Текст книги "Не на ту напали (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

– И всё это время я была… такой? – спросила она, подыскивая слово.

Марта сжала губы.

– Тихой.

Очень вежливое слово. На самом деле, судя по всему, Элеонора была запуганной до состояния коврика у двери.

Они дошли до узкой двери в конце коридора. Марта открыла её, и перед Никой оказалась гардеробная.

Комната была небольшая, с одним высоким окном, затянутым мутноватым стеклом. Вечерний свет ложился на тёмное дерево шкафов, на сложенные стопками покрывала, на коробки, на две дорожные сумки, задвинутые в угол. Отсюда пахло тканью, лавандовыми саше и чем-то затхлым, как пахнут места, где вещи долго лежат без движения.

Ника остановилась на пороге.

Её охватило странное чувство. Не память – пока нет. Но нечто похожее на отголосок чужой жизни: здесь Элеонора пряталась. Здесь молчала. Здесь, возможно, плакала так тихо, чтобы никто не услышал. Ника не любила сентиментальности, но от этой мысли у неё внутри что-то неприятно сжалось.

– Здесь ваши вещи, госпожа, – сказала Марта.

Ника подошла к ближайшему шкафу, открыла дверцу.

Платья.

Тёмные, скромные, добротные, но без намёка на радость. Серый, коричневый, тёмно-синий. Ника провела пальцами по рукаву одного из них. Шерсть. Хорошая. Но фасон – как будто человека заранее решили спрятать.

– Господи, – пробормотала она. – Меня одевали как вдову при живом муже.

Марта тихо кашлянула. Видимо, не поняла, но интонация ей понравилась.

Ника открыла второй шкаф.

Внизу стояли ботинки – крепкие, тяжёлые, не новые. Сверху – коробка с лентами. Почти все тёмные. На полке – шляпки. Одна даже была симпатичной, если бы не унылое перо цвета умершей вороны.

– Это что, всё моё? – спросила она.

– Да, госпожа.

– Меня кто-то очень не любил.

Марта промолчала. Молчание тоже было ответом.

Ника прошла дальше. В углу стояла узкая кушетка, на ней – две подушки и сложенное покрывало. На спинке висел старенький домашний жакет. На маленьком столике у окна лежала шкатулка. Ника открыла её.

Нитки.

Иголки.

Пара пуговиц.

Ножницы.

Она подняла глаза.

– Я шью?

– Немного, госпожа. И… вышиваете иногда.

Интересно. Значит, руки у Элеоноры тоже искали, чем заняться, пока голова пыталась не сойти с ума.

Ника поставила шкатулку обратно и медленно села на кушетку. Нога начинала гудеть. Но останавливаться она не собиралась.

– Марта, – сказала она негромко, – расскажи мне про тётю.

Девушка застыла.

Вот как. Попала снова.

– Про какую тётю, госпожа?

– Не знаю, – ответила Ника, внимательно следя за её лицом. – Давай ты мне расскажешь, а я сделаю вид, что спросила именно про ту.

Марта совсем растерялась.

– Я… я не понимаю…

– Зато я начинаю. Кто-то хотел, чтобы я что-то подписала. Кто-то сделал так, что я полетела с лестницы. Кто-то считает, что я должна молчать и лежать. И при этом, я готова спорить, есть ещё деньги. Или имущество. Или и то и другое. Потому что за просто так людей не спихивают.

Марта смотрела на неё как на ведьму.

Ника усмехнулась.

– Расслабься. В моём времени таких называют женщинами с опытом, а не колдуньями.

Конечно, про время Марта ничего не поняла. Но последнее слово – «опыт» – будто позволило ей выдохнуть.

– У вас… была тётя, госпожа, – шёпотом сказала она. – Мисс Беатрис. Она жила отдельно. В деревне, ближе к побережью. Я её не видела, только слышала. Прошлой зимой пришло письмо. Потом ещё одно. Госпожа Августа велела вам не отвечать.

Ника медленно улыбнулась.

Вот вы и попались, дорогие мои.

– А я?

– Вы… написали одно письмо тайком. Я относила.

Ника посмотрела на неё с новым интересом.

– Так, значит, ты умеешь быть полезной.

Марта вспыхнула.

– Я просто… мне было жаль вас, госпожа.

Вот теперь Ника окончательно перестала видеть в ней только перепуганную служанку. Жалость – опасное чувство в таких домах. За него платят дорого. Значит, у Марты есть не только страх, но и хребет.

– И что было потом? – спросила Ника.

– Потом тётя заболела. Потом… – Марта сглотнула. – Потом пришёл поверенный. А после… вас позвали подписать бумаги. И вы отказались. А через два дня вы упали.

Ника опустила взгляд на свои руки. Чужие, тонкие, с синяком у запястья. Да. Всё складывалось. Некрасиво, грубо, но вполне по-человечески.

– Поверенный приходил сюда?

– Да, госпожа.

– И что за бумаги?

– Я не знаю. Честно. Но госпожа Августа была очень недовольна. Она кричала на господина Генри. Потом они оба долго говорили у неё в комнате. А наутро вас позвали.

Ника кивнула.

Потом подняла голову и оглядела гардеробную ещё раз. Вещи, полки, подушки на кушетке, коробки. Что-то здесь было. Не обязательно сейчас, не обязательно очевидное, но было. Она чувствовала это почти телом – так же, как когда заходила в захламлённую квартиру и с первого взгляда понимала, где у хозяев лежат документы, где спрятаны деньги, а где мусор с характером.

– Марта, – сказала она, – закрой дверь.

Девушка подчинилась.

Ника медленно встала и, морщась от боли, подошла к подушкам на кушетке. Взяла одну, потом вторую. Обычные на вид. Плотные. Тяжёлые.

Очень тяжёлые.

Она замерла.

Пощупала шов пальцами.

На одной стороне ткань была чуть грубее. Словно распарывали и потом зашивали заново.

У Ники внутри всё похолодело уже не от страха, а от той самой охотничьей радости, когда под пальцами наконец нащупываешь правильную нить.

– Ножницы, – сказала она тихо.

Марта тут же подала из шкатулки.

Ника вставила кончик в шов.

– Госпожа… – выдохнула девушка.

– Молчи.

Нитка поддалась.

Ещё.

И ещё.

Пальцы дрожали не от слабости, а от предвкушения. Она раскрыла край подушки, сунула руку внутрь – между перьями нащупала что-то жёсткое, завёрнутое в ткань.

Вытащила.

Небольшой свёрток, обёрнутый старым батистовым носовым платком. Внутри – тонкая тетрадь в выцветшей обложке, несколько сложенных писем и маленький ключ.

Ника смотрела на находку и чувствовала, как по спине медленно, приятно бегут мурашки.

– Ну здравствуй, тётя Беатрис, – пробормотала она.

Марта прижала ладонь ко рту.

– Госпожа…

– Да. Теперь я, кажется, тоже очень недовольна вашей госпожой Августой.

Она открыла первое письмо.

Почерк был чёткий, старомодный, с изящными длинными хвостиками букв.

«Моя дорогая Элли, если это письмо дошло до тебя не через руки твоей свекрови, значит, в доме у тебя всё же есть хотя бы один честный человек…»

Ника медленно выдохнула.

Элли.

Значит, Элеонору хотя бы кто-то называл по-человечески.

Она бегло просмотрела строки. Беатрис писала о своём здоровье, о том, что дела идут неважно, о ферме, которую хотят купить за бесценок соседи, о том, что «тебе, дитя, следует научиться не кланяться тем, кто питается твоим страхом». В последнем письме были почти прямые указания: если с ней, Беатрис, что-то случится, Элеонора должна доверять только мистеру Реймонду Беллу и никому больше. И ни в коем случае не подписывать бумаг, составленных в доме свекрови, не прочтя её дневника.

Дневника.

Вот он.

Ника провела ладонью по обложке. Тёплая. Потёртая. Живая.

– Марта, – сказала она, не отрывая взгляда от тетради, – если в этом доме кто-то ещё полезет на меня с бумагами, я, боюсь, стану очень плохой женой.

Марта вдруг тихо, нервно хихикнула.

Это был первый раз, когда она позволила себе что-то похожее на смех при ней.

Ника подняла голову и посмотрела на девушку. Та тут же испугалась своей дерзости, но в глазах у неё уже светилось что-то новое. Не только страх.

– Ну вот, – сказала Ника. – Начинается нормальная жизнь.

Она открыла дневник.

И поняла, что назад дороги уже нет.

Глава 3.

Глава 3

Элеонора долго сидела на узкой кушетке в гардеробной, держа на коленях тонкую тетрадь в потёртой обложке и не открывая её.

За окном уже густел вечер. Мутное стекло будто съедало свет, оставляя в комнате сероватый полумрак. В этом полумраке особенно чётко проступали мелочи: тёмный шов на распоротой подушке, облачко выбившихся перьев на покрывале, матовый блеск ножниц на столике, узкая рука Марты, вцепившаяся в край собственного фартука.

Надо было радоваться. Надо было сразу читать, хвататься за письма, за ключ, за любую подсказку, которая могла вытянуть её из этого дома.

Но Элеонора – теперь уже Элеонора, и это имя ей предстояло проглотить до конца, без остатка, – сидела и вдруг очень ясно чувствовала не только свою злость, но и чужую жизнь, чужую тишину, чужой страх.

Здесь, в этой крохотной комнате, та другая женщина прятала письма в подушке.

Не в секретере. Не в шкатулке под замком. Не под половицей.

В подушке.

Потому что у неё не было места, которое принадлежало бы ей по-настоящему.

Потому что даже гардеробная, где висели её платья, была не её крепостью, а лишь норой, куда позволяли заползти и помолчать.

Элеонора провела большим пальцем по краю тетради и тихо сказала:

– Бедная ты дурочка.

Марта вздрогнула.

– Госпожа?..

– Не ты, – ответила она. – Другая.

Марта ничего не сказала, но в её глазах мелькнуло понимание. Или ей просто хотелось понимать. В таких домах служанки учатся угадывать по полувздоху, по положению плеч, по тому, как хозяйка закрывает ладонью чашку.

Элеонора наконец раскрыла дневник.

Почерк тётушки Беатрис был ровным, уверенным, без жеманства. Не тот почерк, который учат выводить в пансионе для красоты, а тот, которым пишут люди, привыкшие считать деньги, расписывать расходы, давать поручения и не просить за это прощения.

«Если ты читаешь это, милая Элли, значит, либо я умерла, либо твоя свекровь оказалась не так всесильна, как о себе думает. Во втором случае я, пожалуй, даже не против умереть в хорошем настроении».

Элеонора хмыкнула.

– Уже люблю эту женщину.

Марта заморгала.

– Простите?

– Ничего. Просто впервые за весь день вижу здравый ум.

Она читала быстро, но не поверхностно. Так читают договор, который может спасти жизнь, или переписку, в которой бывший муж вдруг внезапно становится бывшим уже окончательно. В дневнике Беатрис не было слащавости. Ни одной фразы о нежной племяннице, ни одного слова про судьбу и женское смирение. Там были факты.

Ферма под Брайар-Хилл, к северу от маленького прибрежного городка Уэстмор. Несколько пастбищ. Старый каменный дом. Сад с яблонями и грушами. Коровник, который переделали под овчарню. Пять хороших маток, два старых барана, пара молодых ягнят. Козы – особая гордость тётушки, «белые длинношёрстные дуры, капризные как актрисы и вонючие как мужское самолюбие после отказа».

Элеонора фыркнула так неожиданно, что Марта подпрыгнула.

– Госпожа?..

– Всё в порядке. Продолжай бояться тише.

Она читала дальше.

Беатрис писала, что свекровь Августа дважды пыталась убедить её продать ферму «разумным людям». Что за последние месяцы её всё чаще одолевают «мелкие неприятности, похожие на дурно организованный заговор». Что мистер Реймонд Белл, поверенный из Уэстмора, получил подробные указания по завещанию. Что ферма, дом, часть денежных средств и доходы от продажи шерсти и яблок переходят только Элеоноре, урождённой Дэвенпорт, и никому более. Что муж, его родня, кредиторы мужа и вообще любой, кто попытается действовать через него, не получают ни пенса. Что в случае смерти, отказа или исчезновения Элеоноры имущество должно перейти в ведение приюта святой Агнессы – но лишь при условии, что им будет управлять специальный попечительский совет, а не одна настоятельница.

– Ага… – пробормотала Элеонора. – Значит, тётушка никому не доверяла. Умная женщина.

Но дальше было ещё интереснее.

«Если Августа дотянется до тебя раньше, чем Белл, она попытается подсунуть тебе бумаги на заём под залог моего имущества. Возможно, долг уже заранее обговорён. Не подписывай ничего. Если подпишешь – даже будучи в законном праве, останешься нищей дурой при красивом муже. А красивый муж, как ты уже должна была понять, не заменяет ни мозгов, ни хлеба».

Элеонора медленно подняла глаза от страницы.

Вот уж да.

Прямо в сердце.

В другой жизни она тоже слишком поздно поняла, что красивый мужчина с уверенной улыбкой не становится опорой только потому, что природа не сэкономила на скулах.

Там, в современной жизни, всё было обставлено красивее. Не пощёчины – а холод. Не прямой приказ – а бесконечное невидимое «ты должна понимать». Не свекровь с кружевным воротником – а мама, которая звонила каждый день и уточняла: «Ника, ты ведь не собираешься отрывать моего мальчика от семьи?»

Слова менялись. Суть – нет.

И вот теперь, в чужом теле, в чужом веке, она сидела в гардеробной и почти злилась не на них, а на повторяемость мужского и материнского идиотизма.

– Значит, – сказала она тихо, – история у нас старая. Только интерьер поменяли.

– Госпожа? – снова испуганно пискнула Марта.

– Ничего. Разговариваю с судьбой. Она сегодня особенно тупая.

Она перелистнула несколько страниц, нашла перечень расходов и между строк – ещё одну важную вещь. Беатрис не доверяла банкам не только по капризу. В одной из записей она сухо указывала: «Наличные разделены. Часть у Белла. Часть – дома. Если Элли всё же решится бежать, первым делом пусть ищет не в доме, а в сарае за старой давильней. Но до сарая ей сначала нужно доехать живой».

Живой.

Очень оптимистичная родственница.

Элеонора закрыла дневник и посмотрела на маленький ключ. Не от главного входа, конечно. Тот был тонкий, узкий. Скорее от шкатулки, ящичка или дорожного саквояжа.

– Марта, – тихо сказала она, – где мои чемоданы?

– Вон там, госпожа.

В углу стояли две дорожные сумки и один старый саквояж. Кожа потёртая, но крепкая. Металлические уголки сбиты. На ручке – потемневшая от времени тесьма.

Элеонора встала, стиснув зубы, и доковыляла до него. Марта тут же подставила плечо, но она только коротко кивнула – не из гордости, а потому что не хотела лишний раз показывать, как болит нога.

Ключ подошёл не сразу. Она покрутила, прислушалась к тугому металлическому щелчку, открыла крышку.

Внутри лежали аккуратно сложенные вещи: пара простых платьев, чулки, нижние юбки, шерстяная шаль, гребень, молитвенник в потёртом переплёте и маленький мешочек с лавандой. Всё это было уложено так, будто хозяйка в любой момент могла сорваться в дорогу. Или мечтала о ней слишком долго.

Элеонора перебирала вещи молча, пальцы быстро двигались, привычно ощупывая швы, подкладку, карманы. На дне саквояжа ткань ложилась неровно. Она провела по ней ладонью и улыбнулась.

– Ну конечно.

Подкладка была прошита вторым слоем.

Марта снова зажала рот ладонью, когда Элеонора взяла ножницы и аккуратно распорола край.

Под тканью лежал пакет документов, перевязанный тесьмой.

Завещание.

Письмо от поверенного Белла.

Ещё два документа, написанные сухим юридическим языком, который она не любила, но уважала за конкретность. Элеонора быстро пробежала глазами главные строки и поняла главное: тётушка сыграла действительно умно. Ни муж, ни свекровь не могли распоряжаться этим имуществом без её, Элеоноры, личного подтверждённого согласия. Даже если бы она захотела взять заём, это должно было оформляться не здесь и не так. Значит, бумага, которую ей пытались подсунуть, была или мошенничеством, или ловко составленной кабалой.

– Вот теперь, – сказала она тихо, – у нас не просто склочные родственнички. У нас прям полноценная шайка.

Она аккуратно завязала бумаги обратно.

– Марта, у тебя хорошая память?

– Я… стараюсь, госпожа.

– Прекрасно. Тогда слушай и запоминай. Если сегодня ночью я исчезну, ты ничего не знаешь. Если тебя будут спрашивать, ты спала. Если тебя будут бить, плачь громче, но не выдумывай. И главное – ты этих бумаг не видела.

Марта смотрела на неё так, будто одновременно хотела поклониться и упасть в обморок.

– Вы… правда хотите уйти?

Элеонора медленно повернула к ней голову.

– Милая, – сказала она, – меня в этом доме пытались обворовать, запугать, а потом, возможно, ещё и убить. У меня нет здесь ни любви, ни уважения, ни нормальной еды, ни приличных платьев. Я не просто хочу уйти. Я очень хочу уйти.

Марта нервно облизнула губы.

– Но куда?

Элеонора подняла завещание и потрясла им.

– К тётушке. Точнее, к тому, что она мне оставила.

– Но у вас нога…

– А у них наглость, – ответила Элеонора. – И что теперь? Кто-то из нас всё равно должен победить.

Она опустилась обратно на кушетку, разложила рядом дневник, письма, бумаги. Нужно было думать быстро. Быстро – но не суетясь.

Если она попытается бежать прямо сейчас, на одной ноге, в платье, без денег, без еды и без понимания дороги – её поймают через полчаса. Значит, нужно взять всё, что можно.

Еду. Тёплую одежду. Что-нибудь мужское или хотя бы неброское. Деньги. И узнать, когда в доме меньше всего шансов столкнуться со свекровью или мужем нос к носу.

– Марта, кто здесь ложится позже всех?

– Госпожа Августа. Иногда ещё господин Генри, если… – она замялась.

– Если пьёт?

Марта опустила глаза.

– Иногда.

Вот и чудесно. Красавчик с дурным характером и привычкой заливать свою ничтожность чем покрепче.

– А где ключи от задней двери?

Марта моргнула.

– У миссис Прайс, экономки.

– А у миссис Прайс где?

– На поясе днём… а ночью в кухонной кладовой, в жестяной коробке.

– Уже теплее.

Она развернула письмо Белла и нашла точный адрес. Уэстмор. До него, судя по примечаниям тётушки, можно было доехать почтовым экипажем из соседнего городка, а до соседнего городка – добраться либо пешком по старой дороге, либо на фермерской телеге, если поймать кого-то из местных у мельницы.

Значит, сначала выбраться из дома. Потом не попасться по дороге. Потом дожить до утра.

Прекрасный план. Не идеальный, но уже похож на план, а не на отчаяние.

Элеонора подняла глаза на Марту.

– Слушай внимательно. Мне нужна еда, которую можно взять руками и не светить по всему дому запахом. Хлеб, сыр, холодное мясо, яблоки – что там у вас есть. Нужна фляга или бутылка. И нужна одежда, в которой я не буду выглядеть как идиотка, сбежавшая из собственной спальни.

– Мужская? – шёпотом спросила Марта.

– Да. Если найдётся. Не парадная. Простая. Чужая, старая, какая угодно.

Марта сглотнула.

– Это опасно…

– Это всё опасно, – спокойно ответила Элеонора. – Но знаешь, что ещё опасно? Лежать здесь и ждать, пока меня снова позовут подписывать что-нибудь красивое.

Она собрала бумаги обратно в пакет и засунула себе под платье, за корсаж. Неприятно, жёстко, но ближе к телу не придумаешь.

Саквояж закрыла и переставила так, чтобы не было видно свежего разреза в подкладке.

Дневник она завернула в старую нижнюю юбку и спрятала в дорожную сумку. Если схватят сразу, хоть не всё будет при ней. Если повезёт – вернётся за остальным позже. А если не повезёт, значит, и дорожная сумка пропадёт не зря.

– Госпожа… – Марта нервно теребила фартук. – А если вас остановят?

– Тогда я сделаю то, что умею лучше всего.

– И что же?

Элеонора усмехнулась.

– Буду разговаривать так, что они сами пожалеют, что меня заметили.

Она не успела додумать дальше, потому что в коридоре раздались шаги.

Не тихие. Не служаночьи.

Уверенные.

Тяжёлые мужские.

Элеонора едва успела бросить ножницы обратно в шкатулку и опустить крышку саквояжа, как дверь распахнулась.

Генри.

Он остановился на пороге, окинул гардеробную взглядом и нахмурился.

На нём уже не было жилета. Рубашка на груди чуть расстёгнута, волосы как будто проведены рукой назад небрежно, но с попыткой остаться красивым даже в раздражении. Вечерний свет, падавший из коридора, ложился на его лицо так выгодно, что любая дурочка могла бы решить, будто перед ней романтический герой. Элеонора же увидела только поджатый рот и привычку смотреть как хозяин на то, что считает своей вещью.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Элеонора подняла на него глаза.

– Поразительно. Меня тоже этот вопрос мучает с самого утра. Но если ты о гардеробной – кажется, роюсь в собственных вещах. Ужасное преступление.

Он вошёл внутрь и закрыл за собой дверь.

Марта побледнела.

Элеонора почувствовала, как та напряглась, но даже не повернула головы.

Генри смотрел на неё внимательно. Уже не с откровенной злостью, как раньше. Теперь в его взгляде было что-то другое – почти настороженность.

– Ты очень изменилась, – сказал он.

– После того как меня чуть не убили? Да. Люди иногда становятся капризными.

– Никто не пытался тебя убить.

– Тогда отлично. Значит, в этом доме просто скользкие лестницы и плохие люди.

Он подошёл ближе.

– Ты ведёшь себя странно.

Элеонора откинулась на спинку кушетки, будто у неё была тысяча удобств, а не чужая нога и ноющий бок.

– А ты повторяешься.

Он молчал несколько секунд.

– Выйди, – коротко бросил он Марте.

Марта дёрнулась.

Элеонора спокойно сказала:

– Останься.

Генри перевёл взгляд на служанку.

– Я сказал: выйди.

И тут Элеонора увидела, как легко страх возвращается в чужое тело. Не в её сознание – нет. В мышцы. В память кожи. От звука мужского приказа спина сама хотела чуть согнуться, подбородок – опуститься.

Ах вот как, Элеонора прежняя. Тебя ломали не только словами.

Она медленно выпрямилась.

– Генри, – сказала она тихо, – не кричи на мою служанку. Ты ещё не заслужил право распоряжаться тем, что мне хотя бы немного помогает.

Он буквально застыл.

Потом его лицо стало жёстче.

– Твою служанку?

– Да. А ты думал, она твоя? Удивительно, сколько всего мужчины готовы присвоить, если им вовремя не дать по рукам.

Он шагнул ближе.

– Ты нарываешься.

– А ты всё надеешься, что угроза заменит тебе личность.

На секунду Элеонора увидела в нём того другого мужчину – из своей прошлой жизни. Не внешне. Внутренне. Та же привычка сначала давить голосом, потом делать шаг ближе, потом говорить про «неблагодарность» и «границы». Та же уверенность, что женщина обязана смягчиться, если мужчина красив и недоволен.

Именно в эту секунду что-то в ней окончательно щёлкнуло.

Ника – с её фирмой, кофе, джинсами, острым языком – не исчезла. Но держаться за это имя внутри стало бессмысленно. Ника осталась там, где пахло хлоркой и дешёвым автоматным кофе. Здесь, перед этим красавчиком с гнильцой, перед свекровью с глазами удава, перед домом, полным тяжёлой старой злобы, ей нужно было другое имя.

Элеонора.

Хорошо.

Пусть будет Элеонора.

Но не та, которую они привыкли ломать.

Она смотрела на Генри и уже не переводила про себя каждую фразу на язык «как бы ответила Ника». Ответ был её собственный. Новый. И в то же время знакомый до злости.

– Знаешь, что самое забавное? – сказала она тихо. – Я смотрю на тебя и понимаю, что мне опять достался красивый мужчина без позвоночника. Это, должно быть, проклятие рода.

Он не понял половины слов, но уловил тон.

– Что ты сказала?

– Что ты очень стараешься выглядеть страшным. Правда. Почти убедительно. Если не замечать, как ты сначала смотришь на мать, прежде чем подумать.

Удар пришёл бы мгновенно, не успей Марта ахнуть.

Генри вскинул руку.

Элеонора поднялась раньше, чем сама успела испугаться. Боль полоснула по ноге, но она всё-таки встала, опираясь на палку, и посмотрела ему в лицо так близко, что он, похоже, не ожидал.

– Только попробуй, – сказала она почти шёпотом. – И я сделаю всё, чтобы в этом доме знали: хозяин бьёт больную жену не от силы, а от того, что мать не научила его держать себя в руках.

Его рука замерла в воздухе.

На лице впервые за всё время мелькнуло не высокомерие, а нечто похожее на растерянность.

Элеонора увидела это – и внутренне усмехнулась.

Прекрасно. Значит, не такой уж он и смелый, когда добыча смотрит в ответ.

Генри медленно опустил руку.

– Ты… не в себе.

– Да ладно? А я-то думала, прозрела.

Он стоял ещё секунду, тяжело дыша, потом резко отвернулся.

– Мать права. У тебя жар и бред.

– Конечно. Всё, что вам неудобно, у женщин сразу жар и бред. Скажи, а если я завтра начну читать договоры вслух, вы позовёте священника или врача?

Он обернулся.

– Какие договоры?

Элеонора молчала.

Пауза была короткой, но плотной. И этого хватило.

Генри резко шагнул к саквояжу.

Марта пискнула.

Элеонора, сама не ожидая от себя такой злости, ударила палкой по крышке раньше, чем он успел коснуться ручки.

Звук вышел звонкий.

Он остановился.

– Не смей, – сказала она.

Очень тихо.

И, наверное, впервые по-настоящему серьёзно.

Лицо Генри изменилось. Он уже не выглядел ни красавчиком, ни хозяином, ни грозным мужем. Только человеком, который внезапно понял, что добыча вооружилась.

– Ты рылась в вещах, – процедил он.

– В своих вещах, – уточнила Элеонора. – Трудно поверить, знаю.

– Ты нашла что-то?

– Нашла здравый смысл. Теперь учусь с ним жить.

Он смотрел на неё долго. Потом вдруг улыбнулся.

Плохо. Нехорошо.

– Осторожнее, Элеонора. Ты думаешь, раз очнулась и начала бросаться словами, всё переменилось? Нет. Ты всё ещё в этом доме. Всё ещё моя жена. Всё ещё зависишь от нас.

Вот. Суть.

Ей даже легче стало.

– А теперь, – сказала она спокойно, – послушай меня ты. Я вижу тебя насквозь. Ты не хозяин. Ты мальчик при своей матери, которому дали красивый подбородок и разрешили играть в мужскую власть. И если думаешь, что этого достаточно, чтобы я снова тебя испугалась – плохие новости. Мне уже попадался такой типаж. Он тоже был уверен, что женщина останется рядом, если у него хорошее лицо и дрянной характер.

Он побледнел. Потом покраснел.

– Ты забываешь, с кем говоришь.

– Нет. Это ты всё время забываешь, с кем.

Элеонора кивнула на дверь.

– А теперь уходи. Или позови мать. Мне уже даже интересно, кого из вас двоих я презираю больше.

Он стоял ещё секунду, будто сам не верил, что его выставляют из комнаты.

Потом развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась так, что задрожал крючок на стене.

Марта обмякла прямо на месте.

– Господи… господи… господи…

– Не надо так часто, – сказала Элеонора, медленно опускаясь обратно на кушетку. – А то он подумает, что ты молишься за него. Не стоит. Это неблагодарная инвестиция.

Марта уставилась на неё круглыми глазами, а потом вдруг прыснула. Сразу испугалась собственного смеха и закрыла рот обеими ладонями.

Элеонора посмотрела на неё и почувствовала почти тёплое удовлетворение.

Страх можно не только ломать. Иногда его достаточно чуть-чуть высмеять.

– Так, – сказала она, переводя дыхание. – У нас мало времени. После такого разговора либо придёт Августа, либо они решат подождать до ночи и сделать что-нибудь особенно умное. Что, кстати, вряд ли у них получится. Поэтому – работа.

Она отдала Марте список.

Хлеб. Сыр. Яблоки. Холодное мясо. Маленький нож, если найдётся. Бутылку воды. Платок. И – если можно – старые брюки и куртку кого-нибудь из работников, не слишком вонючие и не слишком великие.

Марта кивала так быстро, будто от этого зависела не только её судьба, но и спасение империи.

– А обувь? – спросила она.

Элеонора посмотрела на свои ботинки и поморщилась.

– Да. Мужские сапоги, если есть. Или крепкие башмаки. Только не новые. Новые трут.

Марта почти выбежала.

Элеонора осталась одна.

Теперь, когда движение затихло, боль вернулась сразу со всех сторон. Нога ныла тяжёлой тупой волной. Бок тянуло на каждом вдохе. Голова слегка кружилась. Но поверх боли жило совсем другое чувство – ясность.

Она встала, подошла к окну. Мутное стекло искажало двор, но кое-что видно было. Низкое небо. Сырая земля. Чёрные ветки деревьев. Крыша сарая. Кухонное крыльцо. Если выйти задней дверью и обойти дом по тёмной стороне, можно добраться до хозяйственных построек почти незаметно. Дальше – либо садом к изгороди, либо прямо к дороге.

Ей хотелось смеяться.

Вот до чего дошла, Ника… нет, Элеонора.

Ещё неделю назад максимум её авантюрности заключался в том, чтобы купить себе дорогие духи без повода и съесть пирожное в машине, не доезжая до дома.

А теперь она планировала ночной побег из дома в начале века, на одной ноге, в краденых штанах.

Жизнь всё же очень любит юмор. Особенно чёрный.

Она повернулась, взглянула на своё отражение в маленьком зеркале на стене.

Лицо было бледное. Щёка всё ещё чуть краснела после удара. Волосы выбились, лежали тёмными прядями у висков. Глаза – не Никины прежние, но уже и не той Элеоноры, что смотрела на неё утром с зеркала потухшим зверьком.

– Ну что, – сказала она своему отражению, – будем знакомы. Я – Элеонора. И мне, кажется, очень надоело здесь жить.

Она произнесла имя вслух – и почувствовала, как оно ложится на место. Не как чужое. Как рабочее. Как одежда, которую сначала надеваешь нехотя, а потом понимаешь: сидит отлично, если правильно подпоясать.

Дверь тихо скрипнула.

Вернулась Марта.

С лицом заговорщика и свёртком под мышкой.

На руках у неё висела старая коричневая куртка, явно мужская. В другом свёртке – тёмные брюки и рубаха. Под фартуком она прятала хлеб, кусок сыра, яблоки и завёрнутое в ткань холодное мясо.

– Сапоги не нашла, – шёпотом сказала она. – Только башмаки кучера. Они большие, но лучше, чем ваши.

– Ты чудо, – ответила Элеонора.

Марта вспыхнула так, будто ей сделали предложение.

Они переодевались быстро. Элеонора стянула платье, морщась от боли, натянула рубаху, потом брюки. Куртка оказалась тяжёлой, пахла овчиной, конским потом и дымом, но зато скрывала фигуру. Марта туго перемотала ей грудь куском полотна и поверх этого завязала шарф. Волосы убрали под плоскую кепку, найденную в кармане куртки.

Когда всё было закончено, Элеонора снова посмотрела в зеркало и хмыкнула.

– Ну… если в темноте, после двух рюмок и с жалостью к человечеству, за мальчишку я, пожалуй, сойду.

– Госпожа…

– Не госпожа. Если нас кто-то увидит – я твой двоюродный брат с очень неудачной жизнью.

Марта нервно закивала.

Бумаги Элеонора завернула в ткань и пристегнула к поясу под рубахой. Дневник сунула за пазуху. Еду разложила по карманам и маленькому узлу. Башмаки и правда были велики, пришлось набить носы тряпками.

– Ключ, – сказала она.

Марта вынула из кармана связку.

– Украла?

– Взяла… – прошептала девушка, и на лице у неё было такое выражение, будто она только что продала душу дьяволу.

– Горжусь тобой.

Они выждали ещё с полчаса. Самые длинные полчаса вечера.

Где-то внизу хлопали двери. Раздавались шаги. Потом голоса стихли. Дом медленно погружался в ту особую ночную жизнь, когда дневная власть кажется ещё страшнее оттого, что скрип половиц слышен на весь коридор.

Наконец Марта выглянула за дверь, прислушалась и кивнула.

– Сейчас.

Элеонора взяла палку. Потом подумала и отставила.

Нет. С ней она будет слишком заметна. Придётся терпеть.

Первые шаги дались с трудом. Нога горела. Зато адреналин делал своё дело – тело двигалось.

Они шли по заднему коридору, мимо буфетной, мимо лестницы для слуг, вниз, к кухне. Здесь пахло иначе: дрожжевым хлебом, остывшим супом, луком, золой, мокрым деревом, кислым молоком. Живой запах дома, не парадный. В кухне никого не было – только на длинном столе остывали миски, и где-то в углу тихо посапывал кот.

– Он-то хоть умный, – шёпотом сказала Элеонора. – Прячется молча.

Марта чуть не хихикнула, но зажала рот.

Кладовая была за кухней. Жестяная коробка стояла на полке между банками с мукой и мешочками крупы. Марта дрожащими пальцами открыла крышку.