Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

– Нелепее ничего не придумаешь!– заявила тетя Рут. – Никто из Марри никогда не занимался сбором денег на подписку. Элизабет меня удивляет. Просто неприлично для двух молодых девушек три дня бродить в одиночестве по деревням.

– Что, по вашему мнению, может с нами случиться? – спросила Эмили.

– Много всего может случиться!– сурово отвечала тетя Рут.

И она была права. Много всего могло случиться (да и случилось!) за время этого похода, но в четверг Эмили и Илзи в приподнятом настроении покинули Шрузбури – две легкомысленные школьницы, ищущие во всем забавную сторону и полные решимости славно провести время. Особенный духовный подъем испытывала Эмили. В тот день она получила еще одно тоненькое письмецо с адресом третьеразрядного журнала на уголке конверта. Ей было предложено три подписки на указанный журнал за «Ночь в саду» – заключительное стихотворение из ее «Хроник старого сада», которое она и кузен Джимми считали жемчужиной всего сборника. Эмили оставила «Хроники старого сада» под замком в шкафчике на каминной полке в своей комнатке в Молодом Месяце, но собиралась этой же осенью предложить разным журналам стихотворения, которыми завершались все очерки в этом сочинении. То, что первое стихотворение приняли так быстро, было хорошим предзнаменованием.

– Ну, вот, мы двинулись в путь, – сказала она, – «через горы, через долы» – какая волнующая старая фраза![60] Все, что угодно,может ждать нас вон за теми холмами.

– Надеюсь, мы соберем немало полезного материала для наших очерков, – практично заметила Илзи.

После того как директор школы, мистер Харди, объявил ученикам первого курса, что в предстоящем полугодии им предстоит написать несколько очерков, Эмили и Илзи решили, что по меньшей мере в одном из очерков каждая изложит свои впечатления от этого похода по окрестностям Шрузбури. Так что они преследовали сразу две цели.

– Я предлагаю за этот вечер обойти все дома, который стоят вдоль Западной дороги и примыкающих к ней боковых дорог – до самого Охотничьего ручья, – сказала Эмили. – К закату мы как раз до него доберемся. Тогда у нас будет возможность пройти тропинками через леса за бухтой Молверн и выйти на опушку совсем близко от Уилтни. Тогда это займет у нас всего полчаса, а если идти по дороге вдоль бухты, то потребуется целый час. Какой прелестный день!

День в самом деле был прелестный – такой волшебный, чудный день может подарить только сентябрь, когда ненадолго, украдкой вдруг возвращается лето. Кругом купались в солнечном свете урожайные поля, суровое очарование северных елей превращало каждую тропу в истинное чудо, золотарник узкой полосой обрамлял изгороди, а на палах[61] вдоль уединенных дорог среди холмов горели жертвенные огни кипрея[62]. Но девушки скоро поняли, что сбор денег по подписке не ахти какое веселье – хотя, разумеется, как не преминула отметить Илзи, интересные проявления человеческой природы для будущих очерков попадались в изобилии.

Один старик, к которому они зашли, произносил «гм» после каждой фразы Эмили, а когда его наконец попросили подписаться на иллюстрированное издание, ворчливо сказал «нет».

– Я рада, что на этот раз вы не произнесли «гм», – сказала Эмили. – Это становилось однообразно.

Старик растерянно уставился на нее... потом рассмеялся.

– Ты родня «гордым Марри»? В юности я работал одно время на ферме, которую они зовут Молодым Месяцем. У одной из «девочек Марри» – Элизабет ее звали – была манера ужасно высокомерно смотреть на человека – точь-в-точь как у тебя.

– Моя мать была Марри.

– Я так и подумал. На тебе печать их породы. Ну, вот вам два доллара и можете занести мое имя в список. Я предпочел бы сначала взглянуть на это иллюстрированное издание, а уж потом подписываться. Я против того, чтобы покупать кота в мешке. Но стоит заплатить два доллара за такое зрелище: гордая Марри приходит просить старого Билли Скотта о подписке.

– Почему ты не убила его взглядом? – спросила Илзи, когда они отошли от дома.

Эмили шагала решительным шагом, с высоко поднятой головой и сердитыми глазами.

– Я вышла собирать деньги на иллюстрированное издание, а не делать женщин вдовами. Я знала, что не все пойдет как по маслу.

Попался им и другой мужчина, который ворчал все время, пока слушал объяснения Эмили... а потом, когда она была готова к отказу, подписался на пять экземпляров.

– Ему нравится разочаровывать людей, – сказала она Илзи, когда они вышли из дома. – Так что он охотнее приятно их разочарует, чем оправдает их худшие ожидания.

Еще один мужчина многословно бранился («ни на что в частности, но просто в общем и целом», как выразилась Илзи), а еще один старик был уже готов подписаться, когда в разговор вмешалась его жена.

– Я на твоем месте, отец, не стала бы этого делать. Редактор этой газеты – язычник.

– Это, конечно, бесстыдство с его стороны, – сказал «отец» и снова положил деньги в бумажник.

– Восхитительно!– пробормотала Эмили, когда ее уже не могли слышать в доме. – Надо записать это в мою «книжку от Джимми».

Как правило, женщины встречали их более вежливо, чем мужчины, но подписывались реже. Единственной подписавшейся женщиной стала пожилая особа, чье сердце Эмили покорила тем, что сочувственно выслушала длинный рассказ о красоте и добродетелях любимого покойного кота старушки... хотя надо признать, что под конец она шепнула, обращаясь к Илзи: «Шарлоттаунские газеты, пожалуйста, напечатайте все это».

Самым тяжким испытанием для девушек стала встреча с мужчиной, который угостил их тирадой оскорбительных замечаний, поскольку политическая линия «Таймс» не соответствовала его личным убеждениям, и он, похоже, считал, что ответственность за это несут посетительницы. Когда он сделал паузу, чтобы перевести дух, Эмили встала и, спокойно сказав:

– Пните собаку... вам сразу станет легче, – вышла из комнаты.

Илзи побелела от гнева.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что бывают такие отвратительные люди?—воскликнула она. – Задать нам такую головомойку, как будто это мы отвечаем за политику «Таймс»! Что ж... «Человеческая натура с точки зрения сборщика пожертвований» – такова будет тема моего очерка. Я опишу этого человека и присочиню, будто я сказала ему все, что мне хотелось ему сказать и что я на самом деле не сказала!

Эмили рассмеялась... и успокоилась.

– Тебеможно. А яне могу позволить себе даже такой мести – так как связана обещанием, которое дала тете Элизабет. Я буду строго придерживаться фактов. Идем! Не будем больше думать об этом грубияне. В конце концов, мы уже получили довольно много заказов на подписку... а вон там роща белых берез, в которой, вполне вероятно, живет дриада... и то облако над елями выглядит как легкий золотистый призракоблака.

– И все же я хотела бы стереть этого старого вампира в порошок, – проворчала Илзи.

Они зашли в следующий дом, где их ждали только приятные впечатления и приглашение к ужину. К тому времени, когда солнце опустилось за горизонт, они уже собрали неплохой урожай заказов, а также накопили достаточно впечатлений, чтобы надолго обеспечить себе веселые воспоминания и шутки, понятные только им двоим. Было решено больше в этот вечер подписчиков не искать. Они еще не дошли до Охотничьего ручья, но Эмили показалось, что будет удобнее пройти кратчайшим путем через лес прямо от того места, где они оказались ко времени заката. Леса, тянувшиеся вдоль бухты Молверн, занимали не такую уж большую площадь, так что, где бы они ни вышли на северную опушку, до Уилтни будет рукой подать.

Девушки перелезли через изгородь на поросшее пушистыми астрами пастбище, поднялись по отлогому склону холма, и углубились в леса, пересеченные в разных направлениях десятками тропинок. Привычный мир остался за спиной: они были одни в прекрасном царстве нетронутой человеком природы. Эмили эта прогулка по лесу показалась чересчур короткой, в то время как усталая Илзи, подвернувшая в тот день ногу на камешке, нашла ее неприятно длинной. Эмили нравилось все вокруг... ей было приятно смотреть на сверкающую золотом кудрей голову Илзи, скользящую на фоне серо-зеленых стволов под длинными качающимися ветвями... она с удовольствием вслушивалась в едва различимые, волшебные посвисты засыпающих птиц... ее восхищали озорные, перешептывающиеся в сумрачных вершинах деревьев вечерние ветерки и пленял невероятно тонкий аромат лесных цветов... ей нравились маленькие папоротнички, легко скользившие по шелковистым щиколоткам ступающей по ним Илзи... ее очаровал стройный, манящий силуэт, на миг вспыхнувший яркой белизной в дальнем конце извилистой тропинки – была то береза или лесная нимфа? Неважно... этот чудный силуэт принес ей то острое ощущение восторга, которое она называла «вспышкой» – бесценное переживание, неожиданные краткие мгновения которого стоили долгих периодов обычного существования. Эмили, думая о прелести этой лесной дороги, но никак не о том, куда эта дорога ведет, рассеянно следовала за прихрамывающей Илзи, пока наконец деревья, совершенно неожиданно, не расступились... Девушки стояли на опушке. Перед ними было нечто вроде заброшенного пастбища, а за ним в ясном послезакатном свете неба тянулась длинная, спускающаяся вниз долина, довольно голая и унылая, с разбросанными тут и там фермами, которые не выглядели ни зажиточными, ни уютными.

– Что это... где мы? – растерянно произнесла Илзи. – На Уилтни совсем непохоже.

Эмили вдруг очнулась от задумчивости и попыталась определить, где же они находятся. Единственным ориентиром мог служить высокий шпиль на холме, в десятке миль от них.

– Вон там шпиль католической церкви на Индейском мысе, – сказала она бесстрастно. – А там под холмом, вероятно, дорога на Хардскрэбл. Мы, должно быть, где-то свернули не туда... и вышли на восточную опушку, а не на северную.

– Тогда мы в пяти милях от Уилтни, – сказала Илзи в отчаянии. – Мне ни за что не пройти такое расстояние... да и вернуться обратно, через эти леса, мы тоже не сможем: через четверть часа уже будет тьма кромешная. Что же, ох что же нам делать?

– Признать, что мы заблудились, и превратить результат нашей оплошности в прекрасное приключение, – невозмутимо отвечала Эмили.

– О да, мы заблудились – и еще как!– простонала Илзи, с трудом вскарабкиваясь на покосившуюся изгородь и усаживаясь на верхней перекладине. – Но я не понимаю, каким образом нам удастся сделать из этого прекрасное приключение. Мы не можем провести на этой опушке всю ночь. Единственное, что остается, – это спуститься в долину. Может быть, нас приютят в каком-нибудь из этих домов. Но меня эта мысль в восторг не приводит. Если это дорога на Хардскрэбл, то живут на ней люди бедные... и грязные. Я слышала от моей тети Нет жуткие истории о дороге на Хардскрэбл.

– А почему мы не можем остаться здесь на всю ночь? – спросила Эмили. Илзи взглянула на нее внимательно, чтобы понять, не шутка ли это... и поняла, что не шутка.

– Как же тут можно спать? Повиснув на изгороди?

– Спать можно вон на том стоге сена, – Эмили указала рукой в сторону. – Он недоделанный – как все у здешних нерадивых фермеров. Верхушка плоская... сбоку прислонена лестница... сено сухое и чистое... ночь по-летнему теплая... комаров в это время года нет... от росы нас защитят наши плащи, которыми мы накроемся. Почему бы не заночевать здесь?

Илзи взглянула на стог сена в углу маленького пастбища... и одобрительно рассмеялась.

– Но что скажет тетя Рут?

– Тете Рут нет никакой необходимости знать об этом. На этот раз я проявлю скрытность – и еще какую! К тому же, мне всегда хотелось провести ночь под открытым небом. Это всегда было одним из тех моих тайных желаний, которые казались мне совершенно неосуществимыми – при моих тетках и всех их вечных запретах. А теперь то, чего я желала, упало мне прямо в руки, как чудный подарок, брошенный с небес богами. Такая удача, что даже не верится!

– А вдруг пойдет дождь? – покачала головой Илзи; впрочем, план Эмили представлялся ей очень соблазнительным.

– Не пойдет... на небе никаких облаков, кроме вон тех – больших, пушистых, розово-белых, громоздящихся над Индейским мысом. Такие облака всегда вызывают у меня желание взмыть в небо на крыльях, словно орел, и потом кинуться с высоты вниз, прямо в них.

Взобраться на маленький стог оказалось совсем нетрудно. Они опустились на сено со вздохом удовлетворения, вдруг осознав, что устали больше, чем им прежде казалось. От сена, в котором были лишь дикорастущие душистые травы маленького пастбища, исходил неописуемо соблазнительный запах – такой, какого не может быть ни у какого культурного клевера. Им не было видно ничего, кроме необъятного неба, нежно-розового, кое-где пронизанного светом ранних звезд, да туманной кромки верхушек деревьев, окружающих пастбище. На фоне бледнеющего золота запада проносились темные силуэты летучих мышей и ласточек... мхи и папоротники за изгородью под деревьями источали нежные ароматы... несколько осин в уголке пастбища переговаривались звонким шепотом о лесных секретах. Девушки дружно рассмеялись – просто от озорной радости. Они вдруг почувствовали на себе действие первобытных, диких чар природы: белая магия неба и темная магия лесов соткали покров могучего волшебства.

– Такая прелесть кажется нереальной, – пробормотала Эмили. – Все вокруг до болипрекрасно. Я боюсь громко говорить – вдруг это чудо исчезнет. Неужели мы с тобой, Илзи, злились на того ужасного старика с его дурацкой политикой? Да ведь его не существует – во всяком случае, в этоммире. Я слышу, легкие, очень легкие шаги Женщины-ветра, бегущей по склону холма. Я всегда буду представлять себе ветер как живое существо. Она сущая мегера, когда дует с севера... одинокая искательница, когда дует с востока... смеющаяся девушка, когда приходит с запада... а в эту ночь она маленькая неприметная фея, приходящая с юга.

– Как ты такие штуки придумываешь? – спросила Илзи. Этот вопрос – по какой-то таинственной причине – всегда вызывал у Эмили раздражение.

– Я их не придумываю... они приходятко мне, – отвечала она довольно отрывисто.

Илзи не понравился ее тон.

– Ради всего святого, Эмили, брось ты свои чудачества!– воскликнула она.

На секунду чудесный мир в котором Эмили жила в ту минуту, задрожал и заколебался, как потревоженное отражение на поверхности воды. Затем...

– Давай не будем ссориться здесь, – взмолилась она. – А то вдруг одна из нас столкнет другую со стога.

Илзи разразилась смехом. Никто не может рассмеяться и остаться сердитым. Так что их чудесная ночь под звездным небом не была омрачена ссорой. Некоторое время они шепотом беседовали о школьных секретах, мечтах и тревогах. Они даже поговорили о том, как когда-нибудь, вероятно, выйдут замуж. Конечно, им не следовало говорить об этом, но они поговорили. Илзи, судя по всему, оценивала свои матримониальные шансы несколько пессимистично.

– Я нравлюсь мальчикам как хороший друг, но мне не верится, что кто-нибудь когда-нибудь действительно меня полюбит.

– Чушь!– успокаивающе заявила Эмили. – Девять из каждых десяти мужчин влюбятся в тебя.

– Но мне будет нужен именно десятый, – хмуро возразила Илзи.

А затем они поговорили почти обо всем, что только есть в мире, и под конец заключили торжественное соглашение: какая бы из них ни умерла первой, она непременно появится перед другой, если только это возможно. Сколько таких взаимных обещаний было дано! И оказалось ли хоть одно выполнено?

Затем Илзи начала зевать и скоро уснула. Но Эмили не спала – ей не хотелось спать. Она чувствовала, что ночь слишком хороша, чтобы просто закрыть глаза и уснуть. Ей хотелось лежать без сна и наслаждаться, думая о самых разных вещах.

Эмили всегда оглядывалась на ту ночь, проведенную под звездами, как на определенную веху в своей жизни. Всё, что было в этой ночи, отвечало состоянию ее души. Эта ночь наполняла душу Эмили своей красотой, которую ей, Эмили, предстояло потом передать миру. Ей хотелось придумать какое-нибудь волшебное слово, которое смогло бы выразить эту красоту.

Взошла полная луна. Что это? Неужели старая колдунья в островерхой шляпе пронеслась мимо луны на помеле? Нет, это была всего лишь летучая мышь и верхушка болиголова возле изгороди. Эмили сразу же сочинила об этом стихотворение: его звучные строки сами собой вдруг зазвучали в ее голове. Больше всего она любила писать прозу... но и стихи всегда сочиняла охотно. В эту ночь верх одержала поэтическая сторона ее натуры, и все ее мысли слагались в рифмованные строки. Низко в небе над Индейским мысом висела громадная пульсирующая звезда. Эмили смотрела на нее и вспоминала детские фантазии Тедди о его прежней жизни на звезде. Эта мысль завладела ею, и вскоре в воображении она уже жила на какой-то счастливой планете, вращающейся вокруг той звезды – далекого, яркого солнца. Затем в небе зажглось северное сияние: потоки бледного огня... световые копья небесных армий... призрачные, неуловимые полчища, то отступающие, то приближающиеся. Эмили лежала неподвижно и в восторге следила за ними. Ее душа омывалась и очищалась в этой громадной сверкающей небесной купели. Она была высшей жрицей красоты и принимала участие в священных ритуалах, поклоняясь своей богине... и знала, что ее богиня улыбается ей.

Она была рада, что Илзи спит. Любое человеческое общество – даже общество самого дорогого и самого совершенного человека – было бы чуждо ей в те часы. Она была самодостаточна и для полноты блаженства ей не требовалось ни любви, ни дружбы, ни иных человеческих чувств. В жизни любого человека такие мгновения бывают редко, но, когда они приходят, существование становится невыразимо чудесным, словно смертное на миг становится бессмертным... словно человеческое на миг поднимается до божественного... словно вся уродливость мира исчезает и остается только безупречная красота... О красота!.. Эмили трепетала в исступленном восторге перед этой красотой. Она любила красоту, наполнявшую в эту ночь все ее существо как никогда прежде. Она боялась двигаться и даже дышать, чтобы не нарушить этот поток красоты, который лился в нее. Жизнь казалась чудесным музыкальным инструментом, из которого можно извлечь божественную гармонию звуков.

– О Боже, сделай меня достойной твоего послания... о, сделай меня достойной!– молилась она. Сможет ли она когда-нибудь стать достойной такого послания... осмелится ли она донести хотя бы часть очарования этого «божественного диалога» до мира корыстного торгашества и крикливых улиц? Она должнадонести его... она не может скрывать его от других. Но услышит ли будничный мир... поймет ли... прочувствует ли? Да, но только если она оправдает божественное доверие и, равнодушная к порицанию и похвале, поведает то, что было ей открыто. Высшая жрица красоты... нет, она не будет служить ни у какого иного алтаря!

И в этом восторженном состоянии она уснула, увидела во сне, что она Сафо, бросающаяся в море с Левкадской скалы[63]... и, пробудившись на земле, увидела испуганное лицо Илзи, глядящей на нее с верхушки стога. К счастью, вместе с ней вниз соскользнула такая охапка сена, что она смогла сказать – хоть и без особой уверенности:

– Кажется, я все еще цела.

Глава 13

Убежище

Если вы заснули, внимая гимнам богов, пробудиться в результате бесславного падения со стога сена – чересчур резкое отрезвление. Зато это падение пробудило их как раз во время, чтобы они смогли увидеть восход солнца над Индейским мысом, ради которого стоило пожертвовать несколькими часами бесчувственного сна.

– А ведь я могла никогда так и не узнать, как чудесна паутинка, усеянная бусинками росы, – сказала Эмили. – Посмотрина нее... она качается между теми двумя высокими, похожими на перышки, травинками.

– Напиши об этом стихотворение, – поддразнила Илзи, немного рассерженная после только что пережитой тревоги за подругу.

– Как твоя подвернутая вчера нога?

–О, нога в порядке. Но волосы совсем мокрые от росы.

– У меня тоже. Ничего, мы пока не будем надевать шляпы – понесем их в руках, и солнце нас скоро высушит. Совсем неплохо отправиться в путь пораньше. Мы сможем вернуться назад, к цивилизации и посторонним наблюдателям тогда, когда это будет для нас безопасно. Только нам придется позавтракать сухим печеньем из моей сумки. Не стоит искать дом, в котором нас могли бы угостить завтраком – ведь у нас нет никакого разумного ответа на вопрос, где мы провели ночь. Илзи, поклянись, что ты никогда не расскажешь об этом приключении ни одной живой душе! Оно было прекрасно... но останется прекрасным лишь до тех пор, пока о нем известно только нам с тобой. Вспомни, к чему привело то, что ты рассказала о нашем купании при луне.

– У людей такие дрянные мозги, – проворчала Илзи, соскальзывая со стога на землю.

– Ах, только взгляни на Индейский мыс. Думаю, в такую минуту я могла бы стать солнцепоклонницей.

В лучах восхода Индейский мыс казался великолепной огненной горой. Дальние холмы окрасились в чудный лиловый цвет, отчетливо выделяясь на фоне ослепительно яркого неба. Даже пустынная, некрасивая дорога на Хардскрэбл преобразилась и сверкала серебристой дымкой. Поля и леса были восхитительны в слабом жемчужном блеске первых солнечных лучей.

– На рассвете мир всегда снова становится на несколько мгновений молодым, – пробормотала Эмили.

Затем она вытащила из сумки свою «книжку от Джимми» и записала эту фразу!

В тот день их ждали обычные приключения сборщиков любых пожертвований. Некоторые люди отказывались подписываться – очень нелюбезно; некоторые подписывались – весьма любезно; некоторые отказывались так мило, что оставляли приятное впечатление; некоторые подписывались с таким неприветливым видом, что Эмили думала: уж лучше бы они отказались. Но в целом события первой половины этого дня доставили девушкам немало удовольствия – особенно после того, как несколько блюд отличного раннего обеда на гостеприимной ферме заполнили ноющую пустоту в желудке, оставшуюся там после сухого печенья и ночевки на стоге сена.

– Не видали ли вы на пути какого-нибудь заблудившегося ребенка? – спросила у них хозяйка.

– Нет. Кто-то из детей потерялся?

– Маленький Аллан Брадшо, сынишка Уилла Брадшо. Они живут ниже по реке у мыса Молверн... Со вторника никак не найдут мальчугана. Он вышел из дома в то утро, что-то напевая, и с тех пор его не видели и не слышали.

Эмили и Илзи обменялись испуганными взглядами.

– Сколько ему лет?

– Только семь... к тому же единственный ребенок в семье. Говорят, его бедная мамаша совсем с ума сошла от горя. Все здешние мужчины ищут его два дня, но ни единого следа найти не могут.

– Что могло с ним случиться? – спросила побледневшая от ужаса Эмили.

– Загадка. Некоторые думают, что он упал с причала на мысе. От их дома до причала всего четверть мили, и он любил там сидеть и следить за кораблями. Но в то утро никто не видел его ни на пристани, ни возле моста. А к западу от фермы Брадшо – сплошь трясина, одни болота да пруды. Поэтому некоторые думают, что он, должно быть, забрел туда, сбился с дороги и погиб – помните, вечером во вторник было ужасно холодно. Так его мать думает... и, на мойвзгляд, она права. Если бы он был где-то еще, его уже нашли бы мужчины, которые отправились на поиски. Они прочесали все окрестности.

Эта история не давала покоя Эмили весь оставшийся день: она шагала подавленная услышанным. Известия о такого рода происшествиях всегда тяжело действовали на нее. Мысль о несчастной матери ребенка была невыносима. А мальчуган... где он сейчас? Где он был в прошлую ночь, когда она лежала, свободная и беспечная, на сене, с упоением глядя в небо? Эта ночь была не слишком холодна... но предыдущая... Эмили содрогнулась, вспомнив предыдущую ночь, когда до самого рассвета бушевал ужасный осенний шторм с потоками града и обжигающе холодного дождя. Неужели он был в это время под открытым небом... бедный заблудившийся мальчуган?

– О, это невыносимо!– простонала она.

– Ужасно, – согласилась Илзи, на ее лице тоже было написано страдание, – но мыничего не можем сделать. Так что бесполезно и думать об этом. Ох... – Илзи вдруг топнула ногой, – я думаю, отец был прав, когда не верил в Бога. Такой кошмар... как могло это случиться, если естьБог... порядочныйБог, во всяком случае?

– К этомуБог не имеет никакого отношения, – твердо сказала Эмили. – Ты знаешь, что Высшая Сила, сотворившая прошлую ночь, не могластать причиной такого ужасного конца для ребенка.

– Ну, во всяком случае, Бог не предотвратил этого конца, – возразила Илзи; она так жестоко страдала, что хотела призвать весь мир к суду своего страдания.

– Может быть, маленького Аллана Брадшо еще найдут. Его должнынайти!– воскликнула Эмили.

– Живым не найдут, – гневно отозвалась Илзи. – Нет, не говори мне о Боге. И вообще не говори со мной об этом. Я должна забыть... иначе сойду с ума.

Илзи, еще раз топнув ногой, прогнала от себя все мысли о пропавшем мальчике. Эмили попыталась сделать то же самое. Правда ей это не совсем удалось, но она заставила себя поверхностно сосредоточиться на том деле, ради которого они с Илзи предприняли этот поход, хотя знала, что в глубине ее души по-прежнему таится ужас. Ей лишь ненадолго удалось забыть об этом ужасе – когда, шагая по дороге вдоль реки Молверн, они обогнули мыс и в чаше крошечного залива на фоне крутого зеленого холма увидели маленький домик. На холме тут и там, на небольшом расстоянии друг от друга, росли стройные молодые елочки, похожие на высокие, узкие пирамиды. Поблизости не было видно ни одного другого дома – лишь прелестный безлюдный, продуваемый ветрами осенний пейзаж с бурной серой рекой и красные, поросшие соснами вершины холмов.

– Это мой дом, – сказала Эмили.

Илзи в растерянности уставилась на нее.

– Твой?

– Да. Конечно, он не принадлежитмне. Но разве тебе никогда не встречались дома, о которых ты точно знаешь, что они твои, и неважно, кому они принадлежат?

Нет, Илзи таких домов не видела. Она не имела ни малейшего понятия, о чем говорит ей Эмили.

– Да я совершенно точно знаю, кому принадлежит этот дом, – сказала она. – Мистеру Скоуби из Кингспорта. Это его новая дача. Я слышала, тетя Нет говорила об этом домике в прошлый раз, когда я была в Уилтни. Дачу достроили всего несколько недель назад. Хорошенький домик, но маловат – на мой вкус. Ялюблю большие дома... мне не нравится чувство тесноты и толчеи... особенно летом.

– Большому дому трудно обрести индивидуальность, – сказала Эмили задумчиво. – А вот у маленьких домов она почти всегда есть. У этого домика она очень яркая. Нет ни линии, ни угла, который не был бы выразителен... и эти окна с переплетами – просто прелесть... особенно то маленькое, под самым свесом крыши над парадной дверью. Оно прямо-таки улыбается мне. Посмотри, как оно сияет, словно бриллиант, в солнечном свете на форе темной дранки. Этот маленький домик приветствует нас. Милый дружелюбный домик, я тебя люблю... я тебя понимаю. Как сказал бы Старый Келли: «Пусть ни одна слеза не прольется под твоей крышей». Люди, которые будут жить в твоих стенах, должно быть, очень славные – иначе они никогда не придумалибы тебя. Если бы я жила под твоей крышей, любимый, вечером я всегда стояла бы у того западного окошка и махала рукой кому-то, кто возвращается домой. Именно для этого оно было сделано: окно как рама для картины любви и гостеприимства.

– Когда ты кончишь беседовать со своим домом, нам придется поторопиться, – предостерегла Илзи. – Надвигается гроза. Видишь те облака... и тех чаек. Так далеко от берега чайки залетают только перед бурей. Дождь может пойти в любую минуту. В эту ночь мы не сможем спать на стоге сена, друг мой Эмили.

Эмили медленно прошла мимо маленького домика, но продолжала с любовью оглядываться на него. Это был такой милый домик – с трапециевидными фронтонами, с крышей красивого темно-коричневого цвета, во всем его облике было что-то сердечное, говорившее о добрых семейных шутках и секретах. Она раз пять обернулась, чтобы взглянуть на него, пока они поднимались на крутой холм, и, когда домик наконец исчез из вида, печально вздохнула.

– Ужасно не хочется покидать его. У меня престранное чувство, Илзи... словно он зоветменя... словно я должнак нему вернуться.

– Не глупи, – сказала Илзи раздраженно. – Вот... уже дождик накрапывает! Если бы ты не торчала так долго возле твоего благословенного домишки, мы сейчас уже были бы на большой дороге и недалеко от жилья. Брр, ну и холодина!

– Ночь будет ужасной, – сказала Эмили тихо. – Ох, Илзи, где сегодня этот бедный мальчуган? Как я хотела бы знать, нашли ли они его.

– Прекрати!– рявкнула Илзи. – Ни слова больше о нем. Это кошмарно... это чудовищно... но что мыможем сделать?

– Ничего. Это самое ужасное. Кажется, что нехорошо продолжать заниматься своим делом и предлагать людям подписку, когда ребенка так и не нашли.

К этому времени девушки добрались до главной дороги. Остаток дня прошел не слишком приятно. Время от времени налетали обжигающе холодные ливни, а в промежутках между ними мир под свинцово-темным небом был неуютным, мокрым и холодным, со стонами и зловещими вздохами порывистого ветра. На каждой ферме, куда они заходили, им напоминали о потерявшемся ребенке, так как дома оставались только женщины и только с ними приходилось говорить о подписке: все мужчины ушли на поиски мальчика.

– Хотя теперь это уже бесполезно, – мрачно сказала одна фермерша. – Ну, может быть, только тело найдут. Столько времени прошло. Он не мог выжить. Я просто ни готовить, ни есть не могу – все думаю о его бедной матери. Говорят, она почти с ума сошла... и меня это не удивляет.

– А вот старая Маргарет Макинтайр, как я слышала, принимает это довольно спокойно, – отозвалась женщина постарше, которая, сидя у окна, сшивала кусочки лоскутного одеяла. – Странно, что она не разволновалась. Ведь маленький Аллан, похоже, был ее любимцем.

– О, Маргарет Макинтайр ни разу ни из-за чего не взволновалась за последние пять лет – с тех пор как ее собственный сын Нил замерз насмерть на Клондайке. Кажется, все ее чувства замерзли тогда вместе с ним. Она с тех самых пор немного не в себе. Уж она-то не станет тревожиться из-за внука... только улыбнется и еще раз расскажет, как она отшлепала короля.

Обе женщины рассмеялись. Эмили, с ее инстинктом рассказчицы, сразу почуяла интересную историю. Ей очень хотелось задержаться, чтобы узнать подробности, но Илзи призвала ее поторопиться.

– Мы должны идти, Эмили, а иначе нам ни за что не добраться в Сен-Клер до ночи.

Скоро они поняли, что добраться все равно не удастся. К закату до Сен-Клер оставалось еще три мили, и все предвещало бурю.