Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

– Вот летит Ангел Вечерней Звезды и несет в объятиях Завтрашний День, – сказал Дин.

Это облако было таким красивым, что принесло мне одно из моих чудесных мгновений. Но десять секунд спустя оно превратилось во что-то, похожее на верблюда с невероятно большим горбом!

Мы чудесно провели полчаса – пусть даже миссис Прайс, которая ничего не видела в небе, и решила, что мы окончательно сошли с ума.

Что ж, так всегда бывает, и бесполезно пытаться жить представлениями других людей. Единственное, что возможно – это жить своими собственными. Что бы кто ни говорил, я верю в себя. Я не так плоха и глупа, как они обо мне думают, и я не чахоточная, и я умеюписать стихи и рассказы. Ну, теперь, когда я написала все это, у меня уже нет прежнего неприятного чувства. По-прежнему злит меня лишь одно – мисс Поттер пожалеламеня... чтобы меня жалела какая-то Поттер!

Я только что выглянула из окна и увидела клумбу с настурциями кузена Джимми... и ко мне вдруг пришла вспышка... и теперь мисс Поттер, и ее жалость, и ее злой язык, похоже, не имеют никакого значения. Настурции, кто раскрасил вас, о чудесные, пылающие цветы? Вы, должно быть, выкроены из летних закатов.

Этим летом я часто помогаю кузену Джимми в его саду. Думаю, что я люблю этот сад не меньше, чем сам кузен Джимми. Каждый день мы делаем чудесные открытия, обнаруживая новые бутоны и цветы.

Значит, тетя Элизабет не пошлет меня в Шрузбури! Ох, я так разочарована, словно и вправду надеялась, что она примет другое решение. Кажется, все двери в жизни закрыты передо мной.

И все же... есть в моей жизни много такого, чему я могу радоваться. Тетя Элизабет, как я думаю, позволит мне еще год ходить в здешнюю школу, и мистер Карпентер сумеет многому научить меня, и я не такая уж некрасивая, и лунный свет по-прежнему прекрасен, и со временем я непременно добьюсь чего-нибудь при помощи моего пера... и у меня такой прелестный серый, с круглой мордочкой кот, который только что вспрыгнул на мой стол и ткнул носом в мое перо, словно говоря: ты уже очень много написала – для одного раза достаточно.

Настоящий кот непременно должен быть серым!»

Глава 5

Синица в руках

Однажды вечером в конце августа Эмили услышала сигнальный свист Тедди со стороны Завтрашней Дороги и незаметно выскользнула из дома, чтобы присоединиться к нему. У него были новости: об этом можно было догадаться по его сияющим глазам.

– Эмили!– воскликнул он возбужденно. – Я все-таки еду в Шрузбури! Сегодня вечером мама сказала, что решила меня отпустить!

Эмили была рада... но к этой радости примешивалась и какая-то странная грусть, за которую она сразу же упрекнула себя. Как одиноко будет в Молодом Месяце, когда ее три давних друга уедут! До этого момента она даже не сознавала, насколько рассчитывала на общество Тедди. Он неизменно присутствовал в ее мыслях о предстоящей зиме. Для нее общество Тедди всегда было чем-то само собой разумеющимся. А теперь в Блэр-Уотер не будет никого – даже Дина. Дин собирался, как всегда, уехать на зиму – в Египет или Японию; выбор он откладывал до последнего момента. Что будет она делать в одиночестве? Смогут ли «книжки от Джимми», сколько бы их ни было, заменить ей близких друзей из плоти и крови?

– Если бы только ты тоже ехала с нами в Шрузбури!– вздохнул Тедди, шагая рядом с ней по Завтрашней Дороге, которая уже стала почти Сегодняшней – так быстро выросли вдоль нее стройные, кудрявые молодые клены.

– Что пользы желать невозможного... не будем говорить об этом... мне становится грустно от таких разговоров, – сказала Эмили отрывисто.

– Ну, во всяком случае, мы сможем встречаться по субботам и воскресеньям. И это тебя я должен благодарить за то, что еду. То, о чем ты сказала маме в ту ночь на кладбище, повлияло на ее решение. По отдельным ее словам я мог догадаться, что она с тех пор постоянно думала об этом. Один раз на прошлой неделе я слышал, как она пробормотала: «Это ужасно быть матерью... быть матерью и так страдать. А она назвала меня эгоисткой!» А в другой раз она сказала: «Неужели это эгоизм – пытаться сохранить то единственное, что у тебя осталось в этом мире?» Но сегодня вечером она была просто прелесть и сказала мне, что я могу поехать. Я знаю, люди говорят, будто мама немного не в своем уме... и порой она действительно кажется немного странной. Но это только тогда, когда рядом есть кто-то чужой. Ты и представить не можешь, Эмили, до чего она милая и славная, когда мы с ней наедине. Мне ужасно жаль покинуть ее. Но я долженполучить образование!

– Если то, что я сказала, заставило ее передумать, я очень рада, но знаю, что она никогда не простит мне этого. Он ненавидит меня с той минуты... ты сам знаешь, что это так. Ты знаешь, какона смотрит на меня, всякий раз когда я захожу в Пижмовый Холм... о, она, разумеется, очень вежлива со мной. Но ее глаза, Тедди...

– Я знаю, – сказал Тедди смущенно. – Но не будь сурова к ней, Эмили. Я уверен, она не всегда была странной... хотя, сколько я себя помню, она именно такая. А о ее прошлом я ничегоне знаю. Она никогда мне ничего не рассказывает... И я абсолютно ничего не знаю о моем отце. Она не хочет о нем говорить. Я даже не знаю, откуда у нее на лице этот шрам.

– Я думаю, в том, что касается рассудка, у твоей матери все в порядке, – задумчиво сказала Эмили. – Но, мне кажется, ее что-то тревожит... постоянно тревожит... что-то, о чем она не может забыть и с чем не может примириться. Тедди, я уверена, твою мать что-то преследует. Конечно, я имею в виду не призрак или еще что-нибудь в этом роде. Ее преследует какая-то ужасная мысль.

– Она несчастна – я это знаю, – вздохнул Тедди, – и, конечно, мы бедны. Сегодня вечером мама сказала, что она может послать меня в Шрузбури только на три года – на большее средств у нее не хватит. Но это позволит мне начать... а уж потом я как-нибудь сам сумею добыть деньги на учебу. Я знаю, что сумею. Она не пожалеет, что послала меня учиться.

– Когда-нибудь ты станешь великим художником, – сказала Эмили мечтательно.

Они дошли до того места, где кончалась Завтрашняя Дорога. Перед ними раскинулось тянувшееся до самого озера пастбище, белое от усеявших его маргариток. Фермеры терпеть не могут маргаритки, в которых видят лишь надоедные сорняки, но поле, белеющее ими в летние сумерки, – видение Страны Утерянных Радостей. За пастбищем сияло, словно громадная золотистая лилия, озеро Блэр-Уотер. К востоку от него, на холме, прятался среди теней маленький темный Разочарованный Дом, вспоминая, быть может, о вероломной невесте, что так и не пришла к нему. В Пижмовом Холме тоже не было света. Неужели там в темноте плакала одинокая миссис Кент, страдающая от мучительной тайной жажды душевной близости с кем-нибудь?

Эмили смотрела на закатное небо – ее глаза светились восторгом, лицо было бледным и полным надежды. Грусть и уныние куда-то исчезли; почему-то она никогда не могла печалиться в обществе Тедди. Во всем мире не было такой чудесной музыки, как звуки его голоса. Рядом с ним все хорошее вдруг начинало казаться возможным. Она не может поехать в Шрузбури... но может работать и учиться в Молодом Месяце... о, как увлеченно она будет работать и учиться! Еще один год занятий под руководством мистера Карпентера принесет ей большую пользу – ничуть не меньшую, чем, возможно, принес бы год, проведенный в средней школе в Шрузбури. У нее, как у Тедди, есть своя цель, своя «альпийская тропа», по которой она должна подняться. Она будет идти к вершине, какие бы препятствия ни встретились на ее пути... и не важно найдется или нет хоть кто-нибудь, кто поможет ей.

– Когда я стану художником, я нарисую тебя именно такой, какая ты сейчас, – сказал Тедди, – и назову мою картину «Жанна д’Арк»... одухотворенное лицо... и вслушивается в божественные голоса[29].

Несмотря на «голоса», в тот вечер Эмили пошла спать, чувствуя себя довольно удрученной... а утром проснулась с необъяснимой уверенностью, что в этот день ее ждут какие-то хорошие новости... уверенностью, которая не уменьшалась, хотя субботние часы в Молодом Месяце проходили заведенным порядком – часы, посвященные пополнению запасов в буфетной и наведению безупречной чистоты в доме накануне воскресенья. День был сырым и прохладным; восточный ветер выгонял лягушек из их укрытий на берегу; Молодой Месяц и его старый сад были окутаны легкой дымкой.

В сумерки начал накрапывать редкий серый дождик, и по-прежнему никаких хороших новостей не было. Эмили только что кончила начищать медные подсвечники и сочинять стихотворение под названием «Песня дождя» – чем занималась одновременно, – когда тетя Лора сказала ей, что тетя Элизабет хочет видеть ее в парадной гостиной.

Воспоминания Эмили о беседах в гостиной с тетей Элизабет не были особенно приятными. Она не могла припомнить ничего, что она сделала или чего не сделала в последнее время и чем можно было бы оправдать такой вызов в парадную гостиную... однако вошла в гостиную с трепетом в душе: то, что собиралась сказать ей тетя Элизабет, – что бы та ни собиралась сказать – имело какое-то особое значение... иначе незачем было бы встречаться для этого в парадной гостиной. Одним из маленьких обычаев, заведенных тетей Элизабет, было говорить на серьезные темы именно там. Ром, большой кот Эмили, проскользнул вместе с ней в гостиную, словно бесшумная серая тень. Она очень надеялась, что тетя Элизабет не прогонит его за дверь. То, что он был рядом, немного подбадривало: присутствие кота – хорошая поддержка, когда он на вашей стороне!

Тетя Элизабет вязала; вид у нее был очень серьезный, но она не казалась ни обиженной, ни сердитой. Она проигнорировала Рома, но обратила внимание на то, что Эмили выглядит очень высокой в старинной, великолепно обставленной, тускло освещенной комнате. Как быстро дети вырастают! Давно ли хорошенькая маленькая Джульетт... Элизабет Марри решительно прогнала эти мысли.

– Садись, Эмили, – сказала она. – Я хочу поговорить с тобой.

Эмили села. То же сделал Ром, аккуратно обернув хвост вокруг лапок. Эмили вдруг почувствовала, что руки у нее холодные и влажные, а во рту пересохло. Ей захотелось, чтобы у нее в руках тоже оказалось вязанье. Было так неприятно сидеть вот так, ничем не занимаясь, и гадать, что же сейчас произойдет. Того, что произошло, она никак не ожидала. Тетя Элизабет, связав неторопливо еще один ряд чулка, спросила без обиняков:

– Эмили, хочешь на следующей неделе поехать в Шрузбури и начать занятия в средней школе?

Поехать в Шрузбури? Не ослышалась ли она?

– О, тетя Элизабет!

– Я обсудила этот вопрос с твоими дядями и тетями, – сказала тетя Элизабет. – Они согласились со мной, что тебе следует продолжить образование. Это, разумеется, означает существенные расходы... нет, не перебивай. Не люблю, когда перебивают... но Рут возьмет тебя на полный пансион за полцены – это будет ее вкладом в твое образование... Эмили, я не желаю, чтобы меня перебивали! Вторую половину заплатит твой дядя Оливер; дядя Уоллис обеспечит тебя учебниками, а я позабочусь о твоей одежде. Разумеется, ты будешь помогать тете Рут по дому – в благодарность за ее доброту. Так что ты можешь поехать в Шрузбури на три года... при определенном условии.

Что за условие? Эмили, которой хотелось запеть, засмеяться и пройтись в танце по старой парадной гостиной, как еще никогда не решился запеть и затанцевать здесь никто из Марри – даже ее мать, – приложила все усилия, чтобы усидеть на оттоманке, и задала себе этот вопрос. Замерев в тревоге ожидания, она чувствовала, что приближается весьма драматический момент.

– Три года в средней школе в Шрузбури, – продолжила тетя Элизабет, – принесут тебе не меньше пользы, чем принесли бы три года в Королевской учительской семинарии в Шарлоттауне... если, разумеется, не считать того, что ты не получишь учительскую лицензию, но в твоем случае это не имеет значения, так как у тебя нет и не будет необходимости зарабатывать на жизнь. Но, как я уже сказала, есть одно условие.

Почемутетя Элизабет не называет это условие? Эмили чувствовала, что больше не может выносить такой неопределенности. Неужели тете Элизабет немного страшносказать обо всем прямо? Это так непохоже на нее – говорить для того, чтобы выиграть время. Неужели это такое ужасное условие?

– Ты должна пообещать, – сурово заявила тетя Элизабет, – что на следующие три года полностью забросишь свою глупую писанину... полностью, если не считать тех сочинений, которых потребуют от тебя в школе.

Эмили сидела совершенно неподвижная... и похолодевшая. Или никакого Шрузбури... или никаких стихов, никаких рассказов и очерков, никаких восхитительных «книжек от Джимми» с заметками на самые разные темы. Чтобы сделать выбор, ей потребовалось не больше мгновения.

– Я не могу дать такого обещания, тетя Элизабет, – сказала она решительно.

От изумления тетя Элизабет выронила вязание. Такого она не ожидала. Ей казалось, что желание Эмили поехать на учебу в Шрузбури достаточно велико, чтобы принять любое условие... тем более такое – по мнению тети Элизабет – пустячное: всего-то перестать упрямиться.

– Ты хочешь сказать, что не желаешьотказаться от своей глупой писанины ради образования, хотя всегда делала вид, будто очень хочешь его получить? – спросила она.

– Не то что не желаю... просто не могу, – с отчаянием в голосе сказала Эмили. Она знала, что тетя Элизабет не поймет... тетя Элизабет никогда не понимала ее. – Я не могуне писать, тетя Элизабет. Это у меня в крови. Бесполезно просить меня не писать. Я хочуполучить образование... я не притворяюсь... но я не могу отказаться от творчества даже ради того, чтобы получить образование. Я все равно не смогла бысдержать такое обещание... так какой же смысл давать его?

– Тогда можешь оставаться дома, – сердито заявила тетя Элизабет.

Эмили ожидала, что в следующую минуту тетя Элизабет встанет и выйдет из комнаты. Но, вместо этого, тетя Элизабет подняла свой чулок и с разгневанным видом возобновила вязание. Сказать по правде, тетя Элизабет пребывала в полнейшей растерянности. На самом деле она хотела послать Эмили в Шрузбури. Этого требовали от нее традиции Молодого Месяца, да и весь клан Марри был того мнения, что девочка должна получить образование. Идея выдвинуть дополнительное условие была ее собственной. На ее взгляд, представлялась прекрасная возможность отучить Эмили от глупой и такой чуждой для Марри привычки зря тратить время и попусту переводить бумагу. Ей ни на миг не пришло в голову усомниться в том, что ее план осуществится, ведь она знала, как горячо Эмили хочет поехать в Шрузбури. А тут это неразумное, бессмысленное, неблагодарное упрямство... «Вот они проявляются, черты Старров», – думала тетя Элизабет враждебно, забыв о том, что у нее в роду тоже была Мэри Шипли с ее непреклонным «Здесь я и останусь»![30] Что же делать? Она, по собственному опыту, прекрасно знала, что, если Эмили заняла определенную позицию, никакие аргументы не помогут переубедить ее. Знала она и о том, что, хотя Уоллис, Оливер и Рут также считают безумную страсть Эмили к сочинительству глупой и не соответствующей традициям Марри, они все же не поддержат ее, Элизабет, в подобном требовании. Так что Элизабет Марри предвидела необходимость крутой перемены собственной позиции, и такая перспектива не могла ее радовать. Ей хотелось хорошенько встряхнуть худенькое бледное существо, сидящее перед ней на оттоманке. Это существо было таким хрупким... и юным... и несгибаемым. Три года Элизабет Марри пыталась отучить Эмили от глупой склонности к сочинительству, и все эти три года она, никогда прежде ни в чем не терпевшая поражения, терпела его здесь. Нельзя же было морить Эмили голодом, чтобы добиться послушания... а никакие менее крутые меры помочь, похоже, не могли.

Негодующая Элизабет ожесточенно продолжала вязать; Эмили сидела неподвижно, борясь с горьким разочарованием и сознанием несправедливости происходящего. Она твердо решила не плакать перед тетей Элизабет, но удержаться от слез было нелегко. Ей хотелось, чтобы Ром не мурлыкал так звучно и с таким удовлетворением, словно – с точки зрения серого кота – все шло совершенно великолепно. Ей хотелось, чтобы тетя Элизабет наконец отослала ее из гостиной. Но тетя Элизабет только яростно вязала и ничего не говорила. Все это казалось Эмили каким-то страшным сном. Поднимался ветер, первые струйки дождя побежали по оконному стеклу, покойные Марри обвиняюще смотрели сверху вниз на нее из своих темных рам. От них нельзя было ждать благожелательного отношения к «вспышкам», «книжкам от Джимми» и «альпийским тропам» – всему, связанному со служением недостижимым, обольстительным музам. Однако Эмили, при всем своем разочаровании, не могла в эти минуты не думать о том, какая это была бы великолепная обстановка для какой-нибудь трагической сцены в романе.

Дверь открылась, и в гостиную неслышно вошел кузен Джимми. Кузен Джимми знал, что готовится, а потому хладнокровно и сознательно подслушивал под дверью. Уж он-то знал, что Эмили никогда не даст подобного обещания, – он так и сказал Элизабет на состоявшемся за десять дней до этого семейном совете. Онбыл всего лишь «дурачком» Джимми Марри, но понимал то, чего не могла понять здравомыслящая и рассудительная Элизабет Марри.

– Что стряслось? – спросил он, переводя взгляд с одной собеседницы на другую.

– Ничего, – высокомерно отвечала тетя Элизабет. – Я предложила Эмили послать ее на учебу в Шрузбури, но она отказалась. Разумеется, она вольна поступать как хочет.

– Человек, у которого тысячи предков, не волен поступать как хочет, – произнес кузен Джимми тем пугающим тоном, каким обычно изрекал все свои странные афоризмы. Этот тон неизменно вызывал у Элизабет содрогание – она никогда не забывала, что таким странным он стал по еевине. – Эмили не может обещать того, чего ты от нее хочешь. Ведь так, Эмили?

– Так. – Две большие слезы скатились по щекам Эмили, как она ни старалась удержать их.

– Если бы ты могла, – сказал кузен Джимми, – ты пообещала бы– ради меня, ведь правда?

Эмили кивнула.

– Ты просишь чересчур много, Элизабет, – сказал кузен Джимми, прямо глядя на сердитую вязальщицу. – Ты потребовала, чтобы она ничегобольше не писала... а вот если бы ты попросила ее не писать некоторыхвещей... Эмили, что, если бы она попросила бы тебя не писать некоторыхвещей? Ты смогла бы пойти ей навстречу, разве не так?

– Каких это некоторых? – осторожно уточнила Эмили.

– Ну, например, таких, в которых есть что-то выдуманное. – Кузен Джимми бочком подошел к Эмили и ласково положил руку на ее плечо. Элизабет не перестала вязать, но спицы двигались медленнее. – К примеру, рассказы, Эмили. Ей особенно не нравится, что ты пишешь рассказы. Она считает, что все в них – сплошная ложь. Остальное не вызывает у нее таких сильных возражений. Ты не думаешь, Эмили, что могла бы следующие три года не писать рассказов? Образование – великая вещь. Твоя бабушка, жена Арчибальда Марри, охотно питалась бы одними селедочными хвостами, лишь бы получить образование, – я много раз слышал от нее эти слова. Ну так как же, Эмили?

Эмили торопливо обдумывала услышанное. Она любила писать рассказы. Отказаться на три года от этого занятия будет нелегко. Но, если ей все же будет позволено изливать в стихах тончайшие чувства... заносить в маленькую «книжку от Джимми» оригинальные «зарисовки» характеров... и отчеты о событиях повседневной жизни – остроумные, сатирические, драматические – в зависимости от настроения... она сможет пережить запрет на рассказы.

– Испытай ее... испытай ее, – шепнул кузен Джимми. – Уступи немного. Ты многим ей обязана, Эмили. Пойди ей навстречу.

– Тетя Элизабет, – сказала Эмили дрожащим голосом, – если вы пошлете меня в Шрузбури, обещаю вам три года не писать ничего, что было бы выдумкой. Это вас устроит? Так как это все, что я могу обещать.

Элизабет связала целых два ряда, прежде чем соблаговолила ответить. Кузен Джимми и Эмили уже думали, что она вообще не собирается отвечать. Но вдруг она свернула свое вязание и встала.

– Очень хорошо. Пусть будет так. Разумеется, возражение у меня прежде всего вызывали твои рассказы. Что же касается остального, думаю, Рут позаботится о том, чтобы у тебя оставалось поменьше времени на все эти глупости.

Тетя Элизабет выплыла из комнаты, испытывая в глубине души огромное облегчение оттого, что не потерпела в этом сражении сокрушительного поражения, но получила возможность отступить с невыигрышной позиции с некоторыми военными почестями. Кузен Джимми погладил темную головку Эмили.

– Вот и славно, Эмили. Излишнее упрямство ни к чему, ты же знаешь. А три года, киска, это не вся жизнь.

Нет, не вся; хотя в четырнадцать кажется иначе. В тот вечер Эмили уснула в слезах... но потом, когда на часах было три, а за окном по старому северному берегу бродил в сером сумраке ночи ветер... встала... зажгла свечу... села за стол и описала всю сцену в своей «книжке от Джимми», особенно заботясь о том, чтобы не написать ни единого слова, которое не было бы исключительно правдивым!

Глава 6

На новом месте

Тедди, Илзи и Перри радостными возгласами приветствовали сообщение Эмили о том, что она тоже едет в Шрузбури. Эмили, по размышлении, решила, что также может быть в известной мере счастлива. Конечно, важнее всего было то, что она все-таки будет учиться в средней школе. Правда, ей не нравилось, что придется жить у тети Рут. Такого она никак не ожидала, поскольку предполагала, что тетя Рут никак не захочет держать ее в своем доме и что, если тетя Элизабет решит послать ее в Шрузбури, ей придется жить в каком-нибудь пансионе – вероятно, вместе с Илзи. Разумеется, такое решение устроило бы ее гораздо больше. Она отлично знала, что легкой жизнь под кровом тети Рут не будет. И вдобавок ей больше нельзя писать рассказы.

Чувствовать, как тебя переполняют творческие замыслы, и не иметь права осуществить их... трепетать от восторга, рисуя в воображении юмористические или трагические характеры, и не иметь права оживить их на бумаге... неожиданно загореться идеей великолепного сюжета и сразу же осознать, что не можешь ее развить. Все это было для нее пыткой, представить которую не может тот, кто не страдает врожденным писательским зудом. Обычным людям, вроде тети Элизабет, никогда не понять страданий творческого человека. Для них это просто глупость.

В последние две недели августа в Молодом Месяце все были очень заняты. Элизабет и Лора проводили долгие часы в совещаниях об одежде Эмили. Ей предстояло иметь солидный гардероб, который не нанесет ущерба репутации Марри, но при выборе нарядов предстояло руководствоваться здравым смыслом, а не требованиями моды. Саму Эмили о ее желаниях не спрашивали. В один из этих дней Лора и Элизабет спорили «с полудня до росистого вечера», можно ли сшить для Эмили блузку из шелковой тафты – у Илзи таких было три – и решили этот вопрос отрицательно, к большому разочарованию Эмили. Зато Лора добилась своего в вопросе о платье, которое она так и не решилась назвать «вечерним» – это название сразу же погубило бы его во мнении Элизабет. Оно было из прелестного розовато-серого крепа (оттенок, который в то время, кажется, назывался «пепел роз»), с вырезом по шее (громадная уступка со стороны Элизабет), с большими буфами на рукавах (сейчас такие буфы выглядели бы весьма нелепо, но, как любая другая модная одежда, в свое время считались верхом элегантности – особенно, если их носили молодые и хорошенькие). Это было самое красивое платье из всех, какие успела поносить за свою жизнь Эмили... а также и самое длинное, что означало многое в те дни, когда вы не могли считаться взрослой, пока не начнете носить «длинные» платья. Это платье доходило как раз до ее хорошеньких щиколоток.

Она надела его однажды вечером, когда Лоры и Элизабет не было дома, так как ей захотелось, чтобы в нем ее увидел Дин. Он пришел, чтобы провести с ней последний вечер перед его отъездом – на следующий день он уезжал, выбрав наконец местом назначения Египет, – и вдвоем они долго бродили по саду. Эмили чувствовала себя очень взрослой и умудренной опытом, так как ей приходилось приподнимать ее переливчатую креповую юбку, чтобы та не задевала высокие травы. С небольшим серовато-розовым шарфом, повязанным на голове, она, как подумал Дин, даже больше обычного походила на звезду. Их сопровождали кошки: холеный полосатый Ром и Задира Сэл, которая по-прежнему самовластно правила в амбарах Молодого Месяца. Другие кошки появлялись и исчезали, но Задира Сэл оставалась вечно. Ром и Задира Сэл резвились на полянках, выпрыгивали друг на друга из джунглей душистых цветов или терлись о ноги Эмили. Дину предстояла поездка в Египет, но он знал, что нигде, даже там, где все полно странного очарования забытых империй, не увидит ничего такого, что понравилось бы ему больше, чем эта чудесная картина: Эмили и ее кошки в ухоженном, величественном и душистом старом саду Молодого Месяца.

Они говорили меньше, чем обычно, и молчание действовало на обоих самым необычным образом. Дин раз или два испытал безумное желание отказаться от поездки в Египет и остаться на зиму дома – может быть, даже поехать в Шрузбури; он тут же пожал плечами и посмеялся над собой. Эта девочка не нуждалась в его заботах: хозяйки Молодого Месяца умело опекали ее. Она еще всего лишь ребенок, хрупкий ребенок – несмотря на высокий рост и бездонные глаза. Но какое совершенство в этой белой линии ее шеи... как манит к себе восхитительный изгиб ее красных губ. Она скоро будет женщиной... но не для него... не для хромого Кривобока Приста, принадлежащего к поколению ее родителей. В сотый раз Дин повторил себе, что не будет глупцом. Он должен довольствоваться тем, что послала ему судьба, – дружбой и привязанностью этого утонченного, звездного существа. Через несколько лет ее любовь станет желанным чудом – для какого-нибудь другого мужчины. И, без сомнения, эта любовь – как с обычным своим цинизмом подумал Дин – будет зря растрачена на какого-нибудь молодого и красивого болвана, который ее совершенно не достоин.

А Эмили думала о том, как ужасно ей будет не хватать Дина – больше, чем когда-либо прежде. Они были такими хорошими друзьями в это лето. Поговорив с ним – даже если такой разговор продолжался лишь несколько минут, – она всякий раз чувствовала, что жизнь стала богаче. Его мудрые, остроумные, юмористические, язвительные высказывания помогали ее образованию. Они волновали ум и воображение, они вдохновляли ее. А его случайные комплименты помогали ей обрести уверенность в себе. В ее глазах он обладал неким странным очарованием, каким не обладал никто иной в мире. Она чувствовала это очарование, хотя и не смогла бы объяснить, в чем оно заключается. Зато Тедди... она отлично знала, почему ей нравится Тедди. Просто потому, что это Тедди. А Перри... Перри был веселым, загорелым, откровенным, хвастливым шалопаем, который не мог не нравиться. Но Дин отличался от всех. Чем привлекал он к себе? Было ли это очарование чего-то неизвестного: жизненного опыта... тонкой проницательности... мудрости, рожденной горькими размышлениями... всем тем, что он знал и чего ей, Эмили, никогда не узнать? У нее не было ответа на этот вопрос. Она знала лишь то, что после общения с Дином любой другой человек казался немного пресным... даже Тедди, хотя он нравился ей больше всех.

О, да, Эмили никогда не сомневалась, что Тедди нравится ей больше всех. Однако Дин, казалось, приносил удовлетворение той части ее тонкой и сложной натуры, которая без него всегда томилась какой-то жаждой.

– Спасибо вам, Дин, за все чему вы научили меня, – сказала она, когда они вдвоем стояли у солнечных часов.

– Ты думаешь, Звезда, что ты сама ничему не научила меня?

– Как я могла научить вас? Я так молода... так невежественна...

– Ты научила меня смеяться без горечи; надеюсь, тебе никогда не доведется узнать, какое это благодеяние. Не дай учителям испортить тебя в Шрузбури, Звезда. Ты так радуешься предстоящему отъезду, что я не хотел бы расхолаживать тебя. Но тебе было бы ничуть не хуже... даже лучше... здесь, в Молодом Месяце.

– Что вы, Дин! Я хочу получить хоть какое-то образование...

– Образование! Получить образование не значит быть напичканным алгеброй и скверной латынью. Старый Карпентер сумел бы дать тебе гораздо больше знаний, чем дадут в Шрузбурской средней школе все эти недавно вышедшие из университетов молокососы – мужского и женского пола.

– Но я не могу продолжать посещать здешнюю школу, – возразила Эмили. – Я была бы совсем одна. Все ученики моего возраста поступили в королевскую учительскую семинарию в Шарлоттауне или в среднюю школу в Шрузбури, или сидят дома... Я не понимаю вас, Дин. Я думала, вы будете рады, что меня отпустили в Шрузбури.

– Я рад... потому что этому рада ты. Только... знания, которых я желал бы для тебя, не получают в средней школе и не оценивают на экзаменах в конце полугодия. Любые ценные знания, которое ты приобретешь за время учебы, ты добудешь благодаря собственным усилиям. Лишь оставайся собой и не допусти, чтобы преподаватели сделали из тебя что-либо другое, – вот и все. Но не думаю, что им удастся изменить тебя.

– Нет, не удастся, – сказала Эмили решительно. – Я как киплинговская кошка[31]: гуляю сама по себе и дико помахиваю моим диким хвостом там, где мне нравится. Вот почему Марри косо смотрят на меня. Они думают, что мне следовало бы бегать только в стае. Ах, Дин, вы ведь будете часто мне писать, правда? Никто не понимает меня, как вы. И я так привыкла к вам, что не могу без вас обойтись.

Эмили сказала то, что думала... сказала, не слишком задумываясь, но худое лицо Дина вспыхнуло густым румянцем. Они не произнесли никаких прощальных слов – такой уж у них был давний уговор. Дин просто помахал ей рукой и сказал:

– Пусть каждый день будет для тебя счастливым.

Эмили ответила ему лишь своей медленно расцветающей, таинственной улыбкой... и он ушел. В слабом голубом свете сумерек с призрачно белеющими тут и там флоксами, сад казался очень пустынным. Она обрадовалась, когда из рощи Надменного Джона до нее донесся свист Тедди.

В последний вечер накануне отъезда, она пошла к мистеру Карпентеру, чтобы попрощаться и услышать его мнение о нескольких своих рукописях, которые передала ему за неделю до этого. Среди них были ее последние рассказы, написанные до предъявленного тетей Элизабет ультиматума. Критиковал мистер Карпентер всегда чрезвычайно охотно и высказывал свое мнение без обиняков, но был справедлив, и Эмили доверяла его вердиктам, даже тогда, когда его слова ненадолго обжигали ее душу, словно крапивой.