Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

– Я часть Молодого Месяца... я останусь с моими родными, – сказала она себе.

За этим решением не стояли никакие сомнения – ей не требовались никакие помощники, чтобы принять его. Она испытывала глубокое внутреннее удовлетворение, пока шла по садовой дорожке к дому, который уже не смотрел на нее с упреком. Она застала Элизабет, Лору и кузена Джимми в кухне, залитой волшебным светом свеч.

– Тетя Элизабет, я не поеду в Нью-Йорк, – сказала она. – Я решила остаться здесь, с вами, в Молодом Месяце.

Тетя Лора радостно вскрикнула. Кузен Джимми воскликнул: «Ура!» Но тетя Элизабет, прежде чем заговорить, провязала еще один ряд чулка. А затем...

– Я знала, что тот, в ком течет кровь Марри, поступит именно так, – сказала она.

В понедельник вечером Эмили пошла прямо в Ашбурн. Уже вернувшаяся из Шарлоттауна мисс Ройал тепло приветствовала ее.

– Надеюсь, душенька, вы пришли сказать мне, что мисс Марри решила проявить благоразумие и позволила вам ехать со мной.

– Она сказала, что я могу решить этот вопрос сама.

Мисс Ройал радостно хлопнула в ладоши.

– Ах, вот и славно! Значит, все решено.

Эмили побледнела, но ее глаза казались черными: столько в них было искренности и глубокого чувства.

– Да, все решено... я не еду, – сказала она. – Я от всего сердца благодарю вас, мисс Ройал, но поехать с вами не могу.

Мисс Ройал растерянно уставилась на нее... мгновенно осознала, что спорить или уговаривать бесполезно... но все равно принялась спорить и уговаривать.

– Эмили... не может быть.. вы шутите. Почему вы не можете поехать со мной?

– Я не могу покинуть Молодой Месяц... я слишком его люблю... он слишком много значит для меня.

– А мне казалось, что вы хотите поехать со мной, – сказала мисс Ройал с упреком.

– Я хотела. И какая-то часть меня по-прежнему этого хочет. Но другая часть, глубоко внутри, отказывается ехать. Не считайте меня глупой и неблагодарной, мисс Ройал.

– Я, конечно, не считаю вас неблагодарной, – сказала мисс Ройал беспомощно, – но я... да, я думаю, что вы поступаете ужасно глупо. Вы просто упускаете шанс сделать блестящую карьеру. Детка, сможете ли вы создать что-нибудь значительное, оставшись здесь? Вы понятия не имеете, какие трудности встанут на вашем пути. Вы не сможете найти здесь материала для своих произведений... здесь совершенно неподходящая атмосфера... совершенно неподходящая...

– Я создам свою собственную атмосферу, – сказала Эмили, немного приободряясь. Она подумала, что так или иначе, а точка зрения мисс Ройал ничем не отличается от точки зрения миссис Сойер, и тон у нее явно покровительственный. – А что до материала... то люди живут здесь точно так, как в любом другом месте: страдают, радуются, грешат и мечтают точно так же, как в Нью-Йорке.

– Вы понятия об этом не имеете, – заявила мисс Ройал, довольно раздраженно. – Здесь вы никогда не сумеете написать ничего действительно стоящего... никакого крупного произведения. Здесь не найти вдохновения... вы будете чувствовать себя скованной во всех отношениях... редакторы крупных издательств и журналов будут отбрасывать ваши рукописи, едва увидев на них обратный адрес – остров Принца Эдуарда. Эмили, в творческом смысле вы совершаете самоубийство. И вы еще поймете это когда-нибудь в третьем часу пополуночи, когда будете лежать без сна. О, возможно, после нескольких лет упорной работы, вы обеспечите себе клиентуру в изданиях воскресных школ и сельскохозяйственных газетах. Но принесет ли это вам удовлетворение? Вы знаете, что нет. А еще мелкая зависть, царящая в этих маленьких чопорных городишках.... если вы сделаете что-то, чего никогда не сделают те, с кем вы когда-то ходили в школу, среди них найдутся такие, которые никогда и ни за что вам этого не простят. И все они будут думать, что вы героиня ваших собственных рассказов... особенно, если изображаете ее красивой и очаровательной. Если вы напишете любовную историю, они будут уверены, что вы написали о своей любви. Вы так устанете от вашей деревушки... вы будете знать всех живущих в ней... каковы они и какими могут быть при случае... это все равно что читать какую-нибудь книгу в двадцатый раз. О, я все это прекрасно знаю. «Я жила на свете, когда тебя еще не было», как сказала я, когда мне было восемь, моей шестилетней подружке. Вы впадете в уныние... роковой третий час ночи постепенно сокрушит вас... помните, в каждой ночи есть этот третий час... вы сдадитесь... вы выйдете замуж за этого вашего кузена...

– Ни за что.

– Ну, тогда за кого-нибудь другого, вроде него, и «остепенитесь»...

– Нет, я никогда не «остепенюсь»!– решительно заявила Эмили. – Никогда в жизни... Какая это скука быть «степенной»!

– И у вас будет гостиная, такая же, как эта гостиная тети Анджелы, – неумолимо продолжила мисс Ройал. – Фотографии на каминной полке... мольберт с увеличенным портретом кого-нибудь из родственников, в раме восемь дюймов шириной... красный плюшевый альбом, а на нем вязаная салфеточка... лоскутное одеяло в комнате для гостей... разрисованный вручную флаг в передней[128]... и – как заключительный штрих элегантности – спаржевый папоротник «украсит середину парадного стола в обеденной зале».

– Нет, – сказала Эмили серьезно, – все это не в традициях Марри.

– Ну, тогда эстетические эквиваленты всего этого. О, я как на ладони вижу всю вашу будущую жизнь в этом месте, где люди не видят дальше своего носа.

– Я вижу гораздо дальше, – сказала Эмили, гордо вскинув голову. – Я вижу звезды в вышине.

– Моя дорогая, я выразилась фигурально.

– Я тоже. Я знаю, мисс Ройал, что жизненные горизонты здесь довольно узки в некоторых отношениях... но небо принадлежит мне в той же мере, что и любому другому. Возможно, я не добьюсь успеха здесь... но если так произойдет, то, значит, я не добилась бы его и в Нью-Йорке. Некий фонтан живой воды высохнет в моей душе, если я покину землю, которую люблю. Я знаю, здесь меня ждут трудности и разочарования, но люди преодолевали препятствия и похуже. Знаете, та история, которую вы рассказали мне о Паркмане... о том, что несколько лет он мог писать лишь по пять минут в день... и ему потребовалось три года, чтобы написать одну из его книг... по шесть строчек в день на протяжении трех лет... я всегда буду вспоминать об этом, когда меня охватит уныние. Это поможет мне пережить все бессонные ночи, сколько бы их ни было в моей жизни.

– Что ж, – мисс Ройал развела руками, – сдаюсь. Я считаю, Эмили, что вы совершаете ужасную ошибку... но если в будущем я пойму, что была неправа, то так вам и напишу. А если вы обнаружите, что были неправы, то так и напишите мне, и тогда увидите, что я, как и прежде, готова вам помочь. Я даже не скажу: «Я же вам говорила». Можете прислать мне любой из ваших рассказов, который подходит для моего журнала, и попросить у меня любого совета, какой я только могу дать. Я завтра же уезжаю в Нью-Йорк. Я собиралась подождать июля только для того, чтобы увезти вас с собой. Но, если вы остаетесь, меня ничто не здесь не держит. Для меня невыносимо жить в таком месте, где все считают, что я действовала неумело и проиграла в матримониальной игре... и где все молодые девушки, кроме вас, так ужасно почтительны со мной... и где старые продолжают говорить мне, что я очень похожа на мою мать. Мама была оченьнекрасивой. Давайте попрощаемся и не будем затягивать с этим.

– Мисс Ройал, – горячо сказала Эмили, – вы ведь верите... по-настоящему верите... что я ценю вашу доброту? Ваше сочувствие и поощрение значили для меня больше... всегда будут значить для меня больше, чем вы можете представить.

Мисс Ройал украдкой провела носовым платком по глазам и, сделав изысканный реверанс, с шутливой торжественностью сказала:

– Спасибо за добрые слова, мэм.

Затем она слегка рассмеялась, положила руки на плечи Эмили и поцеловала ее в щеку.

– Все добрые пожелания, какие только произносили в этом мире про себя и вслух или писали на бумаге, – все они от меня – вам, – сказала она. – А еще я думаю, как было бы... хорошо... если бы какое-нибудь место на свете значило бы для меня так много, как значит для вас Молодой Месяц.

В три часа ночи все еще не сумевшая заснуть, но довольная Эмили вспомнила, что так и не увидела Чу-Чина.

Глава 25

Неуловимая любовь

«10 июня 19~

Вчера вечером Эндрю Оливер Марри сделал предложение Эмили Берд Старр.

Упомянутая Эмили Берд Старр ему отказала.

Приятно, что это позади. Я уже давно чувствовала, что этот момент приближается. Каждый вечер, когда Эндрю заходил к тете Рут, я чувствовала, что он пытается подвести разговор к чему-то серьезному, но у меня никогда не хватало духу поддержать такую беседу, и я всякий раз ухитрялась увести его в сторону каким-нибудь легкомысленным замечанием.

Вчера вечером я отправилась в Край Стройности – это одна из моих последних перед отъездом прогулок по нему. Я поднялась на поросший елями холм и оттуда смотрела вниз на лежащие в дымке и серебре лунного света поля. Тени папоротников и душистых диких трав вдоль опушки леса танцевали словно озорные эльфы. Вдали за гаванью, там, где перед тем горел закат, небо было полосой пурпура и янтаря. Но за моей спиной уже сгущалась темнота – темнота, которая с ее пряным запахом еловой смолы, была словно наполненная ароматами комната, в которой можно мечтать и рисовать в воображении чудесные картины. Уходя в Край Стройности, я всякий раз оставляю позади царство дневного света и знакомых вещей и оказываюсь в царстве теней, тайны и волшебства, где может произойти все, что угодно... может стать реальностью все, что мы вообразили. Там я могу поверитьв самое невероятное. Древние мифы, легенды, дриады, фавны, эльфы – все кажется реальным. Я пережила один из чудесных моментов моей жизни: мне показалось, что я покинула мое тело и стала свободна... Я уверена, что слышала то заветное «случайное слово» богов... и мне не хватало лишь какого-то еще неведомого языка, чтобы выразить все, что я видела и чувствовала.

И тут... появляется Эндрю, в безупречном костюме, чопорный и благовоспитанный.

Фавны... феи... чудесные мгновения... случайные слова... очертя голову бросаются наутек. Никакой новый язык уже не нужен.

«Как жаль, что бакенбарды исчезли вместе с предыдущими поколениями – они так подошли бы ему», – сказала я себе ясным и простым английским.

Я знала, что Эндрю пришел, чтобы сказать нечто особенное. В противном случае он не последовал бы за мной в Край Стройности, а благопристойно ожидал бы моего возвращения в гостиной тети Рут. Я знала, что мне все равно не избежать этого разговора, и решила покончить с надеждами моего кузена раз и навсегда. Выжидательная позиция тети Рут и всех домашних в Молодом Месяце в последнее время начала меня угнетать. Думаю, они все были совершенно уверены, что знают настоящую причину моего отказа поехать в Нью-Йорк: я не в силах расстаться с Эндрю!

Но я не собиралась позволить Эндрю сделать мне предложение при лунном свете в Краю Стройности. Обстановка могла бы околдовать меня и заставить принять его предложение. Так что, когда он сказал: «Очень мило здесь, давай задержимся ненадолго... я думаю, что, так или иначе, а нет ничего красивее природы», – я мягко, но решительно заявила, что, хотя природа, должно быть, весьма польщена таким комплиментом, для человека, склонного к чахотке, становится слишком сыро, а потому я должна вернуться домой.

Мы вошли в дом. Я села напротив Эндрю и уставилась на маленький обрезок вязальной пряжи тети Рут, лежащий на ковре. Я буду помнить цвет и форму этой ниточки до моего смертного часа. Эндрю заговорил отрывисто о маловажных вещах, а затем начал подбрасывать намеки... через два года он получит в банке должность управляющего... он считает, что люди должны вступать в брак, пока они еще молоды... и так далее. Он отчаянно путался в словах. Вероятно, я могла бы облегчить ему его задачу, но я ожесточилась, вспомнив, как он избегал меня в те ужасные дни скандала, связанного со старым домом Джона Шоу. Наконец он выпалил:

– Эмили, давай поженимся, когда... когда... как только у меня появится такая возможность.

Он казалось чувствовал, что должен добавить еще что-то, но не знал что именно... а потому повторил: «Как только у меня появится такая возможность», – и умолк.

Думаю, что я выслушала его, даже не зарумянившись от смущения.

– Зачем это нам нужно? – спросила я.

Эндрю ошеломленно смотрел на меня. Очевидно, не в традициях Марри так принимать предложение молодого человека.

– Зачем? Зачем? Затем, что... мне это было бы приятно, – запинаясь, выговорил он.

– Мне– нет, – отрезала я.

Эндрю несколько мгновений таращился на меня, пытаясь осознать невероятное – то, что ему отказали.

– Но почему? – наконец спросил он – его тон и манера были в точности такими, как у тети Рут.

– Потому что я тебя не люблю, – сказала я.

Эндрю вспыхнул – по-настоящему. Я знаю, он счел такие речи в моих устах неприличными.

– Я... я... думаю... всем это было бы приятно, – выговорил он с трудом.

– Мне – нет, – повторила я. Я сказала это тоном, смысл которого смог безошибочно понять даже Эндрю.

Он был так удивлен – не думаю, что у него были еще какие-то чувства, кроме удивления... он не испытывал даже разочарования. Он не знал, что ему делать и что ответить – Маррине уговаривают, – так что он просто встал и вышел без единого слова. Мне показалось, он хлопнул дверью, но потом я узнала, что это был всего лишь порыв ветра. А хорошо бы, он действительно хлопнул дверью Это позволило бы мне сохранить чувство собственного достоинства. Так унизительно отказать мужчине, а затем обнаружить, что он испытал при этом главным образом растерянность.

Необычная краткость визита Эндрю, вызвала у тети Рут подозрения, и на следующее утро она прямо спросила меня, что произошло. Тетя Рут начисто лишена всякой деликатности. Я ответила на ее вопрос так же прямо.

– Какие недостатки ты видишь в Эндрю? – спросила она ледяным тоном.

– Никаких... но он скучный. При наличии всех добродетелей в нем не хватает «изюминки», – сказала я, задрав нос.

– Надеюсь, ты не сделаешь куда более плохую партию, – сказала тетя Рут зловещим тоном, явно имея в виду Стоувпайптаун. Я могла бы успокоить тетю Рут и на этот счет, если бы захотела. На прошлой неделе Перри пришел, чтобы сообщить мне, что поступает на работу в юридическую контору мистера Эйбела в Шарлоттауне, где будет изучать право. Для него это огромная удача. Мистер Эйбел слышал его речь на межшкольных дебатах и, как я понимаю, с тех пор наблюдал за ним. Я от всей души поздравила Перри. Я действительно была в восторге.

– Жалованья мне хватит, чтобы платить за жилье и еду, – сказал Перри, – а на одежду я смогу зашибить какой-нибудь побочной работенкой. Мне придется самому пробивать себе дорогу. Тетя Том не желает мне помочь. Тызнаешь почему.

– Мне очень жаль, Перри, – сказала я, слегка рассмеявшись.

– Может, согласишься, Эмили? – сказал он. – Мне хотелось бы решить этот вопрос окончательно.

– Он уже решен окончательно, – сказала я.

– Думаю, я свалял ужасного дурака насчет тебя, – проворчал Перри.

– Это так, – сказала я сочувственно... но по-прежнему со смехом. Почему-то я не могу принимать Перри всерьез – точно так же, как Эндрю. У меня всегда такое чувство, что он только воображает, будто влюблен в меня.

– Более умного мужчину, чем я, тебе вряд ли удастся найти, – предостерег Перри. – Я далеко пойду.

– Я уверена, Перри, что так и будет, – сердечно сказала я, – и никто не будет радоваться твоим успехам больше, чем твой друг, Эмили Старр.

– О, друг, – сказал Перри недовольно. – Ты нужна мне не как друг. Но я всегда слышал, что Марри уговаривать бесполезно. Скажи мне, пожалуйста, одну вещь... Это, конечно, не мое дело... но... ты собираешься замуж за Эндрю Марри?

– Это не твое дело... но я несобираюсь, – сказала я.

– Что ж, – сказал Перри, выходя за дверь, – если передумаешь, дай мне знать. Меня это устроит... если я сам не передумаю.

Я описала здесь эту нашу встречу такой, какой она была на самом деле, ничего не прибавив и не убавив. Но... я также описала ее в моей «книжке от Джимми» – такой, какой ей следовалобыть. Я нахожу, что мне становится не так трудно, как прежде, заставлять моих воображаемых героев говорить о любви красноречиво. В придуманном мной диалоге мы с Перри выражались оч-ч-чень красиво.

Думаю, на самом деле Перри чувствовал себя несколько хуже, чем Эндрю, и я сожалела об этом. Перри очень нравится мне – как товарищ и друг. Мне ужасно жаль, что я обманула его надежды, но я знаю: он скоро оправится от разочарования.

Так что в следующем году только я одна останусь в Блэр-Уотер. Не знаю, какие я буду испытывать чувства. Смею думать, порой мне будет немного скучно... возможно, когда-нибудь в три часа ночи я пожалею, что не поехала с мисс Ройал. Но я намерена решительно взяться за упорный, серьезный труд. К альпийской вершине ведет долгий путь.

Но я верю в себя, и у меня всегда будет мой мир за завесой реальности.

********

Молодой Месяц

21 июня, 19~

Приехав сегодня вечером домой, я сразу почувствовала атмосферу явного неодобрения и поняла, что тете Элизабет уже известно все насчет Эндрю. Она была сердита, а тетя Лора огорчена, но никто ничего не сказал. В сумерки мы с кузеном Джимми обсудили все это в саду. Эндрю, похоже, чувствует себя довольно скверно с тех пор, как прошло оцепенение, вызванное неожиданным ударом. У него пропал аппетит, и тетя Адди с негодованием вопрошала, не рассчитываю ли я выйти за принца или миллионера, если еесын недостаточно хорош для меня.

Кузен Джимми думает, что я поступила совершенно правильно. Кузен Джимми счел бы, что я поступила совершенно правильно, даже если бы я убила Эндрю и закопала труп в Краю Стройности. Очень приятно иметь одноготакого друга, хотя в большом количестве они принесли бы человеку скорее вред, чем пользу.

********

22 июня, 19~

Не знаю, что хуже: когда делает предложение тот, кто не нравится, или когда не делает тот, кто нравится. То и другое довольно неприятно.

Я пришла к выводу, что тот взгляд Тедди в старом доме Джона Шоу был всего лишь игрой моего воображения. Боюсь, тетя Рут была права, когда говорила, что мою фантазию следует держать в узде. Сегодня в сумерки я бродила по саду. Сейчас июнь, но, несмотря на это, вечер выдался сырой и холодный, и мне было немного одиноко, неуютно и скучно... быть может, потому, что два рассказа, на которые я возлагала большие надежды, вернулись сегодня ко мне по почте. Вдруг я услышала донесшийся до меня из старого сада условный свист Тедди. Разумеется, я поспешила к нему. Со мной это всегда так: «Ты свистни, себя не заставлю я ждать»[129]... хотя я скорее умру, чем признаюсь в этом кому-либо, кроме моего дневника. Едва увидев его лицо, я поняла, что у него какие-то потрясающие новости.

Я не ошиблась. Он протянул мне письмо, адресованное «мистеру Фредерику Кенту». Я никак не могу запомнить, что полное имя Тедди – Фредерик... для меня он не может быть никем иным, кроме как Тедди. Ему дали стипендию в Монреальской Высшей Школе Дизайна – пятьсот долларов в течение двух лет. Я мгновенно пришла в такое же волнение, как и он... хотя под этим волнением было и другое, странное, сложное чувство – смесь страха, радостной надежды и ожидания... и я не смогла бы сказать, что в нем преобладало.

– Как тебе повезло, Тедди!– сказала я с легкой дрожью в голосе. – Ах, до чего я рада! Но твоя мама... что она об этом думает?

– Она позволила мне поехать... но ей будет очень одиноко и грустно, – сказал Тедди, мгновенно сделавшись очень серьезным. – Я хочу, чтобы она поехала со мной, но она никогда не согласится покинуть Пижмовый Холм. Мне ужасно тяжело оттого, что ей придется жить здесь совсем одной. Я... я хотел бы, чтобы она лучше относилась к тебе, Эмили. Тогда... ты могла бы оказать ей большую поддержку...

Я задумалась, приходит ли Тедди в голову, что я тоже могу нуждаться в некоторой поддержке. Наступило странное молчание. Мы шли по Завтрашней Дороге – она стала теперь такой красивой, что невольно спрашиваешь себя, неужели какое-то завтраможет сделать ее еще красивее – шли, пока не добрались до изгороди старого пастбища возле озера. Там мы остановились под елями, в серо-зеленом сумраке. Я вдруг почувствовала себя очень счастливой и в несколько минут одна часть моего существа посадила сад, купила дюжину серебряных чайных ложечек, заполнила припасами великолепные буфетные, навела порядок на чердаке и подшила мережкой дамастовую скатерть... а другая часть моего существа лишь стояла и ждала. Я только сказала один раз, что погода прекрасная (она вовсе не была прекрасной), а несколько минут спустя добавила, что, похоже, будет дождь (даже намека на него не было).

Но кто-то долженбыл что-то сказать.

– Я собираюсь упорно работать... и намерен извлечь как можно больше из этих двух лет учебы, – сказал наконец Тедди, глядя на Блэр-Уотер, и на небо, и на дюны, и на тихие зеленые луга – на все вокруг, только не на меня. – Тогда, возможно, когда они пройдут, я смогу поехать в Париж. Поехать заграницу... увидеть шедевры великих художников... пожить в их атмосфере... увидеть пейзажи, которые обессмертил их гений... это то, чего я жаждал всю мою жизнь. А когда я вернусь...

Тедди вдруг умолк и обернулся ко мне. Я увидела выражение его глаз и подумала, что он собирается поцеловать меня... я действительно так подумала. Не знаю, что я сделала бы, если бы мне не удалось закрыть мои собственные глаза.

– А когда я вернусь... – повторил он... и снова умолк.

– Что тогда? – спросила я. В этом моем дневнике я могу откровенно признаться, что сказала это не без приятной надежды.

– Тогда я добьюсь того, чтобы имя Фредерика Кента прозвучало на всю Канаду!– закончил свою фразу Тедди.

Я открыла глаза.

Тедди, нахмурившись, смотрел в тусклое золото вечернего озера. У меня снова возникло ощущение, что вечерний воздух мне явно вреден. Я содрогнулась, сказала несколько вежливых банальностей и оставила его там хмуриться дальше. Не знаю, оказался ли он слишком робок, чтобы поцеловать меня.... или просто не захотел.

Я могла быужасно влюбиться в Тедди Кента, если бы позволила себе это сделать... если бы он этого от меня хотел. Но он, очевидно, не хочет. Он не думает ни о чем, кроме своих честолюбивых надежд, успеха и карьеры. Он забыл о тех взглядах, которыми мы обменялись в старом доме Джона Шоу... забыл, как три года назад, сидя рядом со мной, на надгробном камне Джорджа Хортона, сказал, что я самая милая девушка на свете. За пределами нашего острова он встретит сотни милых девушек... он никогда больше не вспомнит обо мне.

Пусть будет так.

Если я не нужна Тедди, он не нужен мне. Таковы традиции Марри. Но ведь я лишь наполовину Марри. Есть и другая половина – Старр, и с ней тоже надо считаться. К счастью, у менятоже есть честолюбивые надежды и карьера, о которых я должна думать, и – как однажды сказал мне мистер Карпентер – ревнивая богиня, которой мне предстоит служить. И, возможно, эта богиня не потерпела бы никакой неверности ей.

У меня сразу три ощущения.

Внешне я сурова, сдержанна и верна традициям Марри.

А под этой сдержанностью какое-то другое чувство, и, если я пытаюсь его подавить, мне ужасно больно.

А под ним – странное чувство облегчения оттого, что я по-прежнему свободна.

********

26 июня 19~

Все в Шрузбури смеются над последней проделкой Илзи, и половина смеющихся глубоко возмущена. В нашем выпускном классе есть один важный и самодовольный ученик, который по воскресеньям выполняет обязанности привратника в церкви святого Иоанна. Илзи его терпеть не может. В прошлое воскресенье она нарядилась старушкой, одолжив наряд у бедной пожилой родственницы своей квартирной хозяйки: длинная широкая черная юбка с креповой каймой, вдовья шляпка и тяжелая черная вдовья вуаль. В таком наряде она просеменила по улице и в нерешительности остановилась перед ступенями церкви, словно не могла подняться по ним. Юное Самомнение увидело ее и, обладая, помимо чрезмерной важности, кое-какими приличными инстинктами, любезно пришло ей на помощь. Взяв ее трясущуюся руку в перчатке (рука действительно тряслась – Илзи под своей вуалью еле сдерживалась в конвульсиях хохота)... он провел ее, еле держащуюся на слабых, дрожащих ногах, вверх по ступеням, через притвор и во проходу до скамьи. Илзи благословила его прерывающимся голосом, вручила ему брошюрку на религиозные темы, просидела на скамье до конца воскресной службы, а затем той же семенящей походкой направилась домой. На следующий день эта история, разумеется, разошлась по всей школе, и бедный паренек подвергся таким насмешкам со стороны товарищей, что по этой пыткой вся его важность испарилась – по меньшей мере на время. Возможно, он извлечет большую пользу из этого происшествия.

Конечно же, я отругала Илзи. Она веселое, дерзкое существо и никогда заранее не взвешивает последствия своих поступков. Она всегда будет делать то, что взбредет ей в голову... даже если ей захочется вдруг пройтись колесом по проходу между скамьями в церкви. Я люблю ее ... люблю... люблю! И не знаю, что буду делать без нее в следующем году. Наши дороги расходятся... и будут расходиться все дальше и дальше... а, когда мы случайно встретимся, окажемся совсем чужими друг другу. О, я знаю это... точно знаю.

Илзи пришла в ярость из-за «нахальства» Перри – так она выразилась насчет его надежд на то, что я когда-нибудь соглашусь выйти за него замуж.

– О, это не было нахальством с его стороны... это было снисхождением, – сказала я со смехом. – Перри принадлежит к великому герцогскому роду Карабасов[130].

– О, разумеется, он добьется успеха. Но от него всегда так и будет нести Стоувпайптауном, – отвечала Илзи.

– Илзи, ну почему ты всегда так сурова к нему? – запротестовала я.

– Он такой болтун и болван, – мрачно заявила Илзи.