Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Восхождение"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Но даже взгляд Марри, хоть и мог сокрушить конкретного оскорбителя, не мог положить конец возмутительным сплетням. Эмили чувствовала себя совершенно несчастной, не сомневаясь, что все верят им. Ей передали слова мисс Перси, библиотекарши, которая утверждала, что у нее всегда вызывала недоверие улыбка Эмили Старр... в этой улыбке всегда была нарочитая медлительность и желание очаровать. Эмили чувствовала, что отныне она, как бедный король Генрих[120], никогда уже не улыбнется снова. Люди вспоминали, что старая Нэнси Прист семьдесят лет назад была сумасбродкой... и не была ли сама миссис Даттон в дни своей юности замешана в какой-то скандальной истории? А если уж такое у них в роду... ну, вы понимаете. Да и ее мать сбежала из дома, разве не так? А мать Илзи? Разумеется, она погибла, упав в старый колодец Ли, но кто знает, как она повела бы себя, если бы не это? А еще была та давняя история с купанием на дюнах в Блэр-Уотер – au naturel [121]. Короче, таких щиколоток, как у Эмили, у порядочных девушек вы не увидите. У них таких щиколоток просто не бывает.

Даже безобидный, ненужный Эндрю перестал появляться в доме тети Рут, хотя прежде не пропускал ни одного пятничного вечера. Это уязвило Эмили до глубины души. Она всегда считала Эндрю скучным кавалером, с ужасом ждала его пятничных визитов и давно собиралась «выправить ему подорожную» по всем правилам, как только он даст ей такую возможность. Но Эндрю сам «выправил себе подорожную» по собственному желанию, и это – прошу обратить внимание – придавало прежде желанному для Эмили результату совершенно иной привкус. Она сжимала кулачки, когда думала об этом.

Дошел до ее ушей и мучительно неприятный отчет о заявлении мистера Харди: он сказал, что ей следует подать в отставку с поста президента старшего курса. Эмили гордо вскинула голову. Отставка? Признать поражение и согласиться с тем, что она в чем-то виновна? Нет! Этого они от нее не дождутся!

– Я бы ему башку оторвала, – сказала Илзи, узнав о мнении директора. – Эмили, не мучайся ты из-за этого. Какое значение имеет мнение стада немощных дряхлых ослов? Да будут они преданы в руки властителей ада! Через месяц эти бараны забудут эту историю и будут вовсю блеять о чем-нибудь другом.

– Но яникогда не забуду!– гневно воскликнула Эмили. – Унижение, которое я пережила в эти несколько недель, я буду помнить до моего смертного часа. А еще... Илзи, я получила от миссис Толливер записку, в которой она просит меня отказаться от моего столика, за которым я должна была торговать на благотворительном базаре в церкви святого Иоанна.

– Эмили... не может быть!

– Именно так. О, разумеется, она нашла предлог: ей хочется, чтобы за этим столиком торговала ее нью-йоркская кузина, которая сейчас гостит у нее... но я все поняла. И это ее «дорогая мисс Старр» – смотри... когда несколько недель назад было «дражайшая Эмили». Все прихожане церкви святого Иоанна поймут, почему меня попросили отказаться. А ведь она чуть ли не на коленях упрашивала тетю Рут позволить мне торговать на этом благотворительном базаре. Тетя Рут сначала не соглашалась.

– И что теперь скажет твоя тетя Рут?

– Ох, Илзи, это самое ужасное. Она скоро непременно обо всем узнает... Она до сих пор не слышала ни слова об этой истории, так как не выходила из дома из-за своего ишиаса. Я живу в постоянном страхе, что ей все станет известно. Я знаю: это будет ужасно. Она уже начинает выходить после болезни, так что, разумеется, скоро, так или иначе, обо всем услышит. А у меня не хватит духу отвечать на все эти обвинения. Ох, все это кажется ночным кошмаром.

– У всех них в этом городке такие жалкие, подлые, ограниченные, злобные, грязные умишки!– воскликнула Илзи... и тут же утешилась этим громким заявлением. Но страдающий дух Эмили не могли успокоить никакие самые изысканные уничижительные эпитеты. Также не могла она избавиться от своей беды, описав ее на бумаге. Не было больше ежедневных записей ни в ее «книжке от Джимми», ни в дневнике, не было никаких новых рассказов и стихотворений. «Вспышка» теперь не приходила – она никогда не придет снова! Никогда больше не будет ни маленьких тайных восторгов, которые приносят интуиция и вдохновение и которые не может разделить даже самый близкий друг. Жизнь стала жалкой и бедной, тусклой и нежеланной. Не было красоты ни в чем – даже в золотисто-белых мартовских пейзажах, когда, приезжая в Молодой Месяц на выходные, она бродила в одиночестве по окрестностям. Находясь в Шрузбури, она всей душой стремилась уехать домой, где никто не думал о ней плохо. Никто в Молодом Месяце все еще не слышал ничего о том, о чем шептались в Шрузбури. Но само сознание того, что родня остается в неведении о сплетнях, терзало Эмили. Скоро им все станет известно, и как они будут уязвлены и опечалены тем, что одна из Марри, пусть даже совершенно невинная, стала предметом сплетен. И кто знает, как они посмотрят на неприятное происшествие с виски Малкома Шоу? Так что Эмили испытывала едва ли не облегчение, когда снова возвращалась из Молодого Месяца в Шрузбури.

Ей мерещились намеки во всем, что говорил мистер Харди, и скрытое оскорбление в каждой фразе или взгляде ее одноклассников. Только Эвелин Блейк встала в позу друга и защитника, и это было больше всего задевало Эмили за живое. Что именно – страх или злоба – стало причиной такого поведения Эвелин, Эмили не знала... зато она отлично знала, что показная дружеская преданность Эвелин, отказывавшейся верить самым убедительным свидетельствам, порочат того, за кого она заступается, больше, чем любые сплетни. Эвелин заявляла всем и каждому, что онане поверит ни одному дурному слову о «бедной дорогой Эмили». «Бедная дорогая Эмили» с радостью посмотрела бы, как ее защитница провалилась бы в тартарары... во всяком случае, так она думала.

Тем временем тетя Рут, которая по причине своего ишиаса несколько недель не могла выйти из дома и была так раздражительна, что ни ее друзья, ни скрытые враги, заходя проведать ее, не смели даже намекнуть в разговоре на сплетни, касающиеся ее племянницы, снова начала проявлять свою обычную бдительность. Ишиас прошел, и теперь она могла сосредоточить свое внимание на чем-нибудь другом. Она вспомнила, что у Эмили в последние дни плохой аппетит, и заподозрила, что та вдобавок почти не спит. Как только у тети Рут возникло это подозрение, она начала действовать. Тайные тревоги в ее доме были недопустимы.

– Эмили, я хочу знать, что с тобой, – потребовала она ответа в один из субботних дней, когда Эмили, бледная и безжизненная, с лиловыми кругами под глазами, почти ничего не съела за обедом.

Лицо Эмили окрасил чуть заметный румянец. Час, которого она так боялась, настал. Придется сказать тете Рут все. А несчастная Эмили чувствовала, что у нее нет ни мужества, чтобы вынести предстоящий нагоняй, ни силы духа, чтобы статься стойкой перед всеми «почему» и «зачем» тети Рут. Она отлично знала, что будет: возмущение из-за случившегося в старом доме Джона Шоу – как будто этого можно было избежать... раздражение из-за сплетен – как будто Эмили ответственна за них... уверения, что она, тетя Рут, всегда ожидала чего-нибудь в этом роде... и потом, неделями, невыносимые упреки и намеки. Эмили, думая о такой перспективе, испытывала нечто вроде душевной тошноты. Несколько мгновений она не могла заговорить.

– Ну, так что ты натворила? – настаивала тетя Рут.

Эмили стиснула зубы. Это было невыносимо, и все же она должна была это вынести. Придется рассказать всю историю... и единственное, что можно сделать, – это рассказать ее как можно скорее.

– Я не сделала ничего дурного, тетя Рут. Я только сделала нечто такое, что было неверно истолковано.

Тетя Рут фыркнула, но выслушала рассказ Эмили, ни разу ее не перебив. Эмили постаралась изложить все как можно короче, чувствуя себя словно преступник на скамье подсудимых перед тетей Рут, выступающей в роли судьи, жюри присяжных и прокурора – все это в одном лице. Она кончила и сидела молча, ожидая какого-нибудь характерного язвительного комментария от тети Рут.

– Так из-за чего же они поднимают столько шума? – спросила тетя Рут.

Эмили, не ожидавшая такого вопроса, не знала, что ответить. Она растерянно уставилась на тетю Рут.

– Они... они думают... и говорят всякие гадости, – запинаясь, выговорила она. – Понимаете... здесь, в защищенном от непогоды Шрузбури они не понимают, насколько сильной была та метель. И потом, конечно, каждый, кто пересказывал эту историю, немного ее исказил... так что к тому времени, когда она разошлась по всему Шрузбури, уже говорили, будто мы всебыли пьяны.

– Меня бесит, – сказала тетя Рут, – то, что вы вообще рассказали об этом в Шрузбури. Почему, скажи на милость, вы не держали язык за зубами?

– Это было бы проявлением скрытности. – Озорное вдохновение неожиданно подсказало Эмили эту фразу. Теперь, когда все было рассказано, ее настроение настолько улучшилось, что она почти готова была рассмеяться.

– Не скрытности, а здравого смысла, – фыркнула тетя Рут. – Но Илзи, конечно, не может прикусить язык, когда это нужно. Я часто говорила тебе, Эмили, что глупый друг в десять раз опаснее врага. Но почему ты так убиваешься из-за этого? Твоясовесть чиста. Эта сплетня скоро забудется.

– Мистер Харди говорит, что мне следует подать в отставку с поста президента старшего курса, – сказала Эмили.

– Джим Харди! Да его отец много лет был батраком у моего деда, – отвечала тетя Рут тоном безмерного презрения. – Неужто Джим Харди предполагает, будто моя племянницавела себя неприлично?

Эмили совершенно растерялась. Она решила, что все это ей, должно быть, снится. Была ли эта непостижимая женщина тетей Рут? Нет, это не могла быть тетя Рут! Эмили столкнулась с одним из противоречий человеческой натуры. Она сделала удивительное открытие: вы можете ссориться с вашими родственниками... относиться к ним неодобрительно их... даже ненавидеть их, но несмотря на все это между вами существует тесная связь. Кажется, самые ваши нервы и жилы сплетены с их нервами и жилами. Свой своему поневоле брат. Путь только нападет кто-нибудь чужой... и тогда все станет ясно. Тете Рут была присуща по меньшей мере одна из добродетелей Марри – верность своему клану.

– Не тревожься из-за Джима Харди, – сказала тетя Рут. – Я живо его усмирю. Они у меня все узнают, как сплетничать о Марри!

– Но миссис Толливер попросила меня уступить ее кузине столик, за которым я должна была торговать на благотворительном базаре, который она устраивает, – сказала Эмили. – Вы знаете, что это значит.

– Я знаю, что Полли Толливер – выскочка и дура, – возразила тетя Рут. – С тех самых пор как Нат Толливер женился на своей стенографистке, церковь святого Иоанна уже не та, что прежде. Десять лет назад она была девчонкой, бегавшей босиком по задним улицам Шарлоттауна. Хуже драной кошки была, а теперь изображает из себя королеву и пытается заправлять всеми церковными делами. Я ей живо коготки подрежу. Несколько недель назад она была счастлива, что Марри согласилась торговать на ее благотворительном базаре. Для нееэто была огромная честь. Полли Толливер! Вы только подумайте! Куда катится этот мир?

Тетя Рут прошествовала наверх, оставив ошеломленную Эмили смотреть на тающие в воздухе жупелы, которые так пугали ее. Затем тетя Рут снова спустилась в гостиную, готовая вступить на тропу войны. Она сняла папильотки, надела лучшую шляпку, парадное черное шелковое платье и новое котиковое пальто. В таком великолепном виде она проследовала к фешенебельной резиденции Толливеров на холме в центре города и провела там полчаса, запершись наедине с миссис Толливер. Тетя Рут была маленькой толстой женщиной, выглядевшей весьма неэлегантно и старомодно, несмотря на новую шляпку и котиковую шубку, в то время как миссис Толливер была образцом шика и элегантности в своем наимоднейшем парижском платье, с изящным лорнетом и великолепно завитыми волосами – горячая завивка тогда как раз входила в моду, и миссис Толливер первой в Шрузбури начала завивать волосы щипцами. Но с победно развевающимися знаменами из этой схватки вышла вовсе не миссис Толливер. Никто не знал, что именно было сказано во время той памятной встречи. Разумеется, миссис Толливер ничего рассказывать не стала. Но, когда тетя Рут покидала большой фешенебельный дом Толливеров, миссис Толливер мяла свое парижское платье и завитые локоны среди подушек дивана, на котором, лежа ничком, изливала слезы ярости и унижения, а тетя Рут несла в муфте записку от миссис Толливер к «дорогой Эмили», и в этой записке говорилось, что нью-йоркская кузина не собирается принимать участие в благотворительном базаре и... не окажет ли «дорогая Эмили» любезность миссис Толливер? Не согласится ли она торговать за одним из столиков, как первоначально планировалось? Следующим собеседником тети Рут стал мистер Харди, и снова она «пришла, увидела и победила». Горничная в доме Харди слышала и потом передала знакомым первую фразу этой беседы, хотя никто так никогда и не поверил, что тетя Рут действительно сказала такоепочтенному, в массивных очках, величественному мистеру Харди.

– Я знаю, Джим Харди, что ты дурак, но – ради всего святого!– на пять минут сделай вид, будто ты умный человек!

Нет, такое было невозможно! Разумеется, горничная это выдумала.

– Больше никаких неприятностей у тебя, Эмили, не будет, – сказала тетя Рут по возвращении домой. – Полли и Джим получили сполна. Когда люди увидят тебя на благотворительном базаре, они живо сообразят, куда ветер дует, и соответственно поставят свои паруса. У меня найдется что сказать и некоторым другим, когда представится удобный случай. Хорошенькое дело, если приличные мальчики и девочки не могут не замерзнуть до смерти без того, чтобы их за это не опорочили! Не думай больше об этом, Эмили. Помни, за тобой стоит семья.

Когда тетя Рут удалилась к себе, Эмили подошла к зеркалу и, наклонив его под нужным углом, улыбнулась «Эмили в зеркале» – улыбнулась медленно, таинственно, чарующе.

– Куда это я положила мою «книжку от Джимми»? Нужно будет добавить еще несколько штрихов к портрету тети Рут.

Глава 22

«Любишь меня, люби мою собачку»[122]

Когда жители Шрузбури увидели, что миссис Даттон поддерживает свою племянницу, пожар слухов, распространявшийся по городу, угас за невероятно короткое время. Миссис Даттон жертвовала церкви святого Иоанна на самые разные цели больше любого другого прихожанина – в традициях Марри всегда было оказывать своей церкви щедрую поддержку. Миссис Даттон давала в долг половине предпринимателей в городе – у нее была расписка Ната Толливера на сумму, которая не давала ему спокойно спать по ночам. Миссис Даттон располагала опасными сведениями о скелетах в шкафах множества семейств – и упоминала об этих скелетах без всякой деликатности. И поэтому миссис Даттон была особой, которую следовало всегда поддерживать в хорошем расположении духа, и, если люди, заметив, как строга она со своей племянницей, ошибочно сделали из этого вывод, что можно, ничего не опасаясь, унижать эту племянницу... что ж, чем скорее они исправили свою ошибку, тем лучше оказалось для всех заинтересованных лиц.

Эмили продавала распашонки, одеяльца, пинетки и чепчики за столиком миссис Толливер на благотворительном базаре и со своей, теперь столь знаменитой, улыбкой уговаривала пожилых джентльменов покупать эти вещи, и все были очень любезны с ней, и она снова чувствовала себя счастливой, хотя пережитое оставило шрам в ее душе. Жители Шрузбури еще много лет говорили, что Эмили Старр так никогда по-настоящему и не простила их за то, что они сплетничали о ней... и добавляли: «Марри, вы знаете, никогда не прощают». Но дело было не в прощении. Эмили так ужасно страдала, что с тех пор вид каждого, кто был так или иначе связан с ее страданиями, стал ей ненавистен. Когда неделю спустя миссис Толливер пригласила ее разливать чай на приеме, который давала в честь нью-йоркской кузины, Эмили вежливо отказалась, даже не утруждая себя придумыванием какого-либо предлога. И что-то в ее чуть вздернутом подбородке или в холодном взгляде ее глаз насквозь пронзило миссис Толливер сознанием того, что она по-прежнему Полли Райордан из переулка Райордан и никогда не будет никем иным в глазах Марри из Молодого Месяца.

Но Эндрю, явившийся – довольно робко – вечером следующей пятницы был принят очень мило. Возможно, несмотря на принадлежность к тому же клану, он испытывал некоторые сомнения, думая о приеме, который будет ему оказан. Но Эмили была с ним исключительно любезна. Быть может, у нее были для этого свои причины. Позвольте снова напомнить, что я биограф Эмили, а не ее защитник. Если она решила расквитаться с Эндрю способом, который я, возможно, не одобряю, что остается мне делать, как не сожалеть об этом? Впрочем, для своего собственного удовлетворения могу заметить мимоходом, что, на мой взгляд, Эмили зашла слишком далеко, когда сказала Эндрю – выслушав предварительно рассказ о тех комплиментах, которые сделал ему его начальник, – что он, Эндрю, несомненно «просто чудо». Я даже не могу сказать в ее оправдание, будто эти слова звучали язвительно. О нет, она произнесла их очень любезно, подняв на него взгляд, а затем опустила глаза, что заставило даже работающее как часы сердце Эндрю пропустить один удар. Ох, Эмили, Эмили!

Дела у Эмили в ту весну шли хорошо. У нее приняли в разных журналах несколько рассказов и стихотворений, она получила несколько чеков и начинала считать себя литературной особой. Ее клан начал более серьезно относиться к ее писательской мании. Чеки были неопровержимым доказательством того, что она занята не пустяками.

– С Нового года Эмили получила за свои рассказы пятьдесят долларов, – сообщила тетя Рут зашедшей в гости миссис Друри. – Я начинаю думать, что в будущем девочка без труда заработает себе на жизнь.

Без труда! Эмили случайно услышала это, проходя через холл, и с улыбкой вздохнула. Что знала тетя Рут... что знал любой другой о разочарованиях и падениях честолюбцев, взбирающихся по альпийской тропе? Что знала она о минутах отчаяния и муки в жизни того, кто видит, но не может достигнуть. Что знала она о горечи в душе того, кому в голову пришла идея чудесного рассказа и кто написала этот рассказ – но лишь для того, чтобы наградой ему за все его труды стала лишь неинтересная, невыразительная рукопись? Что она знала о запертых дверях неприступных редакторских кабинетов? О жестоких извещениях с отказами и кошмарах двусмысленных похвал? О разбитых надеждах и долгих часах тошнотворных сомнений в собственных силах?

Тетя Рут ничего об этом не знала, но привыкла впадать в раздражение, когда журналы возвращали Эмили ее рукописи.

– Наглость, вот как яэто называю!– заявила она как то раз. – Больше не посылай этому редактору ни строчки. Помни, ты Марри!

– Боюсь, он об этом не знает, – с серьезным видом возразила Эмили.

– Так почему же ты ему этого не скажешь? – спросила тетя Рут.

В мае Шрузбури пережил небольшую сенсацию: домой из Нью-Йорка вернулась Джанет Ройал со своими великолепными платьями, блестящей репутацией и собачкой породы чау-чау. Джанет была родом из Шрузбури, но еще ни разу не возвращалась домой, с тех пор как двадцать лет назад «уехала в Штаты». Она была умна, честолюбива, и она добилась успеха. Теперь Джанет занимала должность литературного редактора крупного нью-йоркского журнала для женщин и выступала в качестве одного из рецензентов знаменитого издательского дома. У Эмили захватило дух, когда она услышала о приезде мисс Ройал. Ах, если бы только можно было увидеть эту женщину... поговорить с ней... задать ей сотню разных вопросов, ответы на которые Эмили так хотела получить! Когда мистер Тауэрз в своей обычной небрежной манере велел ей пойти и взять интервью для «Таймс» у мисс Ройал, Эмили затрепетала, разрываясь между ужасом и восторгом. Вот он – предлог для встречи. Но сможетли она... хватит ли у нее духу? Не сочтет ли мисс Ройал ее невыносимо самонадеянной? Как решиться задать мисс Ройал даже самые простые вопросы о ее карьере, о ее взглядах на международную политику Штатов и на их сотрудничество с Канадой? Нет, у нее, Эмили, никогда не хватит на это смелости.

«Мы обе служим у одного алтаря одному божеству... но она верховная жрица, а я всего лишь самая скромная прислужница», – записала Эмили в своем дневнике.

Затем она сочинила – и десяток раз переделала – почтительнейшее письмо к мисс Ройал с просьбой о разрешении взять у нее интервью и, уже отправив его по почте, всю ночь не могла уснуть, так как ей с запозданием пришло в голову, что следовала подписаться «с уважением», а никак не «искренне ваша». «Искренне ваша» имеет особый привкус – так можно писать лишь знакомому, а ведь они еще не познакомились. Мисс Ройал наверняка сочтет ее слишком самоуверенной.

Но мисс Ройал ответила прелестным письмом... Эмили до сих пор хранит его.

 «Ашбурн, понедельник.

Дорогая мисс Старр!

Конечно же, приходите, и я отвечу на все вопросы – и на те, которые хочет задать Джимми Тауэрз (благослови его Господь, ведь Джимми был моим первым поклонником!) от имени читателей своей газеты, и на те, которые хотите задать вы сами. Думаю, в значительное мере причиной моего возвращения на остров Принца Эдуарда этой весной стало то, что мне захотелось познакомиться с автором «Женщины, которая отшлепала короля». Я читала ваш рассказ прошлой зимой, когда он появился в «Утесе», и пришла в восторг. Приходите и расскажите мне все о себе и ваших мечтах. Ведь вы хотите добиться успеха в литературе? Я уверена, что у вас есть все необходимое, чтобы осуществить эти мечты, и я готова помочь вам, если это в моих силах. У вас есть то, чего у меня никогда не было – подлинный творческий дар. Однако опыт у меня огромный, и все, что я знаю, готова передать вам – только попроси́те. Я знаю, как помочь вам избежать многих ловушек и заблуждений, и обладаю кое-какими «связями» в определенных кругах. Так что приходите в Ашбурн в следующую пятницу после школьных занятий, и мы поговорим по душам.

Ваш собрат по перу,

Джанет Ройал».

Читая это письмо, Эмили трепетала от макушки до пят. «Ваш собрат по перу» – ах, небесное блаженство! Она подошла к окну и, опустившись на колени, устремила сияющий взгляд на стройные ели в Краю Стройности и раскинувшиеся за ними росистые луга, нежно зеленеющие молоденьким клевером. Ах, неужели может так случиться, что когда-нибудь она будет такой же выдающейся, преуспевающей женщиной, как мисс Ройал? После такого письма это казалось возможным... любая чудесная мечта представлялась осуществимой. И в пятницу – еще четыре дня ожидания!– она увидит эту верховную жрицу и поговорит с ней о самом заветном.

Впрочем, миссис Анджела Ройал, которая зашла в тот вечер в гости к тете Рут, похоже, отнюдь не считала Джанет Ройал ни «верховной жрицей», ни особой, достойной восхищения. Впрочем, как известно, пророчицу не почитают в отечестве ее и в доме ее[123], а миссис Ройал вырастила Джанет.

– Дела у нее идут, конечно, хорошо, ничего не скажешь, – доверительно говорила она тете Рут. – Жалованье у нее большое. Но при всем при том она старая дева. И ужасная чудачка в некоторых отношениях.

Эмили, сидевшая у окна в эркере гостиной, продолжала учить латынь, но вся горела негодованием. То, что она слышала, можно было приравнять к оскорблению монарха.

– Выглядит она все еще очень хорошо, – заметила тетя Рут. – Джанет всегда была симпатичной девушкой.

– О да, она довольно симпатичная. Но я с самого начала боялась, что она окажется слишком умной, чтобы выйти замуж, и я оказалась права. А еще она набралась разных иностранных замашек. Никогда не выходит вовремя к обеду... и мне просто смотреть тошно, как она нянчится с этим своим псом... кличет она его Чу-чином. Это онправит теперь в доме. Он делает все, что хочет, и никто ему слова не смеет сказать. Моей бедной кошке совсем житья нет. Джанет страшно обижается на любые замечания в его адрес. Когда я пожаловалась, что он спит на плюшевой кушетке, она до того рассердилась, что целый день со мной разговаривать не хотела. Вот этого я в Джанет не люблю. Как на что-нибудь обидится, так начинает держаться ужасно важно и высокомерно. А обижается она на такие мелочи, на которые никто другой и не подумал бы обижаться. И стоит кому-то одному ее обидеть, так уж она разобижена на целый свет. Надеюсь, Эмили, ничто не раздражитее перед твоим приходом в пятницу. Если у нее будет дурное настроение, она на тебе отыграется. Но, должна признать, раздражается она нечасто, и нет в ней ни скаредности, ни зависти. Она из кожи вон вылезет, лишь бы услужить другу.

Когда тетя Рут вышла, чтобы поговорить с посыльным бакалейщика, миссис Ройал торопливо добавила:

– Она очень интересуется тобой, Эмили. Она любит общаться с хорошенькими, молоденькими девушками... говорит, это помогает ей чувствовать себя молодой. На ее взгляд, твои произведения свидетельствуют о настоящем таланте. Если ты ей понравишься, это будет для тебя именно то, что нужно начинающему писателю. Но, умоляю, постарайся поладить с этой китайской псиной! Если ты егообидишь, Джанет не захочет иметь с тобой дела, будь ты даже самим Шекспиром.

В пятницу Эмили проснулась с глубоким убеждением, что предстоящий день станет одним из самых значительных в ее жизни – днем ослепительно великолепных возможностей. Под утро ей приснился страшный сон: в нем она сидела как зачарованная перед мисс Ройал и всякий раз, когда та задавала ей какой-нибудь вопрос, в ответ произносила, как попугай, одно-единственное слово, которое была в состоянии выговорить: «Чу-Чин».

Всю первую половину дня, к ее великому ужасу, лил дождь, однако после полудня небо прояснилось и холмы за гаванью оделись сказочной ярко-голубой вуалью дымки. После школьных занятий Эмили торопливо вернулась домой, бледная по случаю предстоящего торжественного события. Последовавшее переодевание стало настоящим торжественным ритуалом. Она должна надеть новое темно-синее шелковое платье —вне всякого сомнения. Оно по-настоящему длинное, и в нем она выглядит совсем взрослой. Но вот какую сделать прическу? Узел Психеи сейчас в моде, очень подходит к ее профилю и наилучшим образом выглядит с ее шляпой. Кроме того, возможно, с открытым лбом она будет выглядеть более интеллектуальной особой. Но миссис Анджела Ройал сказала, что мисс Джанет Ройал любит хорошеньких девушек. Значит, надо сделаться хорошенькой – и добиться этого любой ценой. В результате густые черные волосы были приспущены на лоб, а на них возложена, как корона, новая весенняя шляпка, которую Эмили решилась купить на свой последний чек – несмотря на неодобрение тети Элизабет и откровенно высказанное мнение тети Рут о том, что у дураков деньги долго не держатся. Но теперь Эмили была безмерно рада тому, что все же купила эту шляпу. В своей будничной черной шляпке с низкой тульей она просто не смоглабы отправиться к мисс Ройал, чтобы взять у той интервью. Эта шляпа была ей очень к лицу: каскад лиловых фиалок падал с полей на прелестные, гладкие волны волос, едва касаясь сзади молочно-белой шейки. Весь наряд Эмили выглядел исключительно аккуратным и элегантным: о ней можно было сказать – как я люблю это старое выражение!– «одета с иголочки». Проходившая через холл тетя Рут неожиданно увидела спускающуюся по лестнице Эмили и была несколько ошеломлена, неожиданно осознав, что племянница – взрослая молодая женщина.

«И держится она со всем достоинством Марри», – подумала тетя Рут.

Большей похвалы трудно было ожидать, хотя в действительности стройность и элегантность Эмили унаследовала от Старров. Марри всегда держались величественно и горделиво, но были слишком чопорны.

Ашбурн был в нескольких минут ходьбы – красивый старинный белый дом, в стороне от улицы, в окружении раскидистых деревьев. Эмили, словно паломник, приближающийся к священному храму, зашагала к крыльцу по гравиевой дорожке, обрамленной кружевной каймой весенних теней. Посередине дорожки сидел довольно большой, пушистый белый пес. Эмили взглянула на него с любопытством. Она никогда не видела собак породы чау-чау. Она решила, что Чу-Чин красив, но не слишком чистоплотен. Очевидно он только что великолепно провел время в какой-то грязной луже – его лапы и грудь были облеплены вонючей жижей. Эмили очень надеялась, что он отнесется к ней благосклонно, но будет держаться на расстоянии.

Он явно отнесся к ней благосклонно, так как развернулся и побежал рысцой по дорожке рядом с ней, дружески виляя пушистым хвостом... или скорее хвостом, который был бы пушистым, если бы не был таким мокрым и грязным. Пока она нажимала кнопку звонка, он выжидательно стоял рядом с ней и, как только дверь открылась, весело прыгнул на стоявшую за порогом даму, почти сбив ее с ног.

Этой дамой оказалась сама мисс Джанет Ройал. Она, как сразу отметила Эмили, не была красавицей, но все в ее облике – от золотисто-бронзовых волос до атласных туфелек – говорило о яркой индивидуальности. Она была одета в чудесное платье из розовато-лилового бархата, а на носу у нее было пенсне в черепаховой оправе – первое такого рода пенсне в Шрузбури.

Чу-Чин одним взмахом мокрого языка восторженно облизал ее лицо, а затем метнулся в гостиную миссис Ройал, оставив на прекрасном розовато-лиловом платье – от воротника до подола – пятна от своих грязных лап. Эмили решила, что дурное мнение миссис Анджелы Ройал о Чу-Чине вполне обоснованно, и мысленно отметила, что, будь он еепитомцем, его поведение было бы куда лучше. Но мисс Ройал не высказала в адрес Чу-Чина ни единого слова упрека, а критические мысли Эмили были, вероятно, навеяны первым впечатлением от приветственных слов мисс Ройал – исключительно вежливых, но прозвучавших весьма холодно. После ее дружеского письма Эмили ожидала более теплого приема.

– Пожалуйста, заходите и присаживайтесь, – сказала мисс Ройал. Она ввела Эмили в гостиную и, указав ей взмахом руки на удобное кресло, сама села на жесткий чиппендейловский[124] стул с суровой прямой спинкой. Эмили, которая всегда была очень впечатлительна, а в этот раз особенно, сразу почувствовала нечто зловещее в том, какой стул выбрала для себя мисс Ройал. Почему она не опустилась в располагающие к дружеской беседе бархатные глубины большого «морриса»[125]? Но нет, она предпочла жесткий стул и сидела на нем, величественная и надменная, не обращая ни малейшего внимания на ужасные грязные пятна на ее красивом платье. Чу-Чин вскочил на большой, обитый плюшем диван и, рассевшись на нем, дерзко поглядывал то на Эмили, то на мисс Ройал, словно получал большое удовольствие от происходящего. Было совершенно ясно: что-то, как и предсказывала миссис Ройал, «раздражило» мисс Ройал, и сердце у Эмили так и упало, точно свинцовое.