Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Что ты читала в последнее время? – спросил он.

– Сегодня вечером, когда я заполнила все банки солеными огурчиками, я прочитала несколько стихотворений миссис Браунинг[74]. Ее произведения входят в программу по английскому языку в этом году. Мое любимое – «Баллада о коричневых четках»... и я гораздо больше сочувствую Оноре[75], чем сама поэтесса.

– Естественно, – сказал Дин. – Ведь ты сама живешь прежде всего чувствами. Тытоже променяла бы рай на любовь, как это сделала Онора.

– Я никого не полюблю... Полюбить значит стать рабыней, – сказала я.

Как только я произнесла эти слова, мне стало стыдно за себя... ведь я сказала это просто так – чтобы порисоваться. На самом деле я вовсе не думаю, что полюбить значит стать рабыней... во всяком случае, у Марри это не так. Но Дин принял мои слова всерьез.

– Что ж, в этом мире любой человек должен быть рабом чего-либо, – сказал он. – Никто не свободен. Возможно, все же, о дочь Звезд, любовь – самый снисходительный хозяин... куда снисходительнее, чем ненависть... или страх... или необходимость... или честолюбие... или гордость. Между прочим, как твои успехи по части любовных диалогов в новых рассказах?

– Вы забываете... я все еще не могу писать рассказы. Когда у меня появится такая возможность... ведь вы давно обещали научить меня писать о любви со вкусом.

Я сказала это шутливо, просто чтобы подразнить Дина. Но он, похоже, отнесся к этому с неожиданной серьезностью.

– Ты готова учиться? – спросил он, склонившись ко мне.

На один безумный миг мне показалось, что он собирается меня поцеловать. Я отпрянула... почувствовала, что краснею... и вдруг подумала о Тедди. Я не знала, что сказать... я взяла на руки Рома... спрятала лицо в его прелестной меховой шубке... прислушалась к его мурлыканью. В этот удачный момент к парадной двери вышла тетя Элизабет и пожелала узнать, надела ли я галоши. Я была без галош... так что вернулась в дом... а Дин ушел к себе. Из моего окна я смотрела, как он, прихрамывая, идет по садовой дорожке. Он выглядел таким одиноким, что мне вдруг стало его ужасно жаль. В обществе Дина время проходит так приятно, что я забываю о другой стороне его жизни. Я могу заполнить только такой маленький уголок этой жизни. Остальное, должно быть, ужасная пустота.

********

14 ноября, 19~

В Шрузбури новый скандал, связанный с именами Эмили Старр и Илзи Бернли. У меня только что состоялся пренеприятный разговор с тетей Рут, и я должна написать об этом, чтобы избыть горечь, оставшуюся после него в моей душе. Сущая буря в стакане воды! Но нам с Илзи ужасно не везет.

Вторую половину прошлого четверга я провела у Илзи: мы вместе делали домашнее задание по английской литературе. Мы честно трудились весь вечер, а в девять я пошла домой. Илзи вышла за ворота своего пансиона, чтобы проводить меня. Был тихий, темный, ласковый звездный вечер. Пансион, где в этом году поселилась Илзи, занимает последний дом на Кардиган-стрит; прямо за ним дорога поворачивает на маленький мостик через ручей, за которым начинается парк. В звездном свете нам были видны смутные и манящие очертания деревьев.

– Давай прогуляемся по парку, прежде чем ты пойдешь домой, – предложила Илзи.

И мы пошли. Разумеется, мне не следовало этого делать. Мне, как любой положительной особе, склонной к чахотке, следовало прямиком отправляться домой и в постель. Но я только что закончила мой обычный осенний курс приема рыбьего жира – брр!– и решила, что, пожалуй, могу разок бросить вызов ночному воздуху. Итак... мы пошли. И это было восхитительно. Издали, со стороны гавани, до нас доносилась музыка ветра, играющего на ноябрьских холмах, но в самом парке, среди больших деревьев, воздух был тих и неподвижен. Мы свернули с дороги и побрели по узкой тропинке на холм через полный пряного аромата ельник. Ели и сосны всегда дружелюбны, но они, в отличие от кленов и тополей, никогда не рассказывают никаких секретов, никогда не выдают своих тайн, не посвящают в свои хранимые веками традиции... и потому, разумеется, они интереснее любых других деревьев.

На склоне холма нас ждали чарующие волшебные звуки, прохлада и нежные запахи ночи – запахи еловой смолы и тронутых морозом папоротников. Мы, казалось, находились в самом сердце царства мирной тишины. Ночь, словно мать, обняла нас и прижала друг к другу. Мы рассказали друг другу все-все. Конечно, на следующий день я пожалела об этом.... хотя Илзи – отличная наперсница и хранительница тайн и никогда никому ничего не выдаст, даже в приступе ярости. Но, с другой стороны, не в традициях Марри выворачивать душу наизнанку даже перед самым близким другом. Но темнота и аромат еловой смолы вызывают человека на такие признания. А еще – нам было очень весело... общество Илзи всегда бодрит. С ней ни на миг не становится скучно. В целом прогулка оказалась очень приятной, и мы вышли из парка как никогда близкими, чувствуя себя богаче на одно новое, приятное, общее для нас двоих воспоминание. У мостика мы встретили Тедди и Перри. Они возвращались со своей обычной прогулки по Западной дороге. Сейчас тот редкий период, когда Илзи и Перри не в ссоре и разговаривают друг с другом, так что мы вчетвером перешли через мостик, а затем они пошли своей дорогой, а мы своей. В десять часов я уже была в постели и крепко спала.

Но кто-то видел, как мы шли по мостику. На следующий день вся школа говорила о том, что мы с Илзи до полуночи гуляли по парку с Тедди Кентом и Перри Миллером. А еще через день об этом уже говорил весь город. Тетя Рут тоже услышала эту историю и сегодня вечером призвала меня к ответу. Я рассказала ей, как все было, но она, разумеется, не поверила.

– Но вы же знаете, тетя Рут, что в четверг вечером я была дома четверть десятого, – сказала я.

– Да, я полагаю, насчет времени они преувеличивают, – вынуждена была признать тетя Рут. – Но, должно быть, что-товсе же произошло, если пошли такие разговоры. Нет дыма совсем ужбез огня. Эмили, ты идешь по стопам своей матери.

– Оставим мою мать в покое... она умерла, – сказала я. – Главный вопрос, тетя Рут, верите вы мне или нет?

– Я не верю, что дело обстояло так скверно, как об этом болтают в городе, – неохотно сказала тетя Рут. – Но ты привлекла к себе внимание сплетников. Разумеется, ты должна была ожидать подобных неприятностей, если продолжаешь повсюду бегать с Илзи Бернли и с такими отбросами общества, как Перри Миллер. Эндрю хотел прогуляться с тобой в парке в прошлую пятницу вечером, а ты отказалась – я все слышала. Разумеется, это было бы слишком респектабельно для тебя.

– Вот именно, – сказала я. – В этом и заключалась причина моего отказа. Всё слишком респектабельное – скучно.

– Дерзость, мисс, совсем не остроумие, – сказала тетя Рут.

Я не собиралась дерзить, но меня раздражает, что мне так навязывают Эндрю. Я чувствую, что мне предстоит с ним немало хлопот. Дин считает, что это очень забавно: он не хуже меня знает, что именно «носится в воздухе», и всегда дразнит меня насчет моего «рыжеволосого и флегматичного молодого атлета» – сокращенно моей «рифмы».

– Ведь он в самом деле почти «рифма», – сказал Дин.

– Но никак не стихотворение, – возразила я.

Конечно, славный, милый бедняга Эндрю – наискучнейшая проза. Впрочем, я испытывала бы к нему самые дружеские чувства, если бы только весь клан Марри не навязывал его мне с таким упорством. Им хочется, чтобы я оказалась благополучно помолвлена, прежде чем стану достаточно взрослой, чтобы убежать с кем-нибудь из дома, а есть ли на свете более надежный и осмотрительный молодой человек, чем Эндрю Марри?

О, Дин прав: никто не свободен в этом мире – никогда не свободен, если не считать нескольких кратких мгновений, когда порой приходит «вспышка» или когда душа ненадолго ускользает в бессмертие, как это было со мной в ту ночь, которую я провела на стоге сена. Все остальные годы, проведенные на земле, мы рабы – рабы традиций, условностей, честолюбия, родственников. И порой – как в нынешний вечер – последнее ярмо из перечисленных кажется мне самым тяжким.

********

Молодой Месяц

3 декабря, 19~

Я снова в моей собственной дорогой комнатке, и в моем маленьком камине, по милостивому позволению тети Элизабет, даже разведен огонь. Открытый огонь всегда восхитителен, но он в десять раз восхитительнее в такой бурный вечер, как нынешний. Я наблюдала за метелью из моего окна, пока не стемнело. Есть особое очарование в мягких хлопьях снега, беззвучно летящих косыми линиями на фоне темных деревьев. Я наблюдала и одновременно описывала снегопад в моей «книжке от Джимми». А теперь поднялся ветер, и мою комнату заполнили легкие, печальные вздохи метели, мчащейся через рощу Высокомерного Джона. Это один из прелестнейших звуков в мире. Некоторые звуки так совершенны– гораздо более совершенны, чем что-либо видимое, —например, мурлыканье Рома, лежащего на коврике перед моим камином... потрескивание огня... писк и возня мышей, которые веселятся за стенными деревянными панелями. Я люблю вот так сидеть одна в моей комнате. И мне приятно думать, что даже мыши хорошо проводят время у меня. Я получаю так много удовольствия от тех немногочисленных вещей, которые мне принадлежат. Они имеют для меня глубокое значение, какого не имеют ни для кого другого. Я никогда ни на миг не могу почувствовать себя как дома в комнате, которую отвела мне в своем доме тетя Рут, но как только приезжаю сюда, вхожу в свое собственное королевство. Я люблю читать здесь... мечтать здесь... сидеть у окна и превращать мои воздушные фантазии в стихи.

В этот вечер я читаю одну из папиных книг. Я всегда ощущаю чудесную близость к нему, когда читаю его книги – словно я, неожиданно оглянувшись, могла бы его увидеть. Мне так часто попадаются на полях сделанные им карандашные пометки, и они всегда кажутся посланиями от него. Книга, которую я читаю сегодня, великолепна... великолепны и сюжет, и главная идея... великолепно описаны человеческие побуждения и страсти. Читая ее, я чувствую себя скромной и незначительной, что мне весьма полезно. Я говорю себе: «Ты, бедное, жалкое, маленькое создание, неужели ты вообразила, будто способна писать? Если так, то отныне твои заблуждения уничтожены навсегда, и ты видишь себя в своей неприкрашенной ничтожности». Но я скоро выйду из этого угнетенного состояния... и снова поверю, что могуписать – немного, – и с радостью продолжу создавать очерки и стихотворения – в ожидании того времени, когда смогу написать что-нибудь более значительное. Через полтора года обещание, которое я дала тете Элизабет, уже не будет меня связывать, и я снова смогу писать рассказы. Пока же – терпение! Конечно, иногда я немного устаю твердить себе: «Терпение и выдержка!» Особенно тяжело оттого, что не сразу видишь положительные последствия проявления этих заслуживающих всяческого восхищения добродетелей. Иногда мне хочется испытывать самое жгучее нетерпение и метаться из стороны в сторону. Но только не в этот вечер. В этот вечер я всем довольна, как кошка на коврике перед камином. Я замурлыкала бы, если б умела.

********

9 декабря, 19~

Сегодняшний вечер был посвящен Эндрю. Он пришел, как обычно, аккуратнейше одетый и подстриженный. Конечно, мне нравятся опрятные юноши, но Эндрю, право, заходит в этом отношении слишком далеко. Всегда кажется, будто он недавно был накрахмален и выглажен и теперь боится пошевелиться или засмеяться из опасения, что захрустит. Кстати, мне сейчас пришло в голову, что я никогда еще не слышала, чтобы Эндрю от души рассмеялся. И я знаю, что он никогда не искал пиратских кладов, когда был мальчишкой. Но он положительный, здравомыслящий и аккуратный, и ногти у него всегда очень чистые, и управляющий банка о нем очень высокого мнения. И он любит кошек... когда они знают свое место! О, я недостойна такого замечательного кузена!

********

5 января, 19~

Рождественские праздники позади. Я прекрасно провела две недели в старом, любимом, закутанном в снега Молодом Месяце. За день до Рождества я получила пять извещений о приеме моих произведений к публикации. Удивляюсь, как я с ума не сошла от радости. Три из них были от журналов, которые ничего не платят за напечатанные стихи и статьи, но дают годовую подписку. Но еще в двух были чеки– один на два доллара за стихотворение и еще один на десять долларов за мой старый рассказ «Пески времен», который наконец-то приняли – первый мой принятый рассказ! Тетя Элизабет посмотрела на эти чеки и с удивлением спросила:

– Ты полагаешь, что банк действительно выплатит тебе по ним деньги?

Она едва могла в это поверить, даже после того как кузен Джимми взял оба чека с собой в Шрузбури и получил по ним наличные.

Разумеется, эти деньги пойдут на оплату моих расходов в этом учебном году. Но я получила громадное удовольствие, придумывая, как распорядилась бы ими, если бы была вольна потратить их по своему усмотрению.

Перри включили в школьную команду, которая в феврале будет участвовать в традиционных дебатах со студентами королевской учительской семинарии. Молодец Перри! Попасть в эту команду – большая честь. Эти дебаты проходят каждый год, и семинаристы побеждали три года подряд. Илзи вызвалась подготовить Перри к выступлению, и хлопот у нее с ним полон рот – особенно трудно отучить его говорить «волеизлияние» вместо «волеизъявление». Здесь она проявляет невероятную самоотверженность, так как на самом деле Перри ей не нравится. Я очень надеюсь, что в нынешнем году дебаты выиграет наша школа.

В этом семестре по английскому мы проходим «Королевские идиллии»[76]. Некоторые фрагменты в них мне нравятся, но поэму «Артур» я терпеть не могу. Если бы я была Гвиневерой, я бы просто дала этому Артуру пощечину... но я не изменила бы ему с Ланселотом, который был просто отвратителен – хоть и по-другому[77]. Что же до Герейнта, то на месте Энид[78], я бы его укусила. Эти «терпеливые Гризельды»[79] заслуживают всех издевательств, которым их подвергают. Моя дорогая леди Энид, если бы вы принадлежали к семейству Марри из Молодого Месяца, вы держали бы своего мужа в ежовых рукавицах и он любил бы вас за это еще больше.

Я сегодня читала один рассказ. Конец у него был трагический. Я страдала, пока не придумала другой – счастливый. Моирассказы всегда будут со счастливым концом. И мне все равно, будет ли это «жизненно правдиво» или нет. Жизненно правдиво то, что должно быть, и такая правда лучше любой другой.

Кстати, о книгах. На днях я прочитала одну старую книгу, принадлежащую тете Рут – «Дети аббатства»[80]. Героиня падала в обморок в каждой главе и проливала обильные слезы, если было кому на это смотреть. Но что касается испытаний, которые она перенесла, несмотря на свое хрупкое сложение, и преследований, которым она подверглась (а имя им легион), то в наши дни вырождения и упадка ни одна прекрасная девица – ни даже самая новая из «новых женщин»[81] – не смогла бы пережить и половины из них. Я так расхохоталась над этой книгой, что изумила тетю Рут, по мнению которой, это очень печальное произведение. «Дети аббатства» – единственный роман в доме тети Рут. Его подарил ей один из ее поклонников, когда она была молоденькой девушкой. Невозможно даже представить, что у тети Рут когда-то был поклонник. Дядя Даттон кажется совершенно нереальным, и даже его портрет, стоящий в гостиной на задрапированном крепом мольберте, не может убедить меня в том, что он существовал.

********

21 января, 19~

В пятницу вечером состоялись дебаты между командами шрузбурской средней школы и шарлоттаунской королевской учительской семинарии. Мальчики из семинарии явились в полной уверенности, что им предстоит «прийти, увидеть и победить»[82]... но домой отправились, как говорится в таких случаях, поджав хвост. Всё решила речь Перри. Он был великолепен. Даже тетя Рут впервые признала, что в нем «что-то есть». Когда дебаты завершились, он подбежал в коридоре к нам с Илзи.

– Ну как, Эмили? Здорово я выступил, правда? – спросил он. – Я знал, что способен на такое, но не знал, сумею ли показать себя на этот раз. Когда я встал, то сначала чувствовал себя страшно косноязычным... а потом увидел тебя... как ты смотришь на меня и как будто говоришь: «Ты можешь... ты должен!» – и я попер вперед на всех парах. Так что эти дебаты выиграла ты, Эмили.

Такие-то речи в присутствии Илзи, которая столько времени мучилась с ним, натаскивая его перед этими дебатами! Очень мило с его стороны! И ни одного слова благодарности ей... всё только мне, не способствовавшей его победе ничем, заинтересованного взгляда.

– Перри, ты неблагодарный невежа!– воскликнула я... и ушла, оставив его с отвисшей челюстью. Илзи была в такой ярости, что заплакала. Она ни разу не заговорила с ним с тех пор... а этот осел Перри не может понять почему.

– Да из-за чего она на меня на этот раз взъелась? Я поблагодарилее за труды и заботу еще на нашей последней репетиции, – сказал он.

Несомненно, Стоувпайптаун может понять далеко не всё.

********

2 февраля, 19~

Вчера вечером миссис Роджерс пригласила тетю Рут и меня к обеду, чтобы мы могли познакомиться с ее сестрой и зятем – мистером и миссис Херберт. Тетя Рут нарядилась в свой воскресный кружевной чепчик и коричневое бархатное платье, от которого несет нафталином, и приколола на грудь большую овальную брошку с прядью волос дяди Даттона, а я надела мое «пепельно-розовое» платье и ожерелье принцессы Мины и шла, дрожа от волнения, так как мистер Херберт – член кабинета министров доминиона и человек, который вхож к королям. У него крупная, серебристо-седая голова и глаза, которые так часто проникали в мысли других людей, что возникает пугающее ощущение, будто они смотрят прямо в твою душу и читают там твои истинные побуждения, в которых ты не смеешь признаться самой себе. Лицо у него чрезвычайно интересное. Весь разнообразный опыт его полной событий, чудесной жизни написан на нем. С первого взгляда можно сказать, что он прирожденный лидер. За обедом миссис Роджерс отвела мне место рядом с ним. Я боялась заговорить... боялась, что скажу какую-нибудь глупость... боялась, что совершу какую-нибудь смехотворную ошибку. Так что я сидела тихо как мышка и с обожанием внимала ему. А сегодня миссис Роджерс передала мне, что после нашего ухода мистер Херберт сказал:

– Эта маленькая Старр из Молодого Месяца умеет поддержать разговор, и у нее это получается лучше, чем у любой девушки ее возраста, каких я только встречал.

Так что даже великие государственные деятели... но, впрочем... не буду отвечать черной неблагодарностью на комплимент.

И он сам блистал в этой нашей беседе: проявил и компетентность, и остроумие, и юмор. У меня было такое чувство, словно я пью какое-то превосходное, возбуждающее мысли и чувства, духовное вино. Я даже забыла о нафталине тети Рут. Какое это громадное событие – встретить такого мудрого человека и получить возможность посмотреть его глазами на завораживающий процесс строительства империи!

Перри специально пошел сегодня на станцию, чтобы взглянуть на мистера Херберта. Перри говорит, что когда-нибудь станет таким же великим человеком. Но я в это не верю. Перри может – и я уверена, что так и будет – добиться многого... может подняться очень высоко. Но он будет всего лишь успешным политиком... но никак не государственным деятелем. Илзи так и накинулась на меня, когда я сказала об этом вслух.

– Я терпеть не могу Перри Миллера, – бушевала она, – но еще больше я ненавижу снобизм. Ты, Эмили Старр, высокомерный сноб. По твоему мнению, Перри никогда не станет великим человеком только потому, что место его рождения – Стоувпайптаун. А вот если бы он принадлежал к великому клану непогрешимых Марри, ты не видела бы никаких пределов его будущим достижениям!

На мой взгляд, Илзи была несправедлива, а потому, высокомерно подняв голову, я ответила:.

– В конце концов, Молодой Месяц не то же самое, что Стоувпайптаун. Между ними естьразница».

Глава 17

«Целовался с кем-то кто-то»[83]

Часы показывали половину одиннадцатого, и Эмили с печальным вздохом осознала, что пора ложиться в постель. Вернувшись в половине десятого с «наперсточной вечеринки» Элис Кеннеди, она попросила у тети Рут разрешения посидеть лишний час над учебниками. Тетя Рут согласилась – неохотно и с подозрением, – а сама пошла спать, предварительно дав племяннице многочисленные наставления насчет свечей и спичек. Эмили прилежно читала учебник сорок пять минут и еще пятнадцать писала новое стихотворение. Желание завершить его было жгучим, но Эмили решительно отодвинула свой бювар в сторону.

В ту же минуту она вдруг вспомнила, что забыла свою «книжку от Джимми» в школьной сумке в столовой. Оставить ее там на ночь было никак нельзя. Утром тетя Рут, как всегда, спустится вниз первой и тогда непременно обследует школьную сумку, найдет «книжку от Джимми» и прочитает все, что есть в ней. А там были записи, не предназначавшиеся для глаз тети Рут. Необходимо было немедленно пробраться вниз и принести книжку к себе в комнату.

Эмили тихонько открыла дверь и на цыпочках спустилась вниз, морщась как от боли при каждом скрипе ступеньки. Наверняка, тетя Рут, спящая в большой спальне в другом конце холла, услышит этот скрип. Он и мертвого разбудит! Однако он не разбудил тетю Рут, так что Эмили благополучно добралась до столовой, где отыскала свою сумку с книжками и уже собиралась вернуться наверх, когда случайно взглянула на каминную полку. Там, прислоненное к часам, стояло письмо для нее. Очевидно, оно пришло с вечерней почтой – хорошее, тоненькое письмо с адресом журнала на уголке. Эмили поставила свечу на стол и вскрыла конверт, в котором нашла известие о принятом к публикации стихотворении и чек на три доллара. Подобные извещения – особенно сопровождающиеся чеками – были все еще так редки в жизни Эмили, что всегда вызывали у нее некоторое возбуждение. Она забыла про тетю Рут... она забыла, что скоро одиннадцать... она стояла, ошеломленная, снова и снова перечитывая короткую редакторскую записку... короткую, но ах до чего приятную! «Ваше очаровательное стихотворение»... «нам хотелось бы и в будущем получать ваши новые произведения»... о, конечно, они непременно получат!..

Эмили вздрогнула и обернулась. Что это? Стук в дверь? Нет... в окно. Кто это может быть? Что это? В следующее мгновение она увидела Перри. Он стоял на боковом крыльце и широко улыбался ей через окно.

Не задумываясь, все еще в восторге от только что полученного письма, она подскочила к окну, подняла защелку и распахнула его. Она знала, откуда возвращается Перри, и ей до смерти хотелось узнать, как у него дела. А был он у самого мистера Харди, в его великолепном доме на Куинн-стрит. Быть приглашенным на обед в этот дом считалось огромной честью, которой удостаивались лишь очень немногие из учеников. Перри получил это приглашение исключительно благодаря своей блестящей речи на межшкольных дебатах. Мистер Харди слышал ее и пришел к выводу, что перед ним будущая знаменитость.

Перри был безмерно горд и хвастался этим приглашением перед Тедди и Эмили (похвастаться перед Илзи ему не удалось – она еще не простила его за бестактность, проявленную сразу после дебатов). Эмили была очень довольна успехом Перри, но предупредила его о необходимости следить за собой в доме мистера Харди. У нее были некоторые опасения насчет манер Перри, но сам он никаких опасений не испытывал. У неговсе будет в порядке, высокомерно заявил он. Перри расположился на подоконнике, а Эмили присела на краешек дивана, напомнив себе, что это разговор на минутку – не больше.

– Проходил мимо и увидел свет в окне, – сказал Перри. – Так что решил подкрасться и глянуть, ты это или не ты. Хотел поплакаться тебе, пока рана свежа. Знаешь, Эмили, ты была права – да, права! И еще как! Я не согласился бы пережить такой вечер еще раз, даже если бы мне посулили за это сотню долларов.

– Как все прошло? – с тревогой спросила Эмили. Она чувствовала себя, в определенном смысле, ответственной за манеры Перри. Ведь те знания об этикете, которыми он к тому времени обладал, были получены им в Молодом Месяце.

Перри широко улыбнулся.

– Это душераздирающая история. С меня изрядно сбили спесь. Ты, как я полагаю, скажешь, что это пойдет мне на пользу.

– Да, спеси у тебя более, чем достаточно, – сухо согласилась Эмили.

Перри пожал плечами.

– Что ж, я все тебе расскажу про этот обед, только обещай ничего не говорить ни Илзи, ни Тедди. Я не желаю, чтобы онисмеялись надо мной. Пришел я на Куинн-стрит вовремя... я не забыл ничего из того, что ты говорила насчет ботинок, и галстука, и ногтей, и носового платка, так что снаружи я был в полном порядке. Но, когда я добрался до дома, начались мои беды. Дом такой большой и великолепный, что я почувствовал себя как-то не очень... не то чтоб сдрейфил... я тогда еще не струхнул... но только вроде как был готов в любую минуту подскочить... как чужая кошка, когда ее пытаются погладить. Я нажал кнопку звонка. Она, конечно же, застряла, и звонок продолжал надрываться как сумасшедший. Я слышал, какой трезвон идет по всей громадной передней, и думал: «Наверняка, они решат, что у меня не хватает ума отпустить кнопку, прежде чем кто-нибудь выйдет к двери», – и это меня жутко смутило. Еще пуще смутила меня горничная. Я не знал, должен я пожать ей руку или нет.

– Что ты, Перри!

– Ну да, не знал. Я еще никогда не заходил в дома, где были бы такие горничные, как эта – вся разряженная, в чепчике и вычурном передничке. Я почувствовал себя не в своей тарелке.

– Неужелиты пожал ей руку?

– Нет.

Эмили вздохнула с облегчением.

– Она просто подержала дверь открытой, и я вошел. Я не знал, что делать дальше. Думаю, так и стоял бы там как вкопанный, но тут в холл вышел сам мистер Харди. Вот он, действительно, пожал мне руку и показал, куда девать... то есть куда повесить... шляпу и пальто, а потом повел меня в гостиную, чтобы представить своей жене. Пол был скользкий как лед... и, когда я ступил на коврик перед дверью гостиной, этот коврик так и поехал у меня под ногами... ну, и я полетел, и проехал по полу вперед ногами прямо к миссис Харди. Лежал я при этом на спине, а вот если бы на животе, то это было бы самое что ни на есть натуральное восточное приветствие, правда?

Эмили не смогла удержаться от смеха.

– Ох, Перри!

– Но, Эмили, это ей-же-ей была не моя вина. Никакие на свете этикеты не могли этого предотвратить. Конечно, я чувствовал себя как дурак, но встал и засмеялся. Остальные не смеялись. Они все славные люди. Миссис Харди осталась совершенно невозмутима... и выразила надежду, что я не пострадал, а доктор Харди сказал, что он сам не раз поскальзывался в доме, с тех пор как они отказались от добрых старых ковров и предпочли им половики и голый паркет. Я был так перепуган, что боялся двинуться с места, и тут же сел в ближайшее кресло, а в нем уже сидела собачонка – китайский мопс миссис Харди. О нет, я не задавил эту собачонку насмерть; я перепугался куда больше, чем она. Когда я наконец перебрался в другое кресло, пот градом катился у меня с лица. Тут как раз вошли другие гости, так что все вроде как отвлеклись от меня, и я смог малость оглядеться. Мне казалось, что у меня примерно десять пар рук и ног. И ботинки у меня были слишком большие и грубые. Затем я заметил, что сунул руки в карманы и насвистываю.

– О Перри... – начала Эмили, но оборвала фразу. Какой смысл что-то говорить?

– Я знал, что этонеприлично, и потому перестал свистеть и вынул руки из карманов... но тут же начал грызть ногти. В конце концов я сунул руки под себя и сел на них. Ноги я поджал под кресло и сидел так, пока нас не пригласили в столовую... сидел так крепко, что, когда в комнату вошла, переваливаясь как утица, толстая старая леди и все остальные ребята вскочили на ноги, я не встал... решил, что это вроде как ни к чему: вокруг было полно свободных стульев. Но потом мне пришло в голову, что это, наверное, какой-то выверт этикета и мне тоже надо было встать. Надо было?

– Разумеется, – сказала Эмили устало. – Разве ты не помнишь, как Илзи бранила тебя за это самое?

– Ох, забыл я... Илзи вечно меня чихвостит. Но век живи, век учись. Впредь уж не забуду, ручаюсь. Там были еще три или четыре малых – новый учитель французского и парочка банкиров – и несколько дам. Вышел я, уже не растянувшись на полу, и очутился на стуле между мисс Харди и толстой леди, о которой говорил. Я только взглянул на стол.... и вот тогда-то, Эмили, я узнал, что значит настоящий страх. Прежде я и не знал, что это такое – ей-богу, не знал. Ужасное чувство. Я по-настоящему струсил. Раньше я думал, что у вас в Молодом Месяце, когда приходят гости, всё по последнему слову светского шика, но такого, как за этим столом, я в жизни не видел – все такое сверкающее и блестящее, а уж вилок, и ложек, и всего прочего у каждого прибора столько, что хватит на всех, кто сел за стол. Возле моего прибора еще лежал кусок хлеба, завернутый в салфетку, и он вывалился и полетел на пол. Я почувствовал, что у меня по лицу и шее разливается краска. Или, как ты выражаешься, румянец смущения. Я никогда прежде не краснел, сколько себя помню. Я не знал, следует ли мне встать и поднять его или нет. Затем горничная принесла мне другой такой же. Я пользовался не той ложкой для супа, какой надо было, но очень старался не забыть все, что твоя тетя Лора говорила насчет того, как правильно есть суп. Первые несколько ложек прошли неплохо... а потом я заинтересовался словами одного малого за столом... и принялся заглатывать.

– Неужели ты и тарелку наклонил, чтобы вычерпать последнюю ложку? – спросила Эмили в ужасе.

– Нет, я как раз собирался ее наклонить, когда вспомнил, что это неприлично. Хотя было ужасно жалко оставлять эту последнюю ложку. Суп был ужасно вкусный, а я хотел есть. А вот эта славная старая дама рядом со мной свою тарелку наклонила и последнюю ложку вычерпала! С мясом и овощами дело у меня пошло неплохо, если не считать одного... Я подцепил кучу мяса и картош... картофеля на мою вилку и как раз нес ее ко рту, когда заметил, что миссис Харди смотрит на меня, и вспомнил, что мне не следовало наваливать столько на вилку... и я вздрогнул... и все это свалилось на мою салфетку. Я не знал, будет ли это по правилам этикета, если я сниму все это с салфетки и положу обратно в мою тарелку, так что решил оставить как есть. Пудинг был что надо... только я ел его ложкой... той, которой ел суп... а все остальные вилками. Но все равно мне было ужасно вкусно, и я насчет этих ложек-вилок не особенно задумывался. Вы в Молодом Месяце всегда едите пудинг только ложками.