется выйти и постараться завести лошадей в сарай, а потом мы вернемся и тогда уже посмотрим, не удастся нам самим устроиться здесь поудобнее. У меня есть спички, и для меня еще никакое положение не становилось безвыходным.

Он всегда без особого труда находил предлог похвастаться. Зажженная им спичка выхватила из темноты пару свечных огарков в низеньких жестяных подсвечниках, старую чугунную печку, треснувшую и ржавую, но все еще вполне работоспособную, а также три стула, скамью, низенький диван и стол.

– Ну, чем плохо? – спросил Перри.

– Да вот только дома все будут ужасно беспокоиться о нас, – сказала Эмили, стряхивая снег со своей одежды.

– За один вечер они от беспокойства не умрут, – заявил Перри. – Завтра мы как-нибудь доберемся домой.

– А пока... это приключение, – засмеялась Эмили. – И давайте постараемся извлечь из него как можно больше удовольствия.

Илзи не сказала ничего... что было очень странно – для нее. Эмили, взглянув на Илзи, заметила, что та очень бледна.

– Ты хорошосебя чувствуешь. Илзи? – спросила она с тревогой, вспомнив, как необычно молчалива была подруга, с тех пор как они покинули зал.

– Я чувствую себя отвратительно, – со слабой улыбкой сказала Илзи. – Я... меня тошнит, как собаку, – добавила она, прибегнув к сравнению скорее выразительному, чем изысканному.

– Ох, Илзи....

– Не лезь на стенку, – раздраженно перебила ее Илзи. – Это не воспаление легких и не аппендицит. Меня просто тошнит. Должно быть, этот пирог, который я ела после концерта, был слишком жирным. И теперь мой бедный животик выворачивается наизнанку. Ой...

– Приляг на диван, – настаивала Эмили. – Может быть, тебе станет легче.

Илзи, содрогающаяся и безвольная, послушно легла. Тошнота – недомогание отнюдь не романтическое, хоть и не смертельное, однако на какое-то время оно явно лишает своих жертв всякой энергии.

Мальчики, обнаружив за печкой полный ящик дров, развели огонь, и вскоре пламя уже бешено гудело в трубе. Перри взял одну из свечей и обследовал маленький домик. В примыкающей к кухне небольшой комнатке стояла старомодная кровать с веревочным матрасом. Другая комната – некогда гостиная Альмиры Шоу – была до половины набита овсяной соломой. На чердаке не оказалось ничего кроме пустоты и пыли. Но в маленькой кладовой Перри сделал несколько интересных находок.

– Тут консервная банка – свинина и бобы, – объявил он, – а еще жестяная коробка с сухим печеньем... с полкоробки печенья будет. Так что завтрак нам обеспечен. Думаю, сыновья Малкома оставили все это здесь, когда приходили за дровами. А это что?

Перри поднял маленькую бутылку, вынул пробку и с серьезным видом понюхал.

– Виски – провалиться мне на этом месте! Не так уж много, но хватит. Вот лекарство для тебя, Илзи. Разведи немного в горячей воде и выпей – твой желудок мигом будет в порядке.

– Терпеть не могу запаха виски, – простонала Илзи. – Отец никогда не дает его больным... он не верит в пользу виски.

– Тетя Том верит, – сказал Перри так, словно это был решающий аргумент. – Верное средство. Попробуй и увидишь.

– Но тут и воды нет, – возразила Илзи.

– Тогда придется проглотить виски без воды. Да тут в бутылке всего-то две столовых ложки. Попробуй! Если и не вылечит оно тебя, то ведь и не уморит.

Бедная Илзи чувствовала себя ужасно плохо и потому охотно приняла бы что угодно, вплоть до яда, если бы была хоть какая-то надежда, что это средство ей поможет. Она с трудом сползла с дивана, села на стул перед огнем и отхлебнула из бутылки. Виски было хорошее, крепкое – это вам охотно засвидетельствовал бы Малком Шоу. К тому же я полагаю, на самом деле в бутылке было больше двух столовых ложек, хотя Перри всегда настаивал на своем. Илзи еще несколько минут посидела, съежившись, на стуле, затем встала и неуверенно положила руку на плечо Эмили.

– Тебе хуже? – спросила та с тревогой.

– Я... я пьяна, – сказала Илзи. – Помогите мне, ради всего святого, снова добраться до дивана. У меня ноги подгибаются. Кто это из старых шотландцев в Молверне сказал, что виски никогда не ударяет ему в голову, но всегда в коленки? Но мне и в голову тоже ударило. Она идет кругом.

Перри и Тедди подскочили, чтобы помочь ей, и, поддерживаемая с двух сторон, совершенно ослабевшая Илзи снова обрела тихую гавань покоя на старом диване.

– Мы можем еще что-нибудь сделать, чтобы помочь тебе? – с тревогой спросила Эмили.

– Слишком много уже сделано, – сказала Илзи со сверхъестественной серьезностью. Она закрыла глаза и, как ее ни умоляли, больше не произнесла ни слова. В конце концов было решено оставить ее в покое.

– Во сне у нее все пройдет. И, как бы ни подействовало виски на ее голову и коленки, думаю, что ее желудку оно поможет, – сказал Перри.

Эмили не могла отнестись к происходящему с таким же философским спокойствием. И лишь полчаса спустя, когда тихое дыхание Илзи подтвердило, что она действительно спит, Эмили начала наслаждаться очарованием «приключения». Ветер, словно злясь на ускользнувших от него путников, хлестал старый дом, заставляя дребезжать стекла. Было приятно сидеть перед растопленной печью и слушать безумную мелодию побежденной метели... приятно думать о тех годах, когда этот старый, ныне мертвый дом был полон жизни, любви и смеха... приятно беседовать обо всем на свете с Перри и Тедди, чьи лица выхватывало из темноты слабое пламя свечи... приятно погружаться иногда в молчание, глядя в огонь... Его отблески так красиво играли на молочно-белом челе Эмили и в ее темных глазах, от которых собеседникам было трудно оторвать взгляд. Один раз Эмили, неожиданно подняв глаза, обнаружила, что Тедди смотрит на нее как-то странно. На один миг их глаза встретились... только на миг... но Эмили больше уже не принадлежала себе. Ошеломленная, она лишь удивлялась случившемуся. Откуда пришла эта волна невообразимой сладости, словно поглотившая целиком ее тело и дух? Она дрожала... ей было страшно. Казалось, что открылись невероятные, головокружительные возможности перемен в ее жизни. Из этой путаницы мыслей вдруг явилась одна-единственная, ясная и отчетливая: она, Эмили, хочет сидеть с Тедди, вот так, перед огнем, каждый вечер их жизни... и тогда ей и дела не будет ни до каких метелей! Она не осмеливалась снова взглянуть на Тедди, но трепетала от восхитительного ощущения его близости, отчетливо сознавая, какой он высокий, стройный, как блестят его черные волосы, как сияют его темно-голубые глаза. Она давно знала, что Тедди нравится ей больше, чем любое другое существо мужского пола среди ее знакомых... но ощущение, которое пришло к ней в тот судьбоносный миг, когда они обменялись взглядами, нельзя было описать словом «нравится»... это было ощущение, что она принадлежит ему. Внезапно ей стало ясно, почему она с пренебрежением относилась к попыткам любых других мальчиков в школе поухаживать за ней.

Блаженство неожиданно околдовавших ее чар было невыносимо. Она чувствовала, что должна разбить их, и, вскочив, направилась к окну. В чуть слышном шепоте и свисте снега, скользящего по голубовато-белым морозным узорам на стекле, казалось, звучало легкое презрение к ее растерянности. Три больших стога сена в высоких снежных шапках, едва различимые за метелью в углу двора, словно смеялись, тряся плечами, над ней и ее затруднительным положением. Пламя печи, отраженное в оконном стекле на фоне просеки, выглядело как разведенный под елями костер насмешливого гоблина. Тянувшиеся за ним леса были непроницаемой для взгляда белой стеной метели. На миг Эмили захотелось оказаться в этих лесах – там она обрела бы свободу от этих пут невыносимого восторга, который так внезапно и так необъяснимо сделал ее своей пленницей – ее, ненавидевшую любые оковы.

«Неужели я начинаю влюбляться в Тедди? – думала она. – Я не хочу... не буду».

Перри, совершенно не подозревая от том, что произошло в мгновение ока между Тедди и Эмили, зевнул и потянулся.

– Думаю, нам пора на боковую: свечи почти догорели. Из этой соломы выйдет отличная кушетка для нас, Тед. Давай вытащим охапку побольше и в соседнюю комнату – навалим ее на кровать, чтобы вышла удобная постель для девочек. А на солому кинем одну из меховых полостей – думаю, выйдет неплохо. Нам всем в такую ночь должны присниться славные сны... особенно Илзи. Интересно, она уже протрезвела?

– У меня полный карман снов на продажу, – сказал Тедди шутливо, с новой, непривычной веселостью в голосе и манерах. – Чего изволите? Чего изволите? Есть сон об удаче... сон о приключении... сон о море... сон о лесах... любой сон, какой хотите, по вполне разумной цене... есть даже парочка непревзойденный ночных кошмаров. Сколько дадите за сон?

Эмили обернулась... на миг остановила взгляд на его лице... а затем, охваченная безумным желанием схватить перо и «книжку от Джимми», забыла и свое волнение, и трепет влюбленности, и все остальное. Казалось, его вопрос «Сколько дадите за сон?» был магическим заклинанием, открывающим двери в какую-то тайную, неведомую ей самой часть ее воображения, и она вдруг увидела разворачивающуюся перед ней великолепную идею рассказа... всю, целиком, включая даже заголовок – «Продавец снов». Остаток этой ночи Эмили уже не думала ни о чем другом.

Мальчики отправились на свою соломенную кушетку, а Эмили, решившись покинуть спавшую на диване Илзи – та, казалось, чувствовала себя во сне совсем неплохо, – прилегла на кровать в маленькой комнате. Но не для того, чтобы уснуть. Ей совсем не хотелось спать. Ей не нужен был сон. Она забыла, что начинала влюбляться в Тедди... она забыла обо всем, кроме своей чудесной идеи – глава за главой, страница за страницей она разворачивалась перед ней в темноте. Ее действующие лица жили и смеялись, говорили и действовали, наслаждались и страдали... она видела их всех на фоне метели. Ее щеки пылали, сердце билось быстрее обычного, она с головы до ног трепетала от восторга творчества... от радости, что била как фонтан из глубин самого ее существа и казалась независящей ни от чего земного. Если Илзи была пьяна от шотландского виски, забытого в старом доме сыновьями Малкома Шоу, то Эмили пьянило вино вечности.

Глава 21

Кровь – не водица

Эмили не спала почти до утра. Метель утихла, и окрестности старого дома Джона Шоу казались призрачными в свете заходящей луны, когда она наконец погрузилась в сон с восхитительным чувством исполненного долга – ведь ее рассказ был наконец обдуман. Теперь оставалось лишь записать его краткий план в «книжку от Джимми». Она не сможет чувствовать себя спокойно, пока все, что она придумала, не будет записано черным по белому. Она не будет пытаться написать его – пока. О нет, она подождет еще несколько лет. Она должна подождать, пока время и опыт не сделают ее перо инструментом, способным отдать должное ее замыслу. Ведь одно дело – в поэтическом вдохновении обдумывать идею среди ночи, и совсем другое – суметь изложить ее на бумаге так, чтобы воспроизвести хотя бы одну десятую ее первоначального очарования и глубокого смысла.

Разбудила ее присевшая рядом с ней на край кровати Илзи, выглядевшая довольно бледной и нездоровой, но с непобедимым смехом в янтарных глазах.

– Ну, я проспалась после моей оргии. И мой животик в полном порядке. Виски Малкома действительно ему помогло... хотя мне кажется, лекарство было хуже, чем болезнь. Я полагаю, ты хочешь знать, почему я не хотела разговаривать вчера вечером.

– Я думала, что ты была слишком пьяна, чтобы разговаривать, – искренне ответила Эмили.

Илзи хихикнула.

– Я была слишком пьяна, чтобы неразговаривать. Когда я добралась до дивана, у меня перестала кружиться голова, и мне захотелось поговорить... ох, до чего же мне хотелось говорить! Мне хотелось говорить ужаснейшие глупости и рассказать все-все, что только было у меня на уме. У меня оставалась лишь малая толика здравого смысла – ровно столько, чтобы понять, что я не должна все это говорить, а иначе навсегда опозорюсь... и я чувствовала, что, если скажу однослово, это будет то же самое, что вынуть пробку из бутылки... всё остальное польется с бульканьем. Так что я стиснула зубы, чтобы не произнести этого одногослова. Дрожь меня пробирает, как подумаю, что я могла бысказать... и в присутствии Перри! Чтобы твоя маленькая Илзи еще когда-нибудь закутила? Никогда! С этого дня я абсолютная трезвенница.

– Что мне непонятно, – сказала Эмили, – так это то, как от такой мизерной порции чего бы то ни былоу тебя могло настолько помутиться в голове.

– Ну, ты же знаешь, мама была из Митчеллов. А всем давно известно, что Митчеллы не могут сделать и одного глотка спиртного без того, чтобы не свалиться под стол. Это одна из их семейных странностей. Ну, вставай, любовь моя, ненаглядная моя. Мальчики разводят огонь, и Перри говорит, что мы можем состряпать себе приличный завтрак из свинины, бобов и печенья. Я так голодна, что готова съесть сами консервные банки.

И вот тут, обшаривая кладовую в поисках соли, Эмили сделала грандиозное открытие. В глубине верхней полки, почти у самой стены, лежала стопка пыльных старых книг – вероятно, оставшихся там со времен Джона и Альмиры Шоу – заплесневевшие календари, альманахи, гроссбухи. Эмили случайно опрокинула все это на пол и затем, собирая книжки, обнаружила, что одна из них – ветхий альбом для вклеивания вырезок. Из альбома выпал оторвавшийся лист. Когда Эмили вкладывала его обратно, ее взгляд упал на название стихотворения, наклеенного на него. Она схватила листок обеими руками, ее дыхание стало частым. «Легенда Абигвейта»!То самое стихотворение, благодаря которому Эвелин победила в конкурсе! Вот оно, в этом старом пожелтевшем альбоме с вклейками двадцатилетней давности... слово в слово, если не считать двух четверостиший, которые Эвелин выбросила, чтобы уложиться в требуемую длину.

«И к тому же два лучших в нем!– с презрением подумала Эмили. – Как это похоже на Эвелин! У нее просто нет никакого литературного вкуса».

Эмили вернула книжки на полку, но оторвавшийся листок сунула в карман. Свою порцию импровизированного завтрака она ела очень рассеянно. К этому времени на всех окрестных дорогах мужчины уже расчищали снежные заносы. Перри и Тедди нашли во дворе лопату и скоро проложили путь сквозь сугробы до дороги. И наконец, после долгой, но без происшествий поездки, они добрались до Молодого Месяца, где все были уже изрядно встревожены и ужаснулись, узнав, что им пришлось провести ночь в доме старого Джона.

– Вы могли страшно простудиться, – сурово сказала Элизабет.

– Что ж, у нас не было выбора. Или провести ночь в этом заброшенном доме, или насмерть замерзнуть в сугробах, – сказала Эмили, и больше об этом ничего не было сказано. Ведь они благополучно добрались домой и никто из них не простудился – так о чем тут было еще говорить? Так смотрели на дело в Молодом Месяце.

Но в Шрузбури взгляд был несколько иным. Хотя то, как смотрели на произошедшее в Шрузбури, стало очевидным не сразу. Вся история разошлась по Шрузбури к вечеру понедельника: Илзи рассказала ее в школе и описала свою «оргию» с большим юмором и живостью под взрывы хохота ее соучеников. Эмили, которая в тот вечер впервые в жизни зашла навестить Эвелин Блейк, застала ее в очень хорошем расположении духа.

– Моя дорогая, неужели вы не можете воздействовать на Илзи, чтобы она не рассказывала повсюду эту историю?

– Какую историю?

– Ну, о том, как она напилась пьяной в прошлую пятницу... в ту ночь, которую вы провели с Тедди Кентом и Перри Миллером в старом доме неподалеку от Дерри-Понд, – вкрадчиво сказала Эвелин.

Эмили вспыхнула. В тоне Эвелин звучал какой-то намек... так что самый невинный факт, казалось, вдруг приобрел зловещую значительность. Эвелин намеренно хотела оскорбить ее?

– Не понимаю, почему ей нельзя об этом рассказывать, – холодно возразила Эмили. – У нее есть повод изрядно посмеяться над собой.

– Но вы знаете, что будут говорить люди, – мягко отозвалась Эвелин. – Это все довольно.... прискорбно. Конечно, вы ничего не могли поделать, ведь вас застала метель... как я полагаю... но своими рассказами Илзи только усугубляет положение. Она чересчур откровенна... неужели у вас, Эмили, нет никакой возможности повлиять на нее?

– Я пришла сюда не за тем, чтобы обсуждать поведение Илзи, – сказала Эмили резко. – Я пришла показать вам то, что нашла в старом доме Джона Шоу.

Она протянула листок из старого альбома с вклейками. Несколько мгновений Эвелин растерянно смотрела на него. Затем ее лицо пошло странными багровыми пятнами. Она невольно сделала движение, словно хотела схватить листок, но Эмили быстро отвела руку. Их глаза встретились. В этот момент Эмили почувствовала, что в их борьбе счет наконец стал равным.

Она ждала, когда Эвелин заговорит. И еще через несколько мгновений Эвелин заговорила.

– Ну, и что ты собираешься делать дальше? – угрюмо спросила она.

– Я еще не решила, – сказала Эмили.

Удлиненные, карие, коварные глаза Эвелин бродили по лицу Эмили с хитрым, испытующим выражением.

– Должно быть, собираешься отнести этот листок мистеру Харди и опозорить меня перед всей школой?

– Что ж, ты этого заслуживаешь, не так ли? – рассудительным тоном отвечала Эмили.

– Я... я хотела победить в конкурсе, потому что папа обещал мне поездку в Ванкувер следующим летом, если я получу приз, – пробормотала Эвелин, и ее лицо вдруг исказилось. – Я... я безумно хотела поехать. Ох, не выдавай меня, Эмили... отец будет в ярости. Я... я отдам тебе собрание сочинений Паркмана... я что угодно сделаю.... только не выдавай...

Эвелин заплакала. Эмили было неприятно смотреть на эти слезы.

– Мне не нужен твой Паркман, – сказала она с презрением, – но одно ты должна сделать. Тебе придется признаться тете Рут, что это не Илзи, а ты подрисовала мне усы в день экзамена по английскому языку.

Эвелин вытерла слезы и судорожно сглотнула.

– Это была всего лишь шутка, – всхлипнула она.

– Лгала ты об этом не в шутку, – сурово заявила Эмили.

– Ты такая... такая... прямолинейная. – Эвелин поискала сухое пятно на своем носовом платке и нашла. – Это все была просто шутка. Чтобы это сделать, я вернулась из книжного магазина и заскочила в комнату, где ты спала. Я разумеется, думала, что ты посмотришь на себя в зеркало, когда встанешь. Я никак не предполагала, что ты в таком виде пойдешь в класс. И я не знала, что твоя тетя отнеслась к этому так серьезно. Конечно... я скажу ей... если ты... если только ты не...

– Напиши это и поставь свою подпись, – сказала Эмили безжалостно.

Эвелин написала несколько строк и подписалась.

– Ты отдашь мне... это, – сказала она, умоляюще протягивая руку к листку из альбома.

– О нет, я оставлю его у себя, – сказала Эмили.

– А где гарантия, что ты не расскажешь... тем не менее... когда-нибудь? – шмыгнула носом Эвелин.

– Я даю тебе слово Старров, – высокомерно сказала Эмили.

Она вышла из комнаты Эвелин с улыбкой. В конце концов именно она одержала победу в этом долгом поединке. И в руке у нее было то, что наконец обелит Илзи в глазах тети Рут.

Тетя Рут долго фыркала над запиской Эвелин и очень хотела выяснить, как было вырвано такое признание. Но добиться от Эмили четкого ответа так и не удалось. Впрочем, тетя Рут, хорошо зная, как сердит на нее Аллан Бернли, с тех пор как она запретила появляться в своем доме его дочери, втайне даже обрадовалась предлогу снять этот запрет.

– Что ж, очень хорошо. Я говорила тебе, что Илзи сможет приходить сюда, если ты убедительно докажешь, что не она сыграла с тобой эту злую шутку. Ты доказала, и я сдержу слово. Я справедливая женщина, – заключила тетя Рут... которая в то время была, вероятно, самой несправедливой женщиной на свете.

Пока все шло хорошо. Но, если Эвелин жаждала мести, на протяжении следующих трех недель она могла наслаждаться ею в полной мере, не ударив ради этого пальцем о палец и даже не пошевелив языком. Весь Шрузбури гудел сплетнями о ночи, проведенной в старом доме Джона Шоу – намеки, извращение фактов, откровенные выдумки. На вечернем чаепитии у Джанет Томсон Эмили столкнулась с таким пренебрежительным отношением к себе, что вернулась домой бледная от гнева и унижения. Илзи была в ярости.

– Я ничего не имела бы против, если бы действительно напилась в дугу и получила от этого удовольствие, – уверяла она, топая ногой. – Но я не была настолько пьяна, чтобы чувствовать себя счастливой... лишь настолько, чтобы чувствовать себя глупой. Бывают минуты, Эмили, когда я чувствую, что отлично провела бы время, если бы была кошкой, а эти старые шрузбурские сплетницы – мышами. Но давай улыбаться им назло. Мне на самом деле на них наплевать. Все это скоро забудется. Мы будем бороться.

– Невозможно бороться с намеками, – с горечью возразила Эмили.

Илзи действительно было «наплевать»... но Эмили – отнюдь нет. Гордость Марри страдала невыносимо. И страдала все сильнее и сильнее с каждым днем. Бойкая статейка, описывающая ночную метель и кутеж в старом доме Джона Шоу, появилась в бульварной газете, которая печаталась в одном из городков Нью-Брансуика и состояла из «пикантных» заметок, приходивших в редакцию из всех приморских провинций. Никто никогда не признавался в том, что читал ее, но почти каждый знал все, что было в ней... каждый, кроме тети Рут, которая не коснулась бы этого листка даже каминными щипцами. Никаких имен в статейке упомянуто не было, но все знали, о ком идет речь, и злобные намеки были слишком прозрачными. Эмили думала, что умрет от стыда. И больше всего ранило ее то, что все это было так пошло и некрасиво... и сделало пошлой и некрасивой ту прекрасную ночь смеха, удивительного открытия и творческого восторга. А она-то надеялась, что эта ночь навсегда останется для нее одним из самых прекрасных воспоминаний. А тут такое!..

Тедди и Перри были вне себя от ярости и очень хотели кого-нибудь убить, но кого могли они убить? Как сказала им Эмили, что бы они ни говорили и что бы ни делали, будет только хуже. А было и так уже плохо после публикации той статейки. На следующей неделе Эмили не пригласили на танцы к Флоренс Блейк – а эти танцы были одним из главных светских событий той зимы. Не позвали ее и к Хэтти Денун покататься на коньках. Несколько матерей семейств, встретившись с ней на улице, сделали вид, что ее не замечают. Другие отгораживались от нее стеной невозмутимой, ледяной вежливости. Во взглядах и манерах некоторых молодых мужчин на улицах появилась странная фамильярность. Один из них, с которым она была совершенно незнакома, даже заговорил с ней однажды вечером на почте. Эмили обернулась и прямо взглянула на него. Пусть подавленная и униженная, она оставалась внучкой Арчибальда Марри. Несчастный юнец очутился за три квартала от почты, прежде чем пришел в себя и понял, где находится. Он долго не мог забыть, какие глаза были у разгневанной Эмили Берд Старр.