Текст книги "Не на ту напали (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 15.

Глава 15

Утро было тёплым.

Не жарким – до настоящего лета ещё оставалось время, – но уже таким, когда окна открывают не потому, что в доме душно, а потому, что воздух снаружи вкуснее воздуха внутри.

Элеонора проснулась рано, как привыкла за последние недели, но в этот раз не вскочила сразу.

Полежала.

На спине.

С открытыми глазами.

Смотрела в потолок, по которому солнце медленно ползло золотым прямоугольником, и прислушивалась.

Дом больше не скрипел настороженно.

Он жил.

Где-то внизу хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору. С улицы доносился далёкий стук – кто-то уже работал у сарая. Пахло льняными простынями, утренней прохладой из окна, чуть-чуть лавандой и яблоневой корой.

Её дом.

Эта мысль по-прежнему приходила не сразу, а как будто осторожно ступала внутрь и каждый раз усаживалась чуть увереннее.

Её дом.

Её ферма.

Её люди.

Её утро.

Элеонора медленно села, опустила ноги на пол и поморщилась только по привычке. Нога ещё напоминала о себе, особенно в сырую погоду, но уже не властвовала над ней. Она прожила достаточно, чтобы понимать: тело не забывает сразу. Но и оно, упрямое, тоже постепенно признаёт новую хозяйку.

На стуле у окна лежало платье – не траурно-унылое, как в доме Августы, а спокойное, тёмно-зелёное, с хорошим кроем и таким лифом, который не стыдно носить женщине с прямой спиной. Рядом – жакет для работы, уже чуть испачканный у рукава мукой и землёй. На подоконнике стояла чашка, накрытая блюдцем.

Фиби.

Только она могла принести чай так, будто оказывает милость королевскому двору, а не хозяйке дома.

Элеонора взяла чашку, отпила и закрыла глаза.

– Вот ведь упрямая женщина, – пробормотала она тихо. – Когда хочет, варит как ангел.

– Я всё слышу, мэм! – раздалось снизу.

Элеонора невольно улыбнулась.

– Тогда слышьте и дальше, Фиби!

– И слышу! И вам давно пора встать!

– Уже встаю!

– Нет, вы отвечаете! Это не одно и то же!

Элеонора засмеялась.

По-настоящему.

Не язвительно.

Не как оружием.

Просто засмеялась.

И от этого вдруг стало так легко, что захотелось распахнуть окна шире.

Она быстро оделась, прибрала волосы, посмотрела на своё отражение в зеркале. Лицо всё ещё было не тем, которое она знала всю жизнь, но теперь чужим не казалось. Глаза стали другими. Исчезла зажатость, которую она впервые увидела в этом лице, очнувшись в чужой постели. Исчезла мольба, ожидание, привычка заранее втягивать голову в плечи.

Осталась женщина.

Уставшая иногда.

Раздражительная нередко.

Саркастичная почти всегда.

Но – живая.

Она спустилась вниз.

Дом пах хлебом, дымом, свежим маслом и чем-то яблочным. На кухне уже шло движение. Фиби стояла у стола и резала зелень с таким видом, будто у неё личная вражда ко всему, что растёт. Клара сидела на широком подоконнике, поджав под себя ногу, жевала кусок хлеба и что-то быстро записывала в тетрадь. Том возился у буфета, а Джеб снаружи кричал кому-то насчёт бочки.

– Доброе утро, – сказала Элеонора.

Фиби кивнула, не отрываясь от ножа.

– Для кого как.

Клара подняла голову и расплылась в улыбке.

– А-а, вот и наша землевладелица. Поздравляю, ты проспала самый интересный скандал утра.

Элеонора села за стол.

– Очень надеюсь, что вы с Фиби снова делили территорию.

– Хуже, – сказала Клара трагическим голосом. – Ко мне приехал пакет из города.

– И это скандал?

– Если внутри статья о тебе на две колонки – да.

Элеонора протянула руку.

Клара выдержала паузу, как актриса, которая знает цену своему выходу, и передала сложенный лист.

Чернила уже подсохли, но ещё пахли типографией. Бумага была грубоватой, газетной. Заголовок занимал почти половину полосы.

«Ферма у побережья: как одна наследница превратила скандал в хозяйство».

Элеонора невольно подняла брови.

– Скромно.

– Я старалась, – ответила Клара, сияя.

– Ты врёшь даже с утра. Ты наслаждалась.

– Да. Но красиво.

Элеонора читала молча.

Клара писала хорошо. Стерва. Очень хорошо.

Не сопливо, не назидательно, не как благочестивая дурочка, случайно дорвавшаяся до печатного станка. Живо. С болью там, где нужно. С юмором там, где иначе было бы липко. Со злостью ровно в той дозе, в какой правда не становится криком.

Там было о доме.

О бегстве.

О том, что наследство – это не подарок, а тяжёлая работа.

О ферме, где «снова научились стучать молотки и смеяться за ужином».

О женщинах, которых недооценивают ровно до того момента, пока они не начинают распоряжаться деньгами, землёй и собственной судьбой.

О приюте – аккуратно, без дешёвой жалости, но с такой ясностью, что у Элеоноры даже кольнуло в груди.

И о ней.

Не как о жертве.

Не как о прекрасной мученице.

А как о женщине, которая, по выражению Клары, «смотрит на проблемы так, будто они сами виноваты, что попались ей на дороге».

Элеонора опустила газету и посмотрела на подругу.

– Ты это серьёзно напечатала?

– Конечно.

– Меня теперь будут бояться.

– Я на это надеялась.

Фиби хмыкнула.

– И правильно. Пользы будет больше.

Том, красный до ушей, признался:

– Я уже прочитал кусок… там про чай очень смешно.

Фиби резко повернулась к нему.

– Что там про чай?

Клара невинно подняла глаза к потолку.

– Ничего особенно ужасного. Всего лишь культурно зафиксировано, что в начале этой истории чай в доме был тяжёлой трагедией.

– Дай сюда, – потребовала Фиби.

Клара, хохоча, отдала газету.

Элеонора тем временем налила себе ещё чаю и посмотрела в окно. Во дворе уже стояли две новые бочки, на сарае чернели свежие доски, а у яблонь кто-то поставил подпорки. Всё это пока было ещё немного кривоватым, неидеальным, но живым. Уже не руины, а процесс.

– Он приедет к обеду, – как бы между прочим сказала Клара.

Элеонора медленно поставила чашку.

– Кто?

– Какая ты сегодня искренняя. Конечно, Натаниэль.

Фиби, читавшая газету, не отрываясь от строки, произнесла:

– Хорошее имя. Надменное.

– Фиби, – сказала Элеонора с опасной мягкостью.

– А что? Я просто наблюдаю.

Клара театрально приложила ладонь к груди.

– Господи, у нас в доме эпидемия. Сначала я, теперь Фиби. Скоро Том начнёт давать советы о любви.

Том подавился куском хлеба.

– Я? Нет, мэм!

– Вот и хорошо, – сказала Элеонора. – Потому что если кто-то ещё сегодня вздумает обсуждать мою личную жизнь, я всех отправлю чистить курятник.

Джеб вошёл как раз на этом месте и остановился в дверях.

– Кого чистить?

Клара согнулась от хохота.

– Всё, – сказала она сквозь смех. – Я хочу жить здесь вечно.

– Не искушай судьбу, – отрезала Элеонора, но сама уже улыбалась.

К полудню дом и двор окончательно вошли в ритм. Кто-то носил воду. Кто-то перебирал яблоки из старого погреба. Фиби гоняла всех с кухни, как военачальник гоняет плохо обученных солдат. Клара отправилась с Томом в нижний сарай проверить, сколько там старой тары и можно ли из неё сделать что-то полезное. Джеб чинил ограду у сада. Воздух дрожал от звуков, запахов, движения.

Элеонора шла между всем этим и чувствовала, что ферма отвечает ей.

Не словами. Не чудом. А самым правильным способом – через результат.

Где-то дверь теперь закрывалась как положено.

Где-то из-под старого хлама уже выглядывал чистый стол.

Где-то с земли подняли то, на что раньше только смотрели и вздыхали.

Натаниэль появился именно тогда, когда она стояла у северного сарая и спорила с Коулом насчёт новой задвижки.

– Если вы сделаете её ещё толще, – говорила Элеонора, – мне потом придётся объяснять, зачем я укрепила сарай так, будто в нём не овцы, а сокровища короны.

– Зато не взломают, – невозмутимо буркнул Коул.

– Коул, вы мыслите как человек, которому по душе чрезмерные меры.

– Это и есть кузнечное ремесло, мэм. Либо крепко, либо зря.

Натаниэль остановился рядом.

– Он прав.

Элеонора повернулась.

И всё.

Ей хватило одного взгляда, чтобы день стал другим.

Он был без сюртука, только в тёмном жилете и светлой рубашке, с чуть растрёпанными от ветра волосами и тем выражением лица, которое у него появлялось только здесь – не в городе, не в конторе, а на ферме. Более живым. Менее холодным. Как будто здесь он тоже переставал играть роль и становился просто человеком.

Очень, очень неприятно красивым человеком.

– Вы всегда появляетесь в тот момент, когда мне не хватает последнего аргумента? – спросила она.

– Я стараюсь быть полезным, – ответил он.

Коул тихо хмыкнул и отошёл сам. Старый интриган прекрасно понимал, когда людям надо оставить пространство, даже если сами они пока делают вид, что им оно не нужно.

– Вы привезли что-то важное? – спросила Элеонора.

– Да.

– Бумаги?

– Их тоже.

Он протянул ей небольшой конверт и связку книг.

– Это счета по материалам, подтверждение по приюту и… – Он сделал едва заметную паузу. – Окончательное подтверждение развода.

Она взяла бумаги.

На секунду мир стал очень тихим.

Не потому, что вокруг перестали стучать и говорить. Просто эти звуки ушли куда-то вдаль. Осталась только бумага у неё в руках. Чёткие строки. Подписи. Печати.

Свободна.

Окончательно.

Не в мыслях.

Не в словах.

На бумаге.

На самом ненадёжном и самом нужном языке мира – юридическом.

Она опустила глаза.

Потом подняла их на него.

– Всё?

– Всё, – сказал он тихо.

Она стояла неподвижно ещё секунду, другую, потом вдруг выдохнула и рассмеялась. Коротко. Почти удивлённо.

– Что? – спросил он.

– Ничего. Просто… я всё ждала, что где-то вылезет ещё одна подпись, ещё один запрет, ещё один крючок, на котором меня попытаются повесить обратно.

– Не вылезет.

– Откуда вы знаете?

Он посмотрел на неё так, будто даже этот вопрос был лишним.

– Потому что я всё проверил.

И вот это, сказанное без позы, без драматизма, без «я ради вас» – просто как факт, – ударило куда сильнее любых красивых слов.

Элеонора отвела взгляд первой.

– Спасибо, – сказала она тихо.

– Пожалуйста.

Пауза.

Ветер прошёл по двору, тронул её волосы, тронул край его рукава.

– Что ещё? – спросила она, уже справившись с голосом.

– Августа уехала к сестре в Бат. Генри остался в городе. Пьёт и, судя по рассказам, пытается делать вид, что это он всех оставил, а не его.

Элеонора усмехнулась.

– Бедный мальчик.

– Вы не жалеете его?

– Нет.

– Совсем?

Она подумала.

Честно.

И покачала головой.

– Нет. Я слишком хорошо помню, каково быть рядом с мужчиной, который любит только собственное отражение и мнение матери. Это не тот тип людей, по которым потом вздыхают. Это тот тип, после которого проветривают комнаты.

Натаниэль засмеялся.

И этот смех, тихий, настоящий, ей нравился всё больше.

– Что? – спросила она.

– Вы удивительно беспощадны.

– Зато честна.

– Да.

Пауза.

– А что с настоятельницей? – спросила она.

– Уехала. Не в монастырь, если вас это тревожит. В маленький дом под надзором епархии. Шансов вернуться к руководству у неё нет.

Элеонора кивнула.

Хорошо.

Вот и всё.

Это слово снова прозвучало внутри. Не как точка. Как выдох.

Хорошо.

Он смотрел на неё. Так внимательно, что у неё снова возникло то самое чувство – когда хочется одновременно и остаться в этом взгляде подольше, и немедленно бросить в человека чем-нибудь острым для самообороны.

– Перестаньте, – сказала она.

– Что?

– Смотреть так, будто собираетесь решить за меня, что я чувствую.

Он не отвёл глаз.

– А вы не чувствуете?

Она очень медленно улыбнулась.

– Вот за это вас и хочется временами отправить чинить крышу молча.

– Я бы пошёл. Но вы всё равно пришли бы проверить.

– Потому что я не доверяю хорошо одетым мужчинам с инициативой.

– А плохо одетым?

– Плохо одетые мужчины обычно доверия заслуживают ещё меньше.

Он склонил голову.

– Значит, у меня мало шансов.

– Напротив. У вас была возможность показать себя в работе. Это почти чудо.

Клара появилась именно в этот момент, как будто в этом доме у неё был особый нюх на всё интересное.

– Я очень надеюсь, что вы оба тут обсуждали не только балки и счета, – сказала она, подходя ближе.

Элеонора даже не вздрогнула.

– Мы обсуждали свободу.

Клара замерла.

Посмотрела на бумаги в её руках.

Потом на лицо подруги.

И вдруг просияла так, что её можно было использовать вместо дополнительной лампы.

– Всё?

Элеонора кивнула.

Клара взвизгнула.

Не изящно.

Не благородно.

Совершенно по-живому.

И тут же обняла её так резко, что Элеонора чуть не уронила бумаги.

– Осторожнее! – возмутилась она. – Это, между прочим, мои юридические победы, а не поднос с пирогами!

– Я так счастлива, что готова целовать даже печати!

– Это уже лишнее.

Клара отступила, схватила её за руки и вдруг стала совершенно серьёзной.

– Всё, Элеонора. Всё. Теперь ты правда свободна.

И в её голосе не было ни шутки, ни театра, ни журналистского азарта.

Только правда.

Элеонора посмотрела на неё.

Потом на бумаги.

Потом на дом, на сарай, на яблони, на людей, которые работали во дворе.

И только теперь, именно теперь, после всех подписей, поездок, стуков, унижений, драки за землю и за себя, до неё дошло окончательно.

Свободна.

Она не заплакала.

Не дрогнула красиво.

Не приложила руку к сердцу, как полагается приличной героине из плохой книги.

Она просто вдруг закрыла глаза и выдохнула так глубоко, будто из груди вынули долгий, ржавый гвоздь.

А когда открыла – Натаниэль стоял всё так же рядом.

И смотрел так, будто видел этот момент не как красивую сцену.

А как то, ради чего стоило приехать на эту проклятую ферму и вмешаться в чужую историю.

Клара, конечно, это заметила первой.

– О, – сказала она почти благоговейно. – Всё. Я вам мешаю.

– Ты всегда мешаешь, – автоматически ответила Элеонора.

– Но сейчас особенно сладко. Так что я уйду. Фиби! – крикнула она в сторону дома. – Если через полчаса никто не вернётся, я ничего не знаю!

– Я и не спрашиваю! – рявкнула Фиби из кухни.

Клара исчезла с такой скоростью, будто боялась пропустить собственное великодушие.

Элеонора осталась стоять с бумагами в руке.

Натаниэль протянул руку.

– Давайте сюда. Вы сейчас их сомнёте.

Она даже не заметила, что держит листы слишком крепко.

Отдала.

Он аккуратно сложил их, вложил обратно в конверт и протянул ей.

– Спасибо, – сказала она снова.

– Вы уже благодарили.

– Возможно, я сегодня щедра.

– Тогда мне стоит пользоваться случаем.

Он подошёл ближе.

Теперь уже совсем близко.

Без игры.

Без привычной колкости.

И это оказалось куда опаснее, чем все их пикировки.

– Ну? – спросил он тихо.

– Что – ну?

– Вы свободны.

Она подняла подбородок.

– Да.

– И что вы собираетесь с этим делать?

Она смотрела ему прямо в глаза.

Ледяные? Нет. Не сейчас. Сейчас в них было слишком много тепла, слишком много жизни, чтобы называть их холодными.

– Сначала, – сказала она, – заставлю Фиби испечь пирог.

– Очень разумный план.

– Потом закончить крышу.

– Тоже хорошо.

– Потом, возможно, наконец-то сесть и час ни с кем не разговаривать.

– А потом?

Вот теперь голос у него стал тише.

Гораздо тише.

Она поняла, что именно он спрашивает.

И не отвела взгляда.

– А потом, – сказала она медленно, – я, возможно, подумаю, что делать с мужчиной, который слишком долго и слишком уверенно ходит по моей ферме, как будто у него здесь особые права.

Он улыбнулся.

Не широко.

Но так, что у неё внутри всё равно стало мягко и опасно.

– И к каким выводам вы уже пришли?

Она сделала шаг ближе сама.

Совсем маленький.

– К тем, что он полезный.

– Это всё?

– Нет.

– Уже лучше.

– И раздражающе самоуверенный.

– Это вообще комплимент.

– И… – Она прищурилась. – Удивительно упрямый.

– Вот теперь вы говорите о вещах, которые мне в себе действительно нравятся.

Она не выдержала и засмеялась.

– Господи, какой вы невозможный.

– Поздно жаловаться.

– Я пока только оцениваю убытки.

– А прибыль?

Она замолчала.

Потому что вот здесь и нужно было бы съязвить, увернуться, отступить, спасти себя шуткой.

Но устала.

Отступать.

Прятаться.

Делать вид, что ей всё равно.

Она положила ладонь ему на грудь – просто чтобы почувствовать, что он настоящий.

Тепло под тканью жилета.

Ровное биение сердца.

Живой мужчина.

Живая она.

Живой день.

– Прибыль, – сказала Элеонора тихо, – я ещё считаю.

Он накрыл её ладонь своей.

– Тогда я готов подождать.

– Не слишком долго.

– Это уже угроза или надежда?

– Это здравый смысл.

Он наклонился.

Не резко.

Дал ей возможность отступить.

Она не отступила.

И этот поцелуй уже не был ни вспышкой, ни ошибкой, ни нервным решением после скандала.

Он был медленным.

Тёплым.

Ласковым настолько, что у неё сначала сбилось дыхание, а потом, наоборот, стало легче дышать.

Его пальцы были у неё на шее, у линии волос, потом – на щеке. Бережно. Без спешки. Без желания что-то доказать. Только с этой невозможной, взрослой нежностью, которую она не ждала и к которой явно не была готова.

И именно поэтому так долго не отстранялась.

Когда они всё же разорвали поцелуй, она не сразу открыла глаза.

Просто стояла.

Ладонь у него на груди.

Его рука у неё на талии.

Сад шелестел.

Во дворе кто-то смеялся.

Дом скрипнул дверью.

Мир не исчез.

Но стал тише.

– Это уже не очень похоже на осторожность, – сказал Натаниэль шёпотом.

Элеонора медленно открыла глаза.

– Я никогда не обещала вам осторожности.

– Верно.

– И не надейтесь, что стану мягкой.

– Я бы испугался.

Она чуть улыбнулась.

– Лжёте.

– Да, – спокойно согласился он. – Но только в мелочах.

Она провела пальцами по его вороту, потом вдруг отступила на шаг.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Да. Теперь мы оба понимаем, что происходит. А значит, можно не делать из этого трагедию.

– И что же происходит, мисс Дэвенпорт?

– Не притворяйтесь глупее, чем вы есть.

– Тогда скажите прямо.

Она посмотрела на него долго.

Мужчина в хорошем жилете. Слишком красивые глаза. Слишком спокойное лицо. Руки, которые не лезут туда, куда их не звали. И эта редкая, драгоценная способность быть рядом не сверху, не вместо, а вместе.

– Вы мне нравитесь, – сказала она.

И добавила сразу, жёстче, как будто сглаживать правду всё-таки не умела:

– Но если вы начнёте вести себя как мой бывший муж или как любой мужчина, уверенный, что женщина ему что-то должна только потому, что он произвёл приятное впечатление, я вас лично утоплю в бочке с дождевой водой.

Он смотрел на неё секунду.

Потом вторую.

И вдруг рассмеялся – тихо, с тем самым облегчением, которое бывает у человека, слишком долго ждавшего прямого ответа.

– Как же хорошо, – сказал он.

– Что именно?

– Что вы не умеете признавать чувства без угрозы убийством.

Она тоже засмеялась.

– Это мой стиль.

– Знаю. И, к сожалению, начинаю к нему привязываться.

– Это уже ваша ошибка.

– С удовольствием её совершу.

Из дома донёсся голос Клары:

– Я не подслушиваю! Но если вы там уже признались друг другу в чём-нибудь важном, у Фиби есть пирог и моё терпение заканчивается!

Элеонора закрыла глаза ладонью.

– Она невозможна.

– Она полезна, – напомнил Натаниэль.

– Это не отменяет остального.

– Как и в вашем случае.

Она опустила руку и посмотрела на него.

– Очень смело.

– Я сегодня чувствую себя особенно везучим.

– Не привыкайте.

– Поздно.

Они всё-таки вернулись в дом.

И, конечно, Клара уже сидела за столом с таким видом, будто все её моральные страдания окупились сторицей.

Фиби поставила на стол большой пирог с яблоками, корицей и хрустящей корочкой.

– Я не спрашиваю, – сказала она. – И мне неинтересно. Но если вы оба думаете сидеть с такими лицами и ничего не есть – это будет личным оскорблением кухни.

Элеонора села.

Натаниэль – рядом.

Клара придвинула к себе тетрадь.

– Не смотри на меня так, – сказала Элеонора. – Ничего ты не запишешь.

– Почему? История требует правды.

– История получит пирог. А остальное – нет.

– Жестоко.

Фиби отрезала ей самый маленький кусок.

– За язык, – пояснила она.

Клара ахнула.

Том закашлялся, пытаясь скрыть смех. Даже Джеб отвернулся, и по его плечам было видно: смеётся.

Элеонора смотрела на них и думала, что если бы кто-то когда-то сказал ей, что она будет сидеть в старом доме у моря, с бывшей жизнью за спиной, с новой – под руками, с пирогом на столе, с умной язвой в подругах, с Фиби на кухне и с мужчиной, который спокойно держит ладонь рядом с её ладонью, не хватая, не давя, просто рядом – она бы не поверила.

Но вот оно.

Не сказка.

Не чудо.

Не подарок.

Добытое руками.

Её.

После пирога они вышли в сад уже вдвоём.

Клара, к удивлению всей вселенной, осталась в доме и даже не пошла за ними.

Вечер был мягкий. Не жаркий, но тёплый. Над садом висел золотой свет. Яблони шелестели. Где-то внизу блеяли овцы. Земля после дневного тепла отдавала запахом коры, травы и будущего урожая.

Они шли медленно, не разговаривая сразу.

И это тоже было новым.

Раньше между ними почти всё время стояли слова. Острые, нужные, спасительные.

Сейчас можно было молчать.

У старой сливы Элеонора остановилась.

– Я думала, – сказала она тихо, – что когда всё закончится, я почувствую облегчение. Просто облегчение. А чувствую… странно.

– Как?

Она задумалась.

– Как будто мне снова двадцать, и при этом впервые за всю жизнь сорок. И оба возраста спорят, что со всем этим делать.

Натаниэль улыбнулся.

– Мне нравится это объяснение.

– А мне – нет.

– Почему?

– Потому что я взрослая женщина. Мне положено быть разумной.

– Вы и есть разумная.

Она посмотрела на него.

– Я только что призналась вам в чувствах и почти не жалею. Это уже вызывает вопросы.

– Почти?

– Не зазнавайтесь.

Он остановился ближе.

– Я и не собирался.

– Лжёте.

– Да.

Она улыбнулась.

И на этот раз, когда он её поцеловал, сама потянулась навстречу.

Мягко.

Спокойно.

Без спешки.

Без нужды что-то немедленно доказать.

Так, как бывает между людьми, которые слишком долго жили в броне и вдруг поняли, что им впервые не хочется в ней спать.

Его ладонь лежала у неё на спине. Её пальцы – у него в волосах. Воздух пах яблонями, землёй и тёплой древесиной дома.

Она отстранилась первой, только чтобы положить голову ему на плечо.

И осталась так.

Не прячась.

Не объясняя.

Просто потому, что это было правильно.

– Вот теперь, – сказала она тихо, – я, кажется, действительно дома.

Он обнял её крепче.

– Да.

Пауза.

– Натаниэль?

– Мм?

– Если ты когда-нибудь решишь стать самодовольным, я тебя предупреждала.

Он тихо рассмеялся.

– А если я решу остаться?

Она подняла голову.

Посмотрела на него.

Прямо.

Без страха.

– Тогда останься.

И, наверное, именно в этой простой фразе было больше любви, чем во всём, что она когда-либо слышала от мужчин раньше.

Потому что здесь не было красивого обещания.

Только выбор.

Её.

И его.

Дом за их спинами тихо светился окнами.

Внутри Клара наверняка уже писала новые заметки, Фиби ворчала на тесто и на всех сразу, Том с Джебом закрывали сарай.

А они стояли в саду, в сумерках, среди яблонь и запаха земли, и впервые за долгое время у Элеоноры не было желания бежать.

Только жить.