Текст книги "Не на ту напали (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Ключ от задней двери оказался длинным, чёрным, чуть ржавым.

– Идеально, – прошептала Элеонора.

Они уже почти добрались до выхода, когда сверху раздался голос.

Женский.

Августа.

– Марта!

Обе замерли.

– Марта, где ты?

У Марты лицо стало белым.

Элеонора посмотрела на неё быстро и жёстко.

– Иди, – одними губами сказала она. – Сейчас же.

– Но…

– Иди. Скажешь, что искала тёплую воду. Что угодно. Если будешь рядом со мной – нас поймают обеих.

Марта сглотнула, слёзы уже стояли в глазах.

– А вы?..

– А я, – тихо сказала Элеонора, – наконец займусь собой.

Она толкнула девушку к лестнице для слуг, а сама прижалась к стене в тени, у самой двери.

Шаги сверху стали ближе.

– Марта!

– Я здесь, госпожа! – дрогнувшим голосом отозвалась девушка.

– Где тебя носит?

Голос Августы становился всё отчётливее.

Элеонора сунула ключ в замок. Металл скрипнул так громко, что у неё сердце на секунду подпрыгнуло к горлу.

Повернулся.

Щёлкнул.

Она медленно приоткрыла дверь.

В лицо пахнуло ночью. Сырой, холодной, настоящей.

Где-то в доме Августа уже спускалась вниз. Марта бормотала что-то про воду и простыни. Ещё секунда – и всё.

Элеонора выскользнула наружу, закрыла дверь без звука, прижалась спиной к холодному камню стены и впервые за весь день вдохнула по-настоящему свободно.

Воздух пах мокрой землёй, дымом из трубы, навозом, прошлогодней листвой и далёкой водой.

Ника… нет. Элеонора.

Элеонора стояла под чёрным небом в чужих башмаках, в слишком большой куртке, с больной ногой, с чужим дневником за пазухой и украденным у собственной кухни куском сыра в кармане.

И была свободна.

Пока ещё ненадолго. Пока ещё страшно. Пока ещё не до конца. Но всё же.

За домом скрипнула ставня. Где-то залаяла собака. В окне наверху мелькнул свет.

Она пригнулась и, стиснув зубы, двинулась вдоль стены к сараям, туда, где темнота была гуще.

Сзади остался дом.

С его потёртыми коврами, позолотой, облезшей до дерева, с холодным взглядом Августы, с красивым лицом Генри и пустотой за этим лицом.

Элеонора не обернулась.

Ни разу.

Потому что если женщина однажды уходит из такого дома – ей не надо смотреть назад. Там не любовь. Там привычка жрать её жизнь с серебряной ложки.

Она шла медленно, почти ковыляя, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в бедро и ребра, как башмаки цепляют сырую землю, как ветер лезет под кепку, принося запах дыма и весенней ночи.

У калитки сада она остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание.

И тихо, почти с нежностью, сказала в темноту:

– Ну что, Элеонора. Не на ту напали.

Глава 4.

Глава 4

Утро оказалось серым.

Не просто пасмурным – вязким, как холодная каша, в которую ты по неосторожности сунула руку. Небо затянуло низко, тяжело, и казалось, что если протянуть руку, можно коснуться этой серой пелены.

Элеонора стояла под навесом постоялого двора и смотрела, как на утоптанной земле собираются тёмные лужи.

Капли падали ровно, лениво.

Пахло мокрой соломой, навозом и чем-то кислым – то ли испорченным молоком, то ли вчерашним пивом, пролитым на доски.

Она глубоко вдохнула – и тут же поморщилась.

– Господи… ну и букет.

И сама же тихо фыркнула.

– Ничего, Элеонора, – пробормотала она себе под нос, подтягивая ворот чужого, слишком грубого для неё мужского сюртука. – Хотела приключений? Получай. Полный комплект.

Ткань царапала шею.

Рубаха была чуть велика, штаны – тем более, и она всё время ловила себя на том, что поправляет пояс, будто тот вот-вот съедет.

Сапоги… сапоги были отдельной пыткой.

Чужие. Жёсткие. Не разношенные под её ногу.

Каждый шаг отзывался глухой тяжестью.

Но это всё равно было лучше, чем остаться там.

Она даже не оглянулась, когда уходила.

Не потому, что не хотелось.

А потому что нечего было там оставлять.

Ни тепла. Ни уважения. Ни смысла.

Только голос свекрови:

«Куда ты денешься?»

И рука мужа.

Элеонора сжала челюсти.

– Денусь, – тихо сказала она, глядя на дорогу. – Уже делась.

Позади заскрипела дверь.

– Эй, господин, вы в дилижанс?

Она обернулась.

Мужчина лет пятидесяти, плотный, с красным лицом и мокрыми от дождя усами, стоял у крыльца и щурился на неё.

– В город? – уточнил он.

– В город, – коротко кивнула она, стараясь держать голос ниже.

Он окинул её быстрым взглядом – от сапог до лица.

– Заплатили?

– Да.

– Тогда полезайте. Скоро отправляемся.

Элеонора кивнула и направилась к дилижансу.

Он стоял у самой дороги – тяжёлый, тёмный, с облупленной краской и мокрыми от дождя боками. Колёса утопали в грязи, лошади нетерпеливо били копытами.

Кучер уже сидел на своём месте, накинув на плечи плотный плащ.

Элеонора остановилась на секунду.

Вот он.

Её следующий шаг.

Она коснулась кармана.

Там лежало письмо.

Тонкий лист, аккуратно сложенный.

Адрес.

Имя.

Поверенный.

Её единственная зацепка.

– Ну? – буркнул тот же мужчина. – Передумали?

– Нет.

Она поднялась по ступеньке и открыла дверцу.

И сразу же ударил запах.

Тяжёлый.

Смешанный.

Плотный.

Табак.

Алкоголь.

Старая одежда.

Мокрая шерсть.

И что-то ещё… кислое.

Элеонора на секунду застыла.

«Прекрасно».

– Проходите, – буркнул кто-то изнутри.

Она шагнула внутрь.

Скамьи по бокам. Узкое пространство. Люди уже сидели – человек шесть.

Старик у окна. Женщина с узлом. Молодой парень с серьёзным лицом. Двое мужчин в дорожной одежде.

И…

Она заметила её сразу.

Девушка.

Сидела у противоположной стены, чуть сжавшись, будто стараясь занимать меньше места. Тёмные волосы убраны под платок, глаза – внимательные, живые.

И раздражённые.

Очень.

Элеонора едва заметно усмехнулась.

«О, а вот и интересный экземпляр».

– Место есть, – сказал старик, подвигаясь. – Садитесь.

И тут же повеяло таким запахом, что у неё на секунду закружилась голова.

Табак.

Старый.

Пропитанный потом.

И перегар.

Она села.

И сразу же отвернулась, делая вид, что рассматривает окно.

«Если я выживу в этом дилижансе – я выживу везде».

Колёса скрипнули.

Лошади дёрнулись.

Дилижанс тронулся.

И вместе с этим запах стал ещё плотнее.

Закрытое пространство.

Тёплое.

Дышать стало тяжелее.

Элеонора стиснула зубы.

– Далеко едете? – вдруг спросил старик, поворачиваясь к ней.

Она кивнула.

– В город.

– Все в город, – хмыкнул он. – А по делам?

Она пожала плечами.

– По делам.

– Понятно.

Он кивнул, будто получил исчерпывающий ответ, и отвернулся.

Элеонора медленно перевела взгляд.

И встретилась глазами с той самой девушкой.

Та смотрела прямо.

Оценивающе.

С интересом.

И с лёгкой насмешкой.

Элеонора приподняла бровь.

Девушка едва заметно улыбнулась.

И отвернулась.

«Ага. Поняли друг друга».

Дорога тянулась.

Грязь чавкала под колёсами.

Дилижанс трясло.

Каждый толчок отзывался в теле.

Нога ныли.

Грудь сжимало.

Но хуже всего был запах.

Он стал частью воздуха.

Частью дыхания.

Частью всего.

– Чёрт… – тихо выдохнула она, прикрывая нос рукавом.

– Привыкнете, – вдруг раздался рядом голос.

Она повернула голову.

Та самая девушка.

Смотрела на неё с лёгкой улыбкой.

– Или умрёте, – добавила она спокойно.

Элеонора фыркнула.

– Обнадёжили.

– Стараюсь.

Пауза.

– Первый раз?

– В дилижансе? – уточнила Элеонора.

– В жизни, – так же спокойно ответила та.

Элеонора прищурилась.

– С чего вы взяли?

Девушка пожала плечами.

– Сидите, как будто вас сейчас казнят.

– Возможно, – сухо сказала Элеонора. – Просто медленно.

Девушка тихо засмеялась.

– Интересно.

– Почему?

– Обычно такие, как вы, молчат.

– А я не обычно.

– Это я уже поняла.

Они замолчали.

Дилижанс подпрыгнул на кочке.

Старик рядом закашлялся.

Кто-то выругался.

Лошади фыркнули.

И вдруг —

– Эй, красавчик, – раздался голос с противоположной стороны.

Один из мужчин.

Глаза мутные.

Улыбка неприятная.

Он смотрел на девушку.

– Ты одна едешь?

Она не ответила.

Смотрела вперёд.

– Не слышишь? – он подался вперёд. – Я с тобой говорю.

Элеонора закатила глаза.

«Началось».

– Слышу, – спокойно ответила девушка. – И игнорирую.

Мужчина усмехнулся.

– Зря.

Он протянул руку.

И тут Элеонора вздохнула.

Медленно.

Скучающе.

– Уберите руку.

Он повернулся к ней.

– Чего?

Она посмотрела на него.

Спокойно.

Холодно.

– Я сказал. Уберите. Руку.

Он прищурился.

– А ты кто такой?

Элеонора чуть склонила голову.

– Жених.

Тишина.

Девушка повернулась к ней.

Бровь поднята.

Глаза – заинтересованные.

Мужчина усмехнулся.

– Да ладно?

Элеонора лениво вытянула ногу.

– Да.

– И давно?

– Достаточно, чтобы у вас не было ни единого шанса.

Пауза.

Мужчина хмыкнул.

– А если я всё-таки попробую?

Элеонора улыбнулась.

Очень спокойно.

– Попробуйте.

И посмотрела ему прямо в глаза.

Без улыбки.

Без шутки.

Без намёка.

Просто… прямо.

Он задержал взгляд.

На секунду.

На две.

И отвёл.

– Да ну вас, – буркнул он, откидываясь назад.

– Вот и отлично, – тихо сказала она.

Девушка рядом тихо выдохнула.

– Смело.

– Скучно, – пожала плечами Элеонора.

– Вы всегда так?

– Когда нужно.

Пауза.

– Спасибо.

– Не за что.

– Я бы и сама справилась.

– Не сомневаюсь.

Девушка усмехнулась.

– Наглый.

– Воспитанный, – поправила Элеонора.

– Это у вас так называется?

– Да.

Они посмотрели друг на друга.

И одновременно улыбнулись.

– Как вас зовут? – спросила девушка.

Элеонора на секунду замерла.

И ответила:

– Элеонора.

И впервые сказала это спокойно.

Без внутреннего «Ника».

Без оговорки.

Просто.

Элеонора.

Девушка кивнула.

– Клара.

– Приятно познакомиться.

– Взаимно.

Дилижанс тряхнуло.

Дождь усилился.

Снаружи зашумело сильнее.

Внутри стало темнее.

И теплее.

И теснее.

Но теперь – уже не так тяжело.

Потому что рядом появился человек, с которым можно говорить.

А значит – дорога будет не такой длинной.

И не такой одинокой.

Клара оказалась не из тех женщин, которые после неловкого знакомства начинают томно хлопать ресницами и смотреть на спасителя как на новую религию.

Наоборот.

Едва дилижанс снова тряхнуло, она подтянула к себе дорожную сумку, устроилась поудобнее и смерила Элеонору таким взглядом, будто прикидывала, куда именно её записать – в идиоты, в лжецы или в редкие, но полезные человеческие исключения.

Элеонора это уважала.

Особенно после предыдущих суток, в которых на неё в основном смотрели либо как на удобную вещь, либо как на помеху.

Снаружи дождь набирал силу. По крыше дилижанса барабанило так, словно небо решило отомстить земле за давние обиды. По стеклу расползались кривые дорожки воды. Серый свет и без того был скупым, а теперь и вовсе стал болотным, тусклым, вялым. Внутри становилось темнее, теснее и душнее.

Старик рядом с Элеонорой снова закашлялся – густо, долго, с тем особенным звуком, от которого сразу представляешь и сырой табак, и пыльный угол, и горло, которое годами не знало жалости. От него тянуло так, что Элеоноре хотелось открыть окно, даже если туда влетит полдороги вместе с дождём.

Напротив один из мужчин то и дело шмыгал носом. Второй уже откровенно дремал, роняя голову на грудь. Женщина с узлом на коленях молчала и время от времени крестилась, когда дилижанс особенно сильно подбрасывало. Молодой серьёзный парень, сидевший чуть поодаль, читал какую-то сложенную вчетверо газету, стараясь удержать её на коленях и не касаться плечами соседей.

– Вы всегда так смотрите на людей? – спросила Клара негромко.

– Как? – так же тихо ответила Элеонора, не поворачивая головы.

– Будто уже прикинули, кто из них украдёт ложки, кто не моется, а кто опасен.

Элеонора наконец перевела на неё взгляд.

– Почти всегда.

– Полезная привычка.

– Когда работаешь с людьми, иначе нельзя. Если расслабишься, потом будешь искать не ложки, а собственные нервы.

Клара чуть склонила голову, всматриваясь в неё внимательнее. Черты лица у неё были тонкие, подвижные, с тем живым умом, который не спрячешь ни под скромным платком, ни под простой накидкой. Серо-зелёные глаза. Тёмные ресницы. Нос слегка вздёрнут, будто природа заранее заложила туда склонность к дерзости. Она была не красавицей в классическом смысле, но очень заметной – из тех женщин, которых запоминают не из-за правильности лица, а из-за того, как они смотрят и как держат спину.

– И кем же я у вас получилась? – спросила Клара.

– Пока? – Элеонора чуть дёрнула плечом. – Не боитесь пьяных. Умеете язвить. Не любите, когда вам помогают без спроса, но умеете быть благодарной, не унижаясь. И куда-то едете не от хорошей жизни.

Клара медленно улыбнулась.

– А вы не так просты, как хотите казаться.

– Это взаимно.

Дилижанс снова качнуло. Колёса с мерзким влажным звуком врезались в очередную полосу грязи. Снаружи кучер рявкнул на лошадей, кнут щёлкнул в воздухе, и где-то впереди одна из лошадей раздражённо заржала.

Запах в тесном салоне становился всё богаче. К табаку, старой шерсти и мокрой одежде прибавились лошадиный пот, сырой мех воротников, дёготь с колёс, а потом ещё и кислая нота чьей-то фляги, которую один из пассажиров всё-таки успел приложить к губам.

Элеонора прикрыла глаза на секунду.

– Если это и есть прелести дороги, – пробормотала она, – то у меня к ним много вопросов.

Клара тихо рассмеялась.

– Вы нежный молодой человек, Элеонора.

Имя прозвучало легко. Без нажима. И от этого неожиданно ровно легло где-то внутри.

Элеонора.

Да. Теперь – так.

Не в смысле отказа от прежней себя. Скорее как новую кожу. Неудобную сначала, слишком тугую, ещё пахнущую чужой жизнью. Но уже её.

Она вдруг с удивительной ясностью поняла, что не хочет больше держаться за имя Ника как за спасательный круг. Ника осталась там, в мире с пылесосами, пластиковыми бутылками с химией, складом, кофе из автомата и бывшим мужем, который считал себя подарком женщинам и коммунальным службам. Здесь, в этом сыром дилижансе, среди чужих юбок, табака, кочек и тётушкиного завещания за пазухой, Ника ей не поможет. А вот Элеонора – поможет. Если научится быть не той тряпкой, которой они её сделали, а собой с новым именем.

Она открыла глаза и спокойно сказала:

– Нежный молодой человек сидел бы дома и писал стихи. Я просто люблю воздух, в котором не умер старый носок.

Клара прыснула.

Старик рядом неодобрительно покосился на них, но тут же снова закашлялся и принялся рыться в кармане за платком.

– И всё же, – сказала Клара, когда смех стих, – вы говорите не как юноша. Даже не как хорошо воспитанный. Скорее как вдова, которая много видела и никому больше не верит.

Элеонора медленно повернула к ней голову.

– А вы говорите это каждому встречному или только тем, кто отгоняет от вас пьяных?

– Только интересным.

– Опасная привычка.

– У меня их несколько.

Дилижанс остановился резко, с таким скрипом, что все пассажиры невольно подались вперёд. Женщина с узлом ахнула. Газета молодого человека съехала на пол. Один из мужчин выругался, кучер сверху крикнул что-то неразборчивое.

– Что ещё? – простонал старик рядом.

– Колесо увязло! – донеслось снаружи.

Конечно.

Куда же без этого.

Элеонора почти с нежностью подумала, что если уж судьба решила устроить ей историческую дорогу, то решила не экономить на реализме.

Дверца открылась, в салон ворвался мокрый холодный воздух. Сразу стало легче дышать и одновременно зябко. Кучер грубо распорядился, что мужчинам придётся выйти и помочь. Пассажиры загомонили.

– А женщинам? – крикнул кто-то.

– Женщинам сидеть и молиться, чтобы мы не ночевали в этой грязи! – рявкнул кучер.

– О, прекрасно, – тихо сказала Элеонора. – Снова век, где самое полезное, на что мы годимся, – украшать собой панику.

Клара чуть наклонилась к ней.

– Вы возмущены не как молодой человек.

– А вы наблюдательны не как благоразумная девушка.

Они посмотрели друг на друга.

На этот раз дольше.

Клара не улыбалась. Просто смотрела, точно сопоставляя кусочки мозаики. Элеонора выдержала взгляд спокойно. Лгать сейчас не хотелось, но и раскрываться в тесном дилижансе, полном чужих ушей, было глупо.

Мужчины вышли. Вместе с ними вынесло наружу часть запахов, и внутри стало чуть легче. Дождь хлестал по навесу дилижанса, слышались крики кучера, чавканье грязи под сапогами, раздражённое фырканье лошадей.

Элеонора осторожно подвинулась, высвобождая больную ногу.

Клара заметила.

Её взгляд упал вниз, на то, как неестественно та держит левую ногу.

– Вы ранены.

– Я неуклюжа, – ответила Элеонора.

– Лжёте вы лучше, чем выглядите мужчиной.

Элеонора сухо усмехнулась.

– Благодарю. Это, надо полагать, самый изящный способ назвать меня подозрительной.

– Вы и есть подозрительная.

– А вы – слишком умная для спокойной жизни.

– Поэтому и еду в город.

Это было сказано так просто, что Элеонора невольно заинтересовалась сильнее.

– И что же ждёт вас в городе?

Клара чуть помолчала, будто решая, стоит ли. Потом пожала плечами.

– Моя тётка уверена, что меня ждёт место учительницы при пансионе. Тихая зарплата, две комнаты на чердаке, благочестивые девицы и вечная борьба с чернилами на пальцах. Я уверена, что меня ждёт нечто менее похоронное.

– Например?

– Газета.

Элеонора подняла брови.

– Газета?

– Да. Не смотрите так, словно я сказала «цирк». Хотя, откровенно говоря, разница не всегда велика. В Уэстморе выходит местный листок. Маленький. Злой. Скуповатый на жалованье, но, говорят, там нужен человек, который умеет писать быстро, грамотно и без обморока от мужских голосов.

– То есть идеально подходите.

– Именно. И если мне очень повезёт, я не проведу всю жизнь, переписывая чужие письма и сноски к проповедям.

Элеонора едва не улыбнулась во весь рот. Вот это уже было по душе.

– Значит, вы хотите в журналистику.

– Хочу, – спокойно кивнула Клара. – А вы? Если отбросить легенду про жениха и всё, что вы прячете под чужой курткой.

Элеонора положила ладонь на грубую ткань у себя на коленях.

Под курткой, под рубахой, ближе к телу лежали бумаги. Завещание. Адрес Белла. Дневник Беатрис. Всё её будущее в этом мире оказалось бумажным, как и в прежнем. Странно. Она всегда считала, что дом держится на руках, а не на документах. А оказалось – и на документах тоже. Особенно когда вокруг хватает людей, которые рады переписать твою жизнь в свою пользу.

– Я еду к поверенному, – сказала она наконец. – По семейному делу.

– Скучно.

– Поверьте, нет.

– Наследство?

Элеонора повернула к ней голову.

Клара пожала плечами.

– У вас лицо человека, который или бежит от тюрьмы, или спасает имущество. А тюрьму вы не напоминаете.

– Спасибо за доверие.

– Не за что. Я люблю угадывать.

– Наследство, – кивнула Элеонора.

– Значит, кто-то умер.

– Да.

– И кто-то очень хочет, чтобы вы до этого поверенного не доехали?

Вот теперь Элеонора действительно посмотрела на неё внимательно.

– Это вы в газету ещё не устроились, а уже задаёте правильные вопросы.

Клара чуть улыбнулась.

– Я с детства любила плохие семейные тайны. Они пахнут лучше, чем скучная добродетель.

– Не уверена. Мои последние пахли воском, чужой пудрой и мужским самодовольством.

Клара рассмеялась. Смех у неё был короткий, живой, не жеманный. Такой, который освежает воздух лучше, чем открытая дверь.

Снаружи мужчины ругались уже дружнее. Видимо, колесо застряло всерьёз.

Молодой человек с газетой, оставшийся в дилижансе, поднял её с пола, отряхнул и теперь украдкой прислушивался к их разговору. Элеонора это заметила сразу.

– Молодой человек, – сказала она, не глядя на него, – если вы собираетесь слушать, то хотя бы делайте это талантливо. А то у вас лицо слишком добросовестное.

Он покраснел до ушей.

Клара едва не задохнулась от смеха.

– Простите, – пробормотал он. – Я… не хотел…

– Хотели, – спокойно сказала Элеонора. – Но не умеете. Это поправимо.

Он смутился окончательно, но потом неожиданно улыбнулся. Лицо у него было приятное, открытое, с мягкой линией рта и теми серыми глазами, которые чаще бывают у людей, выросших не в богатстве, а в библиотеке.

– Томас Грей, – сказал он, будто представляясь на экзамене. – Еду в Уэстмор. На место младшего помощника наборщика. В редакции.

Клара резко повернулась к нему.

– В «Уэстморский вестник»?

– Да.

Она вытянулась так, будто кто-то дёрнул её за ниточку.

– И вы молчали?

Томас смутился ещё сильнее.

– Вы не спрашивали.

– Мужчины, – пробормотала Клара с видом вселенской усталости. – Если бы вам на лбу писали ваши полезные сведения, мир стал бы проще.

Элеонора тихо хмыкнула.

– А мир не любит простоту. Особенно в дороге.

Теперь они уже говорили втроём, и дорога как будто сразу стала терпимее. Томас оказался застенчивым, но неглупым. Он действительно ехал работать в редакцию, потому что умел быстро читать гранки, разбирал шрифты и, по его словам, «не падал в обморок от опечаток, даже если они особенно ужасны». Клара тут же решила, что это почти героизм. Элеонора же решила, что перед ней полезный человек. В новом мире хорошие связи стоили почти столько же, сколько хорошие сапоги.

Колесо наконец вытащили. Мужчины вернулись в салон, принеся с собой новый слой запахов – мокрой грязи, лошадиного пота и усталой злости. Дилижанс тронулся снова.

К полудню дождь лишь усилился. Свет в окнах стал совсем мутным. За стеклом тянулись поля, изгороди, чёрные деревья, редкие фермы, мокрые овцы на склонах – серый, скупой пейзаж, словно вытертый старой тряпкой. Но в этой скупо поданной природе была своя красота: дым над низкими крышами, рыжая грязь на дороге, тяжёлые ветки яблонь в заброшенном саду, тёмные вороны на каменной ограде.

Элеонора смотрела и думала, что в другое время, без боли, без погони, без чужой одежды, могла бы даже полюбить такую дорогу. Здесь всё было настоящим. Жёстким, неудобным, неотфильтрованным. Никаких красивых картинок. Только сырость, холод, грязь, голод и необходимость решать, как жить дальше.

Что ж. Она всегда лучше всего работала именно в хаосе.

К вечеру дилижанс остановился у постоялого двора на развилке. Ночевать. Лошади устали, дорога раскисла, а кучер, по виду, был готов убить любого, кто предложит ехать дальше в такую темень.

Постоялый двор оказался длинным низким зданием с неровной крышей, каменным первым этажом и деревянным верхом. Из труб валил дым, у крыльца стояли мокрые телеги, под навесом фыркали лошади. Оттуда пахло тем, что на свете, похоже, не меняется веками: сырым сеном, пивом, луком, конским потом, супом и человеческой усталостью.

Когда они вошли внутрь, Элеонора едва не остановилась на пороге только ради того, чтобы в полной мере оценить этот ароматический удар.

Зал был низкий, с закопчёнными балками под потолком. В камине ревел огонь. На столах – кружки, тарелки, кувшины, лужицы пива, хлебные крошки. Воздух был густой от дыма, жареного мяса, мокрой одежды и разгорячённых голосов. В одном углу играли в карты, в другом спорили о ценах на шерсть, у стойки ругалась женщина в чепце, похожем на разъярённую курицу.

– Если это не рай, – сказала Клара, оглядываясь, – то, по крайней мере, его очень честная репетиция.

– Для рая тут слишком много мужиков, – ответила Элеонора.

Томас закашлялся, пытаясь скрыть смех.

Хозяин двора, широкий человек с лицом цвета недопечённого теста, быстро распределял приезжих. Комнаты были либо общие, либо дорогие отдельные. Элеонора уже поняла, что её деньги сейчас нужно беречь как зубы в бедной семье – потеряешь, потом не вырастут. Но оставаться одной среди пьяных мужиков под видом юноши ей хотелось ещё меньше.

Клара спасла ситуацию неожиданно буднично.

– Мы с кузеном возьмём одну комнату, – сказала она хозяину.

Томас поперхнулся.

Элеонора даже не моргнула.

Хозяин окинул их взглядом.

– Кузеном?

– По материнской линии, – невозмутимо ответила Клара. – Он некрасивый, но наш.

– Благодарю, – тихо процедила Элеонора.

– Не за что. Выражение лица у вас и правда не для спокойной ночёвки в общем зале.

Комната им досталась под самой крышей. Узкая, с двумя кроватями, маленьким окном, кувшином воды, тазом и стулом, у которого одна ножка явно когда-то поссорилась с плотником. Здесь пахло холодными простынями, сырыми досками и остатками прошлых жильцов – табаком, мылом и чем-то сладким, почти приторным.

Элеонора закрыла дверь, подождала, пока в коридоре стихнут шаги, и только потом выдохнула по-настоящему.

Клара сняла накидку, стряхнула капли воды и повернулась к ней.

– Ну что ж, кузен. Теперь, может быть, расскажете мне правду? Хотя бы ту её часть, которая не заставит меня пожалеть о добром поступке.

Элеонора молча сняла кепку. Потом стянула куртку. Потом, морщась, принялась распускать тугую перевязку на груди.

Клара смотрела.

Не ахала. Не устраивала сцен. Просто смотрела всё внимательнее.

Когда Элеонора наконец выпрямилась и отбросила волосы назад, Клара только медленно кивнула.

– Я так и думала.

– Это очень обидно или очень приятно?

– Это очень заметно, если ты не круглый дурак.

– Тогда мне сегодня повезло с обществом.

Клара села на край кровати, скрестила руки на груди.

– Итак?

Элеонора подошла к окну, выглянула в мутное стекло на двор, где в темноте шевелились тени лошадей и людей, и решила: достаточно.

Не всё. Но достаточно.

– Меня зовут Элеонора Дэвенпорт, – сказала она. – Я замужем. Или, точнее, числюсь замужем, что, как выяснилось, совсем не одно и то же. Моя тётя умерла и оставила мне ферму. Свекровь и муж хотели подсунуть мне бумаги, после которых я осталась бы ни с чем. Я отказалась. Потом упала с лестницы. Или меня уронили. После этого я решила, что семейная жизнь мне больше не подходит, и уехала к поверенному.

Клара слушала, не перебивая.

Потом медленно произнесла:

– Звучит гораздо интереснее, чем я надеялась.

– Обычно на это месте мне говорят «бедняжка».

– Я не люблю очевидное. К тому же вы не похожи на бедняжку. Скорее на женщину, которая при случае способна выжить в пожаре и устроить разнос пожарным.

Элеонора коротко рассмеялась.

– Очень точное описание.

– А имя?

– Элеонора.

– Настоящее?

– Да.

– А кто выдали себя за мужчину?

– Потому что уехать ночью одной женщине с больной ногой и бумагами за пазухой – это не приключение, это приглашение на похороны.

Клара кивнула.

– Справедливо.

Она встала, подошла ближе.

– И что вы будете делать, когда доедете до поверенного?

Элеонора подумала секунду.

– Сначала сяду. Потом поем. Потом заставлю его прочитать мне всё по завещанию так, чтобы я не захотела убить никого раньше времени. А потом, вероятно, поеду смотреть свою ферму.

– Одну?

– А вы напрашиваетесь?

Клара улыбнулась.

– Пока нет. Но предложение держите открытым. Мне уже нравится эта история.

В дверь внизу кто-то ударил кружкой о стол. Раздался взрыв мужского хохота. Потом – ругань. Потом снова смех. Постоялый двор жил своей шумной, грубой жизнью. А здесь, под крышей, было тесно, холодновато и зато впервые за долгое время не страшно.

Элеонора села на кровать и медленно разула башмаки.

– Чёрт, – пробормотала она.

– Что?

– Я начинаю уважать мужчин только за одно. Они добровольно живут в такой обуви.

Клара прыснула.

– А я думала, за ум.

– Нет. Ума среди них пока замечено меньше.

Они смеялись тихо, почти шёпотом, как смеются люди, которые за день слишком устали, слишком много увидели и потому внезапно особенно ценят возможность просто сидеть в комнате и не бояться каждого скрипа двери.

Потом Клара помогла ей перевязать ногу, и Элеонора впервые за день позволила себе лечь, не готовая в любой момент бежать.

Перед тем как погасить свечу, она ещё раз проверила бумаги под подушкой.

Завещание.

Письмо Белла.

Дневник Беатрис.

Имя.

Элеонора.

Да.

Теперь уже без сомнений.

Снаружи дождь всё ещё шёл. Внизу кто-то запел пьяным голосом. Клара на соседней кровати тихо шуршала платьем, устраиваясь поудобнее.

– Элеонора? – шёпотом позвала она в темноте.

– Что?

– Если завтра в дилижансе к нам опять пристанет какой-нибудь болван, можно я сама скажу, что вы мой жених?

Элеонора улыбнулась в подушку.

– Можно. Но только если пообещаете выбрать мне лицо получше.

– Это уже будет не историческая проза, а чистая фантастика.

И в темноте, под дождём, в чужом веке, на постоялом дворе, где пахло сыростью и пивом, Элеонора впервые за всё это безумное время уснула не как жертва, а как женщина, у которой впереди ещё будет что отвоёвывать.