Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

– Этот рассказ о любви никуда не годится, – сказал он ей грубовато.

– Я знаю: он получился не таким, каким я его задумала, – вздохнула Эмили.

– Так бывает с любым рассказом, – заявил мистер Карпентер. – Ты никогда не напишешь ни одного произведения, которое до конца удовлетворяло бы тебя, хотя других оно вполне может удовлетворить. Что же до любовных историй, то они не удаются тебе потому, что ты не можешь их прочувствовать. Не пытайся писать о том, что не прочувствовала... иначе тебя ждет полный провал... «пустое, ничего не стоящее эхо»[32]. А вот другой твой рассказ... о той старухе. Он не так уж плох. Умело написанный диалог... простая и эффектная кульминация. И благодари Господа за то, что у тебя есть чувство юмора. Это, я думаю, главная причина, по которой тебе не удаются любовные истории. Ни один человек, обладающий настоящим чувством юмора, не можетнаписать любовную историю.

Эмили было непонятно почему. Ей нравилось писать любовные истории... и они выходили у нее ужасно сентиментальными и трагичными.

– Шекспир мог, – с вызовом сказала она.

– Едва ли ты писатель шекспировского масштаба, – сухо возразил мистер Карпентер.

Эмили покраснела до корней волос.

– Я это знаю. Но вы сказали никто.

– И стою на своем. Шекспир – исключение, подтверждающее правило. Хотя надо признать, что чувство юмора явно изменило ему, когда он писал «Ромео и Джульетту». Однако вернемся от Шекспира к Эмили из Молодого Месяца. Ну, а этотрассказ... что ж, ни на одну молодую особу, которая прочла бы его, он не оказал бы пагубного влияния.

Интонация мистера Карпентера убедила Эмили в том, что это не похвала. Она промолчала, а мистер Карпентер продолжил, непочтительно отбрасывая в сторону ее драгоценные рукописи одну за другой.

– Этот рассказ производит впечатление жалкой имитация Киплинга. Читала его в последнее время?

– Да.

– Я так и подумал. Не пытайся подражать Киплингу. Если уж тебе необходимоподражать, подражай Лоре Джин Либби[33]. А в этом рассказе – ничего хорошего, кроме названия. Одно резонерство. А «Тайное богатство» не рассказ, а механизм. Он поскрипывает. Читаешь и ни на минуту не можешь забыть, что это всего лишь рассказ. Следовательно, это нерассказ.

– Я пыталась написать нечто очень реалистическое, – возразила Эмили.

– Ах, вот в чем дело. Но мы все видим жизнь сквозь дымку иллюзии... даже самые разочарованные из нас. Вот почему слишком реалистические произведения не могут быть убедительными. Что тут еще?.. «Семейство Мадден»... еще одна попытка создать реалистическое произведение. Но это только фотография... не портрет.

– Сколько неприятного вы наговорили!– вздохнула Эмили.

– Этот мир, возможно, был бы очень приятным, если бы никто никогда не говорил никому ничего обидного, но он также был бы и очень опасным, – возразил мистер Карпентер. – Ты сказала мне, что хочешь критики, а не грубой лести. Однако, есть для тебя и капля меда в этой бочке дегтя. Я приберег ее напоследок. «Нечто необычное» – сравнительнохороший рассказ, и, если бы я не боялся испортить тебя, сказал бы, что он безусловнохорош. Лет через десять ты сможешь переписать его и получить нечто стоящее. Да, лет через десять... и ни к чему морщиться. У тебя есть талант, негодница... и удивительное чувство языка... ты всякий раз находишь единственно правильное слово... это бесценный дар. Но есть у тебя и ужасающие недостатки. Эти мерзкие подчеркивания... брось их, девчонка, брось. И твоему воображению, когда ты отказываешься от реализма, нужна узда.

– Теперь оно получит эту узду, – мрачно отозвалась Эмили и рассказала ему о своем обещании, данном тете Элизабет. Мистер Карпентер кивнул.

– Отлично.

– Отлично? – растерянно повторила Эмили вслед за ним.

– Да. Это именно то, что тебе нужно. Таким путем ты научишься сдержанности и экономии художественных средств. Три года строго придерживайся голых фактов и посмотри, что ты можешь из них сделать. Оставь в покое царство воображения и строго ограничь себя описанием обычной жизни.

– Не существует никакой «обычной» жизни, – возразила Эмили.

Мистер Карпентер на несколько мгновений остановил пристальный взгляд на ее лице, а потом задумчиво сказал:

– Ты права... Но как ты об этом узнала? Удивительно! Ну, продолжай... продолжай... иди избранной тропой... и «благодари всех тех богов, какие есть»,[34] за то, что ты свободна и можешь идти ею.

– Кузен Джимми говорит, что человек, у которого тысячи предков, не волен поступать как хочет.

– А люди называют этого человека «дурачком»!– пробормотал мистер Карпентер. – Впрочем, твои предки, как кажется, не желали наложить на тебя какое-то проклятие. Они просто передали тебе по наследству желание стремиться к вершинам и не дадут покоя, если ты не будешь ставить себе высокие цели. Назови это как хочешь – честолюбием... высокими порывами... cacoëthes scribendi [35].Человек, подстегиваемый... или соблазняемый таким желанием, вынужден продолжать взбираться все выше... чтобы наконец упасть... или...

– Достичь вершины!– закончила за него Эмили, гордо вскинув темноволосую головку.

– Аминь, – заключил мистер Карпентер.

В тот вечер Эмили написала стихотворение «Прощание с Молодым Месяцем» и окропила бумагу слезами. Она прочувствовала каждую его строчку. Хорошо, конечно, поехать учиться... но покинуть любимый Молодой Месяц! Все в Молодом Месяце было связано с ее жизнью, размышлениями, мечтами, было частью ее самой.

«Не только я люблю мою комнатку, деревья и холмы... они тоже любят меня», – думала она.

Ее маленький черный сундучок был уже упакован. Тетя Элизабет позаботилась о том, чтобы в нем было все необходимое, а тетя Лора и кузен Джимми о том, чтобы там было и кое-что лишнее. Тетя Лора шепнула Эмили, что та найдет в упакованных в сундучок туфельках пару черных кружевных чулок – даже Лора не расхрабрилась настолько, чтобы подарить племяннице шелковые чулки, – а кузен Джимми вручил Эмили три чистые записные книжки и вложенную в конверт пятидолларовую банкноту.

– Купи на них что захочешь, киска. Я дал бы десять, но Элизабет выдала мне авансом за следующий месяц только пять. Думаю, она что-то заподозрила.

– Можно мне потратить доллар на американские марки, если у меня будет возможность их купить? – озабоченным шепотом уточнила Эмили.

– Трать на что хочешь, – повторил верный кузен Джимми... хотя даже ему не было ясно, зачем могут понадобиться американские марки. Но, если у милой маленькой Эмили есть желание обзавестись американскими марками, она должна иметь возможность их получить.

Следующий день показался Эмили каким-то странным сном: самозабвенная трель птички в роще Надменного Джона, которую она услышала, проснувшись на рассвете. Бодрящая поездка в Шрузбури ранним сентябрьским утром, холодное приветствие тети Рут, несколько часов, проведенных в незнакомой школе, первое собрание учеников подготовительного класса, возвращение в дом тети Рут и ужин – все это, конечно же, должно было занять куда больше одного дня.

Дом тети Рут стоял в конце фешенебельного переулка, почти за городом. Эмили нашла этот дом, со всеми его разнообразными безвкусными украшениями, очень некрасивым. Но в Шрузбури резной белый карниз по краю крыши и эркерные окна считались последним криком моды. Здесь не было никакого сада – ничего, кроме аккуратного маленького газона; но кое-что все же радовало взгляд Эмили. Участок позади дома был засажен высокими стройными елями – самыми высокими, самыми прямыми, самыми стройными елями, какие ей только доводилось видеть, – и в зеленую даль уходили длинные просеки, полные летающих в воздухе легких осенних паутинок.

Тетя Элизабет провела весь этот день в Шрузбури, а после ужина уехала домой. Расставаясь с Эмили на пороге, она велела ей вести себя хорошо и во всем слушаться тетю Рут. Она не поцеловала Эмили, но ее тон был очень мягким – для тети Элизабет. У Эмили перехватило горло, и она задержалась на пороге, следя полными слез глазами, как исчезает из вида тетя Элизабет... тетя Элизабет, возвращающаяся в дорогой Молодой Месяц.

– Заходи в дом, – сказала тетя Рут, – и, пожалуйста, не хлопай дверью.

Да Эмили никогдане хлопала дверьми!

– Сейчас будем мыть посуду после ужина, – сообщила тетя Рут. – Потом ты всегда будешь делать это сама. Я покажу тебе, куда что класть. Надеюсь, Элизабет сказала тебе, что рассчитываю на помощь по хозяйству с твоей стороны – в благодарность за предоставленные тебе питание и жилье.

– Да, – односложно ответила Эмили.

Она была совсем не против выполнять любую работу по дому... но ей не понравился тон тети Рут.

– Разумеется, твое пребывание здесь будет означать для меня массу дополнительных расходов, – продолжила тетя Рут. – Но это только справедливо, что мы все внесем свой вклад в твое воспитание. Ядумаю – и всегда думала, – что было бы гораздо лучше послать тебя в Шарлоттаунскую королевскую семинарию, чтобы ты получила учительскую лицензию.

– Я тоже этого хотела, – сказала Эмили.

– Хм-м!– Тетя Рут поджала губы. – Неужели? В таком случае не понимаю, почему Элизабет тебя туда не послала. Она – в чем я не сомневаюсь – изрядно потакала тебе в других отношениях... так что, казалось бы, должна была уступить и в данном случае, если считала, что ты действительно этого хочешь. Спать ты будешь в комнате над кухней. Зимой там теплее, чем в остальных комнатах. Газа там нет, но я в любом случае не могла бы позволить тебе заниматься при газовой лампе – это был бы слишком большой расход. Тебе придется пользоваться свечами... можешь жечь две одновременно. Я надеюсь, что ты будешь поддерживать в комнате полный порядок и приходить вовремя к завтраку, обеду и ужину. Я очень требовательна в этом отношении. И еще одно тебе лучше усвоить с самого начала. Ты не должна приводить сюда своих друзей. Я не намерена принимать и угощать их в моем доме.

– Ни Илзи... ни Перри... ни Тедди?

– Ну, Илзи носит фамилию Бернли и приходится нам дальней родственницей. Она может иногда заходить, но я не желаю, чтобы она постоянно болталась здесь. Судя по тому, что я слышу о ней, ее нельзя считать особенно подходящим обществом для тебя. Что же до мальчиков – нет и нет. О Тедди Кенте мне ничего неизвестно... и думаю, что гордость должна была бы не позволить тебе общаться с Перри Миллером.

– Гордость не позволяет мне необщаться с ним, – возразила Эмили.

– Не дерзи, Эмили. Тебе лучше сразу понять, что здесь ты не сможешь все делать по-своему, как это было в Молодом Месяце. Тебя там ужасно избаловали. Но я не желаю, чтобы мальчишки-батраки являлись с визитами к моей племяннице. Право, не понимаю, откуда у тебя такие непритязательные вкусы. Даже твой отец с видубыл джентльменом. Теперь пойди наверх и распакуй свои вещи. Потом сделай уроки. Спать мы ложимся в девять!

Эмили была возмущена до глубины души. Даже тете Элизабет никогда не приходило в голову запрещать Тедди приходить в Молодой Месяц. Она закрылась в своей комнате и со скорбным видом принялась распаковывать маленький черный сундучок. Комната была такой отвратительно некрасивой. Эмили возненавидела ее с первого взгляда. Дверь закрывалась неплотно, наклонный потолок был весь в пятнах от дождевой воды и над кроватью спускался так низко, что его можно было коснуться рукой. На голом дощатом полу лежал большой связанный крючком половик, от которого у Эмили зарябило в глазах. Он явно не был во вкусе Марри... да и – как надо отметить, справедливости ради – не во вкусе и самой Рут Даттон. Этот половик ей подарила деревенская родственница покойного мистера Даттона. Центр половика был кричаще яркого алого цвета, вокруг шли полосы воинственного оранжевого и интенсивного зеленого с букетами из фиолетовых папоротников и голубых роз по углам.

Деревянная мебель, выкрашенная в отвратительный шоколадно-коричневый цвет, и стены, оклеенные обоями с еще более отвратительным узором, дополняли цветовую гамму. Картинки на стенах гармонировали с остальными предметами обстановки, особенно хромолитография, изображавшая увешанную драгоценностями королеву Александру[36], висевшая под таким углом, что, казалось, монаршая особа вот-вот упадет ничком... Даже хромолитография не смогла сделать королеву Александру страшной или вульгарной, но она была плачевно близка к этому. На узкой шоколадного цвета полке стояла ваза, полная бумажных цветов, которые не имели сходства с настоящими и тогда, когда, лет двадцать назад, были совсем новыми. Невозможно было поверить, что есть на свете хоть что-нибудь столь же некрасивое и наводящее такую же тоску, как они.

– Эта комната какая-то недружелюбная... она... не рада мне... я никогдане смогу чувствовать себя здесь как дома, – пробормотала Эмили.

Она почувствовала ужасную тоску по дому. Ей хотелось свечей Молодого Месяца, освещающих березы за окном... запаха росистого хмеля... ее мурлыкающих кошек... ее собственной дорогой комнатки, полной грез... тишины и теней старого сада... величественных гимнов ветра и залива – звучной старой музыки, которой ей так не хватало в этой далекой от берега тиши. Ей не хватало даже маленького семейного кладбища, где спали все умершие обитатели Молодого Месяца.

– Я незапла́чу. – Эмили сжала кулачки. – Тетя Рут будет смеяться надо мной. В самой комнате нет ничего, что я смогла бы полюбить. Есть ли что-нибудь за окнами?

Она распахнула окно. Оно выходило на юг, в еловый лесок; на нее повеяло бальзамическим ароматом, который был как нежная ласка. Слева в просвете между деревьями, похожем на зеленое арочное окно, виднелся чарующий, залитый лунным светом пейзаж. По вечерам в это зеленое окно ей будет видно великолепие заката. Справа открывался вид на склон длинного холма, где раскинулся западный Шрузбури. В осенних сумерках холм, усыпанный огоньками домов, поражал своей сказочной прелестью. Где-то поблизости слышалось негромкое посвистывание: должно быть, в сумраке, на тенистых ветвях покачивались маленькие сонные птички.

– О, этокрасиво, – выдохнула Эмили, высовываясь из окна, чтобы глотнуть напоенного ароматом хвои воздуха. – Папа однажды сказал мне, что найти красоту, которую полюбишь, можно где угодно. Я полюблю этот вид из окна.

Тетя Рут, не постучавшись, всунула голову в дверь.

– Эмили, зачемты оставила салфеточку на спинке диване в столовой лежать криво?

– Я... не... знаю, – смущенно отвечала Эмили. Она даже не знала, что сбила какую-то салфеточку. Почему тетя Рут задает такой вопрос – словно подозревает ее в каких-то мрачных, тайных, зловещих замыслах?

– Спустись и поправь ее.

Когда Эмили послушно направилась к двери, тетя Рут воскликнула.

– Эмили Старр, сейчас же закрой окно! Ты с ума сошла?

– В комнате так душно, – взмолилась Эмили.

– Проветришь днем, но никогдане открывай окно после заката. Теперь яотвечаю за твое здоровье. Ты должна знать, что людям, склонным к чахотке, следует избегать ночного воздуха и сквозняков.

– Я не склонна к чахотке!– запротестовала Эмили.

– Споришь, как всегда.

– Но, если бы я и была склонна к чахотке, свежий воздух все равно был бы мне полезен. Так говорит доктор Бернли. Терпеть не могудухоты.

– Молодые думают, что старые – дураки, а старые знают, что молодые – дураки, – заявила тетя Рут, чувствуя, что возразить на эту пословицу нечего. – Иди и поправь ту салфеточку.

Эмили что-то проглотила и пошла. Злополучная салфеточка была расправлена и с математической точностью уложена на место.

Эмили постояла несколько мгновений и огляделась. Столовая тети Рут выглядела гораздо более великолепной и современной, чем гостиная в Молодом Месяце, где обычно обедали гости. Паркет... уилтоновский ковер[37]... дубовая мебель в старинном английском стиле. Но она, как подумала Эмили, была далеко не такой «дружелюбной», как гостиная в добром старом Молодом Месяце. И тоска по дому охватила Эмили с новой силой. Ей не верилось, что ей понравится в Шрузбури хоть что-нибудь... жить с тетей Рут или ходить в школу. После оригинального и саркастичного мистера Карпентера все городские учителя казались скучными и бесцветными, а среди первокурсниц[38] была девочка, которую Эмили возненавидела с первого взгляда. А она-то предполагала, что все будет так приятно – и жить в красивом Шрузбури, и ходить в среднюю школу.

– Что ж, ничто и никогда не оказывается именно таким, как ждешь, – сказала себе Эмили, вернувшись в свою комнату и на время предавшись пессимизму. Разве не рассказывал ей Дин о том, как всю жизнь мечтал прокатиться в лунную ночь в гондоле по каналам Венеции? А когда поплыл по этим каналам, его чуть не заели насмерть комары.

Эмили, стиснув зубы, влезла в постель.

«Мне просто придется сосредоточиться на лунном свете и романтичности обстановки, а комаров игнорировать, – подумала она. – Только... тетя Рут так жалит».

Глава 7

Обо всем понемногу

«20 сентября, 19~

В последнее время я совсем забросила мой дневник. Не так уж много свободного времени остается у человека в доме тети Рут. Но сегодня вечер пятницы, и, так как я не смогла поехать домой на выходные, мне пришлось обратиться за утешением к моему дневнику. Проводить выходные в Молодом Месяце я могу только раз в две недели. Тетя Рут хочет, чтобы два раза в месяц по субботам я помогала в уборке дома. Мы чистим весь дом от чердака до подвала – нужно это или нет, как сказал бродяга, мывший лицо каждый месяц – и затем в воскресенье отдыхаем от наших праведных трудов.

В этот вечер в воздухе пахнет морозцем. Боюсь, сад в Молодом Месяце может пострадать. Тетя Элизабет начнет поговаривать о том, что пора закрывать на зиму летнюю кухню и переставлять чугунную печку назад в дом – в большую кухню. Кузен Джимми будет варить картофель свиньям в старом саду и декламировать свои стихи. А Тедди, Илзи и Перри (счастливцы, они уехали домой!) будут там, и Ром будет рыскать вокруг костра. Но лучше об этом не думать. Когда думаешь, начинаешь еще больше тосковать по дому.

Шрузбури, школа и учителя начинают мне нравиться – хотя Дин был совершенно прав, когда сказал, что я не найду здесь никого, кто сравнился бы с мистером Карпентером. Старший и младший курсы смотрят на «приготовишек» сверху вниз и держатся очень покровительственно. Некоторые из них снизошли до меня, но не думаю, что кто-нибудь из них сделает вторую такую попытку... если не считать Эвелин Блейк, которая снисходиткаждый раз, когда мы встречаемся, а происходит это довольно часто, так как ее подруга Мэри Карзуэлл живет рядом с Илзи в пансионе миссис Адамсон.

Я терпеть не могу Эвелин Блейк. В этом нет никакого сомнения. И так же мало приходится сомневаться в том, что она терпеть не может меня. Каждая из нас интуитивно чувствует в другой врага. Впервые встретившись, мы взглянули друг на друга как две чужие кошки – и этого было достаточно. Я никогда прежде не испытывала ни к кому настоящей ненависти. Я думала, что ненавижу, но теперь знаю, что это была просто неприязнь. Ненависть – это довольно интересно... для разнообразия. Эвелин – высокая, умная, довольно красивая – учится на первом курсе. У нее продолговатые, яркие, коварныекарие глаза, и говорит она в нос. У нее, как я поняла, есть литературные амбиции,и к тому же она считает, что одета лучше всех девушек в школе. Возможно, это так, но почему-то ее одежда производит большее впечатление, чем она сама. Многие критикуют Илзи за то, что она носит слишком дорогую и слишком взрослуюодежду, но, хотя это правда, тон задает она сама, а не ее наряды. Не так с Эвелин. Всегда думаешь сначала о ее одежде и только потом о ней самой. Разница, как кажется, заключается в том, что Эвелин наряжается для других людей, а Илзи для себя самой. Когда я изучу ее получше, непременно надо будет сделать литературную зарисовку ее характера. Какое это будет удовольствие!

Я впервые встретила ее в комнате Илзи, и Мэри Карзуэлл представила нас друг другу. Эвелин взглянула на меня сверху вниз – она немного выше и на год старше – и сказала:

– О, мисс Старр? Я слышала о вас от миссис Блейк, жены моего дяди.

Миссис Блейк была когда-то мисс Браунелл. Я взглянула прямо в глаза Эвелин и сказала:

– Нет сомнения, что миссис Блейк отозвалась обо мне очень лестно.

Эвелин засмеялась – смехом, который я не люблю. Сразу чувствуешь, что она смеется над тобой, а не над твоими словами.

– Вы с ней не особенно ладили, не так ли? Как я поняла, у вас есть склонность к занятию литературой. Для каких журналов вы пишете?

Она задала этот вопрос очень любезным тоном, хотя прекрасно знала, что я не пишу ни для каких – пока.

– Я печатаюсь в шарлоттаунской «Энтерпрайз» и шрузбурской «Уикли Таймс», – сказала я с озорной усмешкой. Я действительно только что получила работу в этих газетах: буду получать два цента за каждую новость, которую пошлю в «Энтерпрайз» и двадцать пять центов в неделю за колонку светской хроники в «Таймс».

Моя усмешка обеспокоила Эвелин. «Приготовишки» не должны отвечать такой усмешкой солидным первокурсникам. Это не принято.

– О, да, я слышала, вы работаете, чтобы вносить средства за жилье и питание, – сказала она. – Так что, вероятно, любой мелкий заработок весьма кстати. Но я имела в виду настоящие периодические издания, публикующие литературные произведения.

– «Перо»? – спросила я, снова усмехаясь.

«Перо» – школьная газета, выходящая раз в месяц. Ее редактируют члены «Черепа и Совы», школьного «литературного общества», в котором могут состоять только первокурсники и второкурсники. Все, что появляется в «Пере», пишут студенты, и теоретически любой ученик может печататься там, но на практике от «приготовишек» почти ничего не принимают. Эвелин состоит в «Черепе и Сове», а ее кузен – главный редактор «Пера». Вероятно, она решила, что я собираюсь язвить и колоть ее, а потому игнорировала меня до конца своего визита, если не считать одного очаровательного булавочного укола, когда речь зашла об одежде.

– Я хочу купить какой-нибудь из новых модных галстуков, – сказала она. – У Джонса и Маккаллома неплохой выбор. Эта маленькая черная бархатка у вас на шее, мисс Старр, очень вам к лицу. Я сама носила такую, когда они были в моде.

Я не смогла придумать никакого остроумного ответа. Я легко придумываю остроумные фразы, только когда рядом нет никого, кому можно их сказать. Так что я ничего не ответила, но лишь улыбнулась оченьмедленно и презрительно. Это, похоже, досадило Эвелин больше, чем любые слова: я слышала потом, как она сказала, что у «этой Эмили Старр» очень жеманная улыбка.

Надо взять это на заметку: подходящими улыбками можно добиться очень многого. Надо будет подробно исследовать этот вопрос. Дружеская улыбка... презрительная улыбка... бесстрастная улыбка.. умильная улыбка... невыразительная улыбка.

Что же до мисс Браунелл – или, вернее, миссис Блейк, – я встретила ее на улице несколько дней назад. Пройдя мимо меня, она сказала что-то своей спутнице, и обе засмеялись. Ужасная невоспитанность, на мойвзгляд.

Мне уже нравятся Шрузбури и школа, но дом тети Рут не понравится никогда. Он – неприятная личность. Дома – как люди... одни тебе нравятся, другие – нет... а некоторые ты любишь. Снаружи этот дом весь в безвкусных украшениях. Мне хочется взять метлу и смести их все одним махом. А внутри все его комнаты – квадратные, приличные и бездушные. Что бы я ни принесла в них, все кажется чужим. Здесь нет милых романтичных уголков, какие есть в Молодом Месяце. Моя комната также не выиграла при более близком знакомстве. Потолок подавляет меня: он спускается так низко к моей кровати, а передвинуть ее тетя Рут не позволяет. Когда я заговорила об этом, она изумленно раскрыла глаза.

– Кровать всегда стояла в том углу, – сказала она таким тоном, каким могла бы сказать: «Солнце всегда восходит на востоке».

Но хуже всего в этой комнате картины на стенах – цветные литографии самого скверного качества. Однажды я повернула их к стене лицом, но тут, как на грех, вошла тетя Рут – она никогда не стучит – и сразу это заметила.

– Эмили, зачем ты трогала картины?

Тетя Рут всегда спрашивает, зачемя сделала то-то и то-то. Иногда я могу объяснить, а иногда нет. Это был тот случай, когда я не могла. Но следовало как-то ответить ей. Презрительная улыбка тут не годилась.

– Этот собачий ошейник королевы Александры[39] действует мне на нервы, – сказала я, – а выражение лица Байрона на смертном одре в Миссолонги[40] мешает мне учить уроки.

– Эмили, – сказала тетя Рут, – ты могла бы попытаться проявить хоть чуточкублагодарности.

Я хотела спросить: «К кому – королеве Александре или лорду Байрону?» – но, разумеется, не спросила. Вместо этого я с кротким видом перевернула картинки «как положено».

– Так зачем же ты их все-таки перевернула? Ты не сказала мне о настоящей причине, – продолжила тетя Рут сурово. – Я полагаю, ты не собираешься сообщить мне ее. Хитрая и скрытная... я всегда говорила, что ты хитрая и скрытная. Когда я впервые увидела тебя в Мейвуде, я сразу сказала, что ты самый хитрый ребенок, какого я только видела.

– Тетя Рут, почему вы мне это говорите? – воскликнула я в отчаянии. – Потому что любите меня и хотите исправить мои недостатки... или ненавидите меня и хотите сделать мне больно... или просто потому, что не можете этого не говорить?

– Мисс Нахалка, пожалуйста, не забывайте, что это мой дом!.. И впредь не трогай моикартины. На этот раз я тебя прощаю, но чтобы больше этого не было. Я еще выясню, с какой целью ты их перевернула, хоть ты и думаешь, что очень хитра.

Тетя Рут вышла из комнаты, но я знаю, что она несколько минут постояла на лестнице, прислушиваясь – на случай, если я вдруг что-нибудь скажу вслух. Она постоянно следит за мной... даже когда ничего не говорит... ничего не делает... я знаю, она следит за мной. Я чувствую себя маленькой мушкой под микроскопом. Что бы я ни сказала, что бы ни сделала, мне не ускользнуть от ее критики, и, хотя она не может читать мои мысли, она приписывает мне такие, какие никогда не пришли бы мне в голову. Это возмущает меня больше всего.

А не могу ли я сказать что-нибудь хорошее о тете Рут? Разумеется, могу.

Она честна и добродетельна, правдива и трудолюбива, и ей никогда не придется стыдиться ее кладовой. Но у нее нет никаких достоинств, за которые ее можно было бы полюбить... и она ни за что не откажется от попыток выяснить, зачем я перевернула картинки. Они никогда не поверит, что я сказала ей чистую правду.

Конечно, могло быть и хуже. Как говорит Тедди, вместо королевы Александры могла быть королева Виктория.

Я приколола на стену несколько моих собственных картинок, которые спасают меня: прелестные зарисовки Молодого Месяца и старого сада, которые сделал для меня Тедди, и гравюра, подаренная Дином. На ней в нежных приглушенных тонах изображены пальмы вокруг оазиса в пустыне и караван верблюдов, идущий по пескам на фоне черного, в алмазах звезд неба. Она полна очарования и тайны, и, глядя на нее, я забываю о драгоценностях королевы Александры и мрачном лице лорда Байрона и моя душа ускользает из тела – через маленькие ворота в громадный мир свободы и мечты.

Тетя Рут спросила, откуда у меня эта картинка. Когда я сказала ей, она фыркнула и ответила:

– Не могу понять, чем тебе так нравится Кривобок Прист. Я этого человека терпеть не могу.

В этом я не сомневалась.

Но, хотя дом уродлив, а моя комната недружелюбна, прекрасный Край Стройности позволяет мне сохранить живой мою душу. Край Стройности – это еловый лесок за домом. Я назвала его так, потому что все ели в нем на удивление высокие, стройные и прямые. Там есть небольшой пруд, скрытый от глаз высокими папоротниками, а рядом с ним громадный серый валун. К валуну ведет маленькая, извилистая, непредсказуемая тропинка, такая узкая, что по ней может идти только один человек. Когда я утомлена или одинока, или сердита, или слишком увлечена честолюбивыми мечтами, я иду туда, чтобы посидеть несколько минут у пруда. Ни одна мятежная душа не может не успокоиться, глядя на эти тонкие, прямые верхушки на фоне неба. В погожие вечера я хожу туда учить уроки, хотя тетя Рут со своей обычной подозрительностью смотрит на это как на еще одно проявление моей хитрости. Скоро будет темнеть слишком рано, чтобы я могла заниматься на открытом воздухе, и мне будет очень не хватать этих прогулок. Почему-то там книги, которые я читаю, обретают смысл, какого я не нахожу в них, когда читаю их в любом другом месте.

В Краю Стройности так много укромных зеленых уголков, полных аромата согретых солнцем папоротников, и полянок, где бледные астры поднимаются над травой, как пена на зеленых волнах, и любовно склоняются друг к другу, когда мимо проносится Женщина-ветер. А прямо за моим окном – слева от него – стоят вместе несколько высоких старых елей, которые в лунном свете и в сумерки похожи на компанию волшебниц, наводящих на все вокруг свои чары. Когда я впервые увидела их в один из ветреных вечеров на фоне красного заката вместе с отражением в оконном стекле моей свечи, которое было похоже на зловещий, сказочный сигнальный огонь, застывший в воздухе между их сучьями, ко мне пришла вспышка – впервые за все то время, что я живу в Шрузбури, – и я почувствовала себя такой счастливой, что все остальное уже не имело никакого значения. Я написала стихотворение об этих елях.

Но... ох... я горю желанием писать рассказы! Я знала, что будет трудно сдержать обещание данное тетя Элизабет, но не предполагала, что это окажется настолькотрудно. И с каждым днем, похоже, мне все труднее: в голову приходят совершенно великолепные сюжеты. В таких случаях мне приходится возвращаться к изучению характеров знакомых мне людей. Я уже написала несколько литературных портретов. У меня всегда такое сильное искушение немного их подретушировать... углубить тени.. выделить чуть более ярко отдельные черты. Но я помню, что обещала тете Элизабет не писать ничего, не соответствующего действительности, а потому не даю воли моему перу и стараюсь изображать всех именно такими, какие они есть

Среди прочих я описала и тетю Рут. Интересно, но опасно. Я никогда не оставляю ни «книжку от Джимми», ни этот дневник в моей комнате. Я знаю, тетя Рут роется в моих вещах, когда меня нет дома. Так что я всегда ношу их в моей школьной сумке.

Сегодня вечером ко мне заходила Илзи: мы вместе делали уроки. Тетя Рут смотрит на это косо... и, справедливости ради отмечу: я не уверена в том, что она неправа. Илзи такая веселая и забавная, что, боюсь, мы смеемся больше, чем занимаемся делом. Мы не очень хорошо отвечали в классе на следующий день... и к тому же, этот дом не одобряет смеха.

Перри и Тедди уже полюбили школу. Перри платит своим хозяевам за жилье тем, что топит печь и убирает двор, а за еду – тем, что прислуживает за столом. Кроме того, он зарабатывает по двадцать пять центов в час разными мелкими работами. Я редко вижу его и Тедди (если не считать выходных, когда мы все отправляемся домой), так как школьные правила не позволяют мальчикам и девочкам вместе ходить в школу и из школы. Многие, впрочем, ходят. Мне тоже несколько раз представлялась такая возможность, но я решила, что несоблюдение школьных правил шло бы вразрез с традициями Молодого Месяца. К тому же и дня не проходит, чтобы, когда я возвращаюсь домой из школы, тетя Рут не спросила, провожал ли меня кто-нибудь. Думаю, она бывает немного разочарована, когда я говорю «нет».